Nevertheless

Макс

Въезжать на парковку Академии Блэквелл ближе к вечеру — странное ощущение. Как будто кто-то обошёл всех и перевернул все часы, вернув их в начало октября, когда всё ещё не скатилось в тартарары. Ладно, конечно, погода по сравнению с октябрём слишком холодная, а солнце висит слишком низко, но я могла бы поддерживать эту иллюзию, если бы очень захотела. Первое, что окончательно разрушило всё это, — охранник у главного входа. Высокий, чисто выбритый и лысый. У него даже есть этот маленький наушник с витым проводом, словно он из Секретной службы или что-то типа того. Вокруг ходят несколько учеников, но никто не идёт туда, куда иду я, — это немного смущает. И всё же не могу представить, чтобы он посмотрел на такую маленькую меня и подумал, что я представляю угрозу. Я подхожу к входу, и он окликает меня. — Извините, мисс, — говорит он. — Мне нужно ваше удостоверение личности. — Э-э, водительские права подойдут? — нервно спрашиваю я. — Я только что приехала. Мне нужно вернуться в свою комнату в общежитии. Он кивает. — Мне просто нужно сверить ваше имя со списком, — он достаёт какие-то скреплённые вместе бумаги, пока я протягиваю ему права. — Максин Колфилд… да, вижу, — он достаёт ключ-карту и открывает главный вход. Это что-то новенькое. Он возвращает мне удостоверение. — Проходите прямо и направо, к кабинету ректора. Там разберутся с вашим допуском. Мой допуск… вот это да. Может, я и была наивна, но я даже не подумала об этом. Если подумать, конечно, они усилили охрану. Оказавшись внутри, я даже замечаю камеру над входной дверью. Но это ненадолго удерживает моё внимание, потому что если просто пойти прямо до конца, а затем налево, то дверь будет именно там. Эта дверь. Она будет где-то на краю моего поля зрения после большинства занятий, каждый раз, когда я буду идти в столовую на обед. И каждый раз, когда мне нужно будет в туалет, конечно же, но я не собираюсь им пользоваться, буду ходить в туалет на втором этаже. И мне всё равно придётся пройти мимо него, чтобы попасть на лестницу. У меня не развилась фобия к туалетам, но этот? Для этого я сделаю исключение. На полу рядом с дверью в кабинет ректора висит табличка — вдруг я каким-то образом заблужусь, следуя инструкциям охранника? «РЕОРИЕНТАЦИЯ» — написано там огромными жирными буквами. Я захожу, а там очередь. Ничего себе. И кто же должен стоять там, прямо передо мной, как не Уоррен. Он смотрит на меня, и его лицо превращается в восклицательный знак. — Срань господня, Макс! Ты вернулась! — он протягивает руки и обнимает меня прежде, чем я успеваю что-либо понять. От него пахнет дезодорантом, а от волос — шампунем. — Привет, Уоррен. — В смысле, мы все вернулись, — говорит он с нервным смехом, отстраняясь и всё время почёсывая шею. — Но я всё же рад тебя видеть. Как дела? — Ну, знаешь, — тихо говорю я, потирая руку. — Тусовалась в Сиэтле. В основном, скучновато, — наверное, из-за ужасного ПТСР, которое разрушило мою жизнь, но я этим не делюсь. — А как у тебя? — То же самое, только в Портленде. Сам не верю, что говорю это, но жаль, что нам не прислали домашнее задание, — он одаривает меня ухмылкой. Я пытаюсь повторить эту ухмылку, хотя и не знаю, насколько хорошо у меня получается. Думаю, если бы меня заставили делать домашнее задание, вдобавок ко всему дерьму, через которое я проходила, мне бы пришёл конец. Либо я бы просто не сделала этого, и блин, куча невыполненных заданий в итоге оказалась бы совсем огромной. Он избегает вопросов о Том Дне, что само по себе проявление деликатности. Но я всё ещё вижу, как вопросы горят в его глазах, готовые вот-вот вырваться из уст. Я радуюсь, когда очередь рассасывается, и наступает его очередь, а затем и моя. Нам выдают брошюры об изменениях в системе безопасности. Ещё дают ключ-карту от входной двери, которая подходит и для общежития, а также ключ от комнаты. Если подумать, мой старый ключ от комнаты, наверное, где-то в старой сумке, в шкафу у нас дома. Упс. Я так и знала, что что-то забыла. К счастью, это неважно, потому что все замки всё равно сменили. Уоррен ждёт меня, и мы вместе идём в общежитие, когда он больше не может сдерживаться. — Так… твоя подруга. Ей лучше? Боже, все знают, что Хлоя — моя подруга… как это получилось? Наверное, Кейт ему рассказала. — Да, она вышла из комы. Она просыпается лишь на несколько мгновений, но идёт на поправку. — Приятно знать, — говорит он, потирая руки. — Насчёт того дня… хочешь поговорить… — Нет, — через силу говорю я, всё моё тело напрягается от нервов. Боже, пусть он заткнётся. Он кивает. — Конечно. Я понимаю, — но этот огонь в его глазах всё ещё горит, когда я смотрю на него, и я знаю, что мне нужно побыстрее уйти. К счастью, мы почти у общежития. — Пожалуй, увидимся позже, — говорит он, маша мне рукой на прощание, пока я поднимаюсь по лестнице. — Да, пока, — безжизненно отвечаю я, быстро поднимаясь, пока он не скрывается из виду. Отлично. Просто отлично. Ещё одна проблема только что навалилась на мою жизнь. Как мне справиться с остальными учениками, которые постоянно будут задавать вопросы? Что делать, если у меня случится паническая атака прямо перед ними или… не дай бог, диссоциативный эпизод? Я помню то время в старшей школе, ещё до того, как мы с Кристен стали настоящими друзьями. Была там одна девчонка, Маккензи, у которой была компания «популярных девчонок». И ей почему-то взбрело в голову, что дергать меня за хвост — самая смешная вещь на свете. Целую неделю у меня болела голова от стресса каждый раз, когда я проходила мимо шкафчиков во время обеденной перемены. Вскоре после этого я сделала новую причёску. Не хочу, чтобы меня дёргали, потому что теперь не могу просто схватить ножницы и отрезать эту проблему. А если Виктория решит вести себя подло? Что я вообще могу сделать? Поэтому открываю дверь в коридор общежития с тревогой и с тяжёлым, нервным вздохом вижу перед собой хаос. Кажется, открыты все двери, кроме моей. Все снуют туда-сюда, а в одну из комнат ведёт удлинитель. Пылесос работает на полную мощность. Я замечаю, как Брук выходит из своей комнаты с тряпкой для пыли, ведром и чистящим средством. Она замечает меня, но, видимо, слишком занята, чтобы обращать на меня внимание. По крайней мере, успокаивает. Как только я дохожу до своей комнаты, отпираю и открываю дверь, то понимаю, в чём причина всего этого переполоха. Комната в точности такая же, как я её оставила, только теперь всё покрыто слоем пыли. Я знаю, что это должно быть моё личное пространство, но… неужели они не могли кого-нибудь позвать, чтобы убраться? Убрать хотя бы самое худшее? Ах да, и моя Лиза совсем засохла. Бедняжка… — Привет, Макс, — раздаётся голос. Я ахаю и оборачиваюсь, потому что голос принадлежит не кому иному, как Кейт — она стоит в дверях, сияя. — Кейт! — восклицаю я, обнимая её. — Мы вернулись. — Вернулись, — её улыбка медленно сменяется хмурым выражением лица, когда она видит мою комнату. — Фу, как же это ужасно. Я злилась на родителей за то, что они упаковали все мои вещи, а теперь забрали всё обратно. Но раз уж всё это осталось, то пылится… тебе нужна помощь? Я провожу пальцем по столу, и оказывается, что, ого, под пылью есть дерево. — Было бы здорово… если тебя это не слишком затруднит. А я могу помочь с твоей комнатой. — Не беспокойся, моя уже убрана. Родители привезли меня сегодня утром и помогли с уборкой. В любом случае, тебе придётся подождать своей очереди за пылесосом, но мы пока можем начать вытирать пыль. Итак, вот чем мы займёмся. Вытиранием пыли. Не совсем то, что я хотела делать в первый день. Моя комната — это такая странная, маленькая капсула времени. У меня всё ещё хранится флешка Уоррена с фильмами. Он, наверное, захочет её вернуть. Интересно, о чём я думала в тот понедельник перед уроками? Понятия не имею… наверное, о чём-то очень обыденном. Через некоторое время заглядывает Дана. — Эй, вам нужен пылесос? — Да, было бы здорово, — говорит Кейт, пока я занята вытиранием пыли со шкафа. — Отлично, я занесу его вам, когда закончу, — говорит Дана, уже почти уходя, но колеблется и смотрит на меня. В её глазах такой же огонь, как и в глазах Уоррена. — Привет, Макс… рада снова тебя видеть. — Спасибо… и тебе тоже, — говорю я, неловко прячась в углу. Кейт стоит на коленях у меня на кровати, аккуратно протирая мой коллаж из фотографий. Она ждёт, пока Дана благополучно уйдёт, прежде чем заговорить. — Тебя тоже тревожит такое внимание? — Что ты имеешь в виду? — вопрос срывается с моих губ, потому что да, внимание тревожит. Но оно ещё и удивляет, Кейт только что прочитала мои мысли. — На меня тоже досталась доля взглядов, — просто говорит она, слегка пожимая плечами, когда я смотрю на неё. — Из-за той истории с Джефферсоном. И ещё было одно видео, которое рассылали… понимаешь, о чём я? Я хмурюсь. — Видео? Она снова пожимает плечами, качая головой. — Это неважно. Но странно, как некоторые настолько напуганы, что едва могут со мной разговаривать, а другие буквально грызут ногти, чтобы не задавать вопросов. — Да… — говорю я и замолкаю. Стоит напомнить себе, что Кейт, как никто другой, знает, через что я прохожу. — Уоррен был как бомба замедленного действия, готовая взорваться. — Похоже, нам стоит обсудить это на следующем чаепитии, — говорит она, подмигивая. К тому времени, как мы заканчиваем уборку, кафетерий открылся, и мы спустились ужинать. Я фактически использовала Кейт как щит, потому что на меня было обращено гораздо больше взглядов, чем я ожидала. Слишком много внимания для такой тихони, как я. Наконец я впервые увидела Викторию Чейз, и она, как обычно, расхаживала со своей свитой. Проходя через школу, я заметила несколько новых плакатов с объявлением победителя конкурса «Герой дня», о котором я совсем забыла. Победила… Виктория. Ну конечно же. Она будет такой невыносимой… Такое облегчение, когда я наконец-то устраиваюсь в своей теперь уже чистой комнате, вдали от любопытных взглядов. Завтра они продолжатся, но мне нужно будет пройти небольшой инструктаж, а потом — выходные. Куча времени для себя и дел. Надо будет съездить в больницу, если получится — чем это ближе, тем страшнее становится.

***

Первая ночь после возвращения в Блэквелл — и, конечно же, мне снится кошмар. Всё моё новое постельное бельё уже испорчено. Неудивительно. Слава богу, я не проснулась от крика… было бы неловко. Головокружение от лекарств всё ещё не проходит, а с утра становится ещё сильнее. Пока я ковыляю в душ, на меня смотрят с недоумением, словно у нас случилось землетрясение, но я слишком устала, чтобы объяснять им, что произошло. Жизнь в общежитии… Я еле привыкла к ней в первый месяц, а теперь, со всеми случившимися переменами, прохожу несколько футов по коридору и это становятся довольно пугающей частью моей повседневной рутины. Придётся спросить у ректора, можно ли мне улучшить комнату, чтобы там была отдельная ванная и душ, а может, и личный дворецкий… Я усмехаюсь про себя, как раз когда Виктория выходит из своей комнаты. Ещё один недоумённый взгляд провожает меня, пока я не закрываю за собой дверь. Единственное, что запланировано на сегодня — это собрание в актовом зале (именно так называют спортзал) в 10 утра. Явка обязательна для всех учеников. Я готова примерно на час раньше, но колеблюсь, хочу ли прийти вовремя или подойти в последнюю минуту. Не знаю, что позволит мне проскользнуть без предупреждения. Поэтому я решаю направиться к Кейт и стучу в дверь, прежде чем общежитие превратится в муравейник. Она открывает дверь, всё ещё в пижаме, и на моём лице появляется довольно ошеломлённое выражение. — О, привет, Макс, — говорит она, зевнув. — Ты рано. — Плохо спала, — говорю я. — Извини, если разбудила. — Нет-нет, всё в порядке, — она вяло оглядывает свою комнату, волосы ниспадают на грудь. — Мне просто нужно принять душ, увидимся позже. — Конечно, просто постучи в мою дверь, когда будешь готова, — я возвращаюсь в свою комнату, чувствуя, как уши немного горят — как-то не хватило смелости спросить её, когда именно выходить. Но пока у меня рядом мой верный щит, всё будет терпимо. Мы отправляемся не рано и не поздно, а точь-в-точь. На самом деле, всё не так уж плохо, хотя Джульет всё же подходит и хвалит мою причёску. Милый жест, если бы не этот огонь, который я вижу в её глазах. Она работает в школьной газете, да? Пожалуй, от неё пока стоит держаться подальше. Как только мы проходим охрану — это теперь неотъемлемая часть Блэквелла — и оказываемся на собрании, всё становится нормально. Людей много, легко влиться в толпу. Есть ещё и вторая половина Блэквелла — парни. Но они не обращают на меня внимания, потому что либо слишком боятся подходить к девушкам, либо слишком заняты своими дружескими кругами и университетскими куртками. Хотя на меня всё равно часто смотрят… думаю, тут уж ничего не поделаешь. Кейт ведёт меня в верхний угол одной из трибун, потому что ей тоже не особо нравится внимание. Я кладу сумку на колени — не знаю почему, просто так чувствую себя спокойнее — и жду начала мероприятия. Вскоре появляются сотрудники школы. В центре спортзала установлена небольшая трибуна с микрофоном. Учителя занимают места на стульях рядом с ней — все лица знакомы, хотя и с двумя заметными изменениями: во-первых, Джефферсона, очевидно, нет, а во-вторых, Кхань Нгуен, наш новый преподаватель фотографии. Я узнала её, потому что изучала её работы. Немного полноватая и невысокая, с угловатым подбородком, из-за которого на фотографиях выглядела очень строгой. Глядя на неё сейчас, непринуждённо беседующую с миссис Грант и вежливо улыбающуюся, она выглядит гораздо более настоящей. — Что думаешь о нашей новой учительнице? — спрашивает Кейт, тоже глядя на неё. — Ты видела её работы? — Довольно неплохие, — говорю я, как будто имею право комментировать работы профессионала. — Определённо заставляют задуматься. Алисса вмешивается в разговор с ряда ниже. — Она слишком любит чёрно-белую гамму. Ну, по крайней мере, я не единственная, кто так думает. Наш разговор зашёл в тупик, когда на трибуну вышел мужчина. На вид ему лет под пятьдесят, у него чёрные волосы и обветренное лицом, усеянное оспой. — Если позволите, попрошу вашего внимания, — говорит он с лёгким акцентом, который я не могу точно определить — британский, наверное. Разговоры среди учеников стихают. — Спасибо. Меня зовут Мориан Робертс. Если вы не в курсе, я новый ректор Академии Блэквелл, сменивший на этом посту достопочтенного Рэймонда Уэллса. От имени школы я хочу поблагодарить его за многолетнюю службу и пожелать ему удачи в будущих начинаниях. Он здесь не для того, чтобы отдать эту «честь», и ученики могут лишь разрозненно аплодировать и недоумённо переглядываться. Это удивительно изящный способ дать ему пинка под зад, хотя я ему особо не сочувствую. По слухам, он слишком много пьет. Новый ректор Робертс не даёт этому неловкому моменту затянуться. — Уверен, вы все горите желанием продолжить учёбу, но нам нужно с разобраться с некоторыми нюансами. Вы все получили брошюру с описанием новых мер безопасности, принятых в кампусе. Пожалуйста, внимательно прочтите её и следуйте инструкциям. Если у вас есть вопросы, вы можете обратиться к преподавателям или прийти ко мне в кабинет. Или же вы можете обратиться к одному из наших новых охранников. Мы все должны работать сообща, чтобы Блэквелл оставался безопасным местом для всех наших учеников. Он представляет двух охранников, стоящих чуть в стороне. Я отчётливо помню, что раньше здесь работал ещё один охранник… Мне кажется, его звали Мейсон, или что-то такое. Но я не замечаю его усов среди охранников. Его либо побрили, либо уволили. Робертс немного рассказал о нашей учебной программе, которая была сжата из-за более плотного расписания. Раздались стоны. — Я также хочу обратиться ко всем вам с просьбой, — говорит он. — Недавние тревожные события, произошедшие в Блэквелле, естественно, являются темой для обсуждения среди вас, но я настоятельно прошу вас помнить, что для некоторых это последнее, о чём они хотят говорить. Им нужно обеспечить уединение и уважение, чтобы они могли сосредоточиться на учёбе. Звук, который я сейчас слышу, — это, должно быть, вытягивание шеи и шелест курток, когда все поворачиваются ко мне. Я предпочитаю не знать наверняка, поэтому не отрываю взгляда от ректора Робертса — поэтому на мгновение замечаю, как он тоже смотрит на меня. По моему телу разливается гнетущее чувство холода. Робертс представляет Нгуен, и она что-то говорит, но, честно говоря, мне трудно слушать её. Неужели так и будет? Я сижу, съежившись под сумкой, и пытаюсь делать вид, что все вокруг не поворачиваются ко мне, а их глаза не отражаются в свете ламп, словно мерцающие звёзды. И когда я поворачиваю голову, потому что не могу сдержаться, мои подозрения только подтверждаются. Это какой-то уродливый спектакль, и я — главная звезда. Они могли бы с таким же успехом жевать попкорн. И вот тут-то меня и обрушивает ужасная правда. Она проникает в каждую пору: Это будет невозможно. Это будет полный отстой. Оставшуюся часть собрания нелегко пережить. Дальше не намного лучше — мимо стольких учеников нужно проскочить, столько взглядов нужно выдержать. Кейт идёт рядом со мной по дороге в общежитие, но щит уже немного потерял свою силу. Зачем я вернулась? Зачем я вернулась? Мама и папа предлагали мне такой лёгкий выход — остаться в Сиэтле… а я не согласилась. Почему я не согласилась? Неужели нельзя было подождать годик? — Нгуен кажется интересной, — говорит Кейт. — А? — я оглядываюсь, и мы снова в общежитии, рядом с дверью в мою комнату. — О, — запинаюсь я. — Да. Она хмурится, но я уклоняюсь от её взгляда, прежде чем уйти в свою комнату, чтобы хоть немного уединиться. Но Кейт идёт за мной, закрыв за собой дверь. — Ты в порядке, Макс? — Я в порядке, — бормочу я, пытаясь создать щит против своего бывшего щита. И тут рыдания подступают к горлу, и я осознаю, какая я лгунья. Она обнимает меня, и я плачу ей в плечо. Ненавижу плакать. Ненавижу эти эмоции. Хотела бы я, чтобы моё сердце было ледяным. Вместо этого оно превращается в эту слабую, мягкую массу, которая продолжает разваливаться на части. — Тсс, всё хорошо, — воркует Кейт, обнимая меня. Она усаживает нас на мою кровать. — Я хочу домой! — выдавливаю я из себя, когда рыдания накатывают. — Да, я понимаю, — тихо шепчет она мне на ухо через некоторое время. — Я тоже так себя чувствовала. Но обещаю тебе, всё наладится. Не понимаю, как это. Всё, что я вижу, — это сотня препятствий, которые мне приходится преодолевать с каждым шагом. Единственное, что успокаивает мои рыдания, — это чувство стыда. Ведь Кейт, конечно же, знает, через что я прохожу. Она тоже пережила нечто ужасное — настолько ужасное, что оказалась в ванной с бритвой! Несмотря на все мои проблемы, я ещё не дошла до этого. Я вырываюсь из её объятий. — Прости… Я веду себя как ребёнок… — Нет, ты не ведешь себя как ребёнок! — поспешно говорит она, хватая меня за руку. — Ты такая сильная. И я хочу помочь тебе — так же, как ты помогла мне. — Помогла тебе? — это заставляет меня нахмуриться. Я вытираю слёзы и шмыгаю носом. — Что ты имеешь в виду? Внезапно по ней словно проносится тень, и она откидывается на спинку кровати. Она двигает челюстью, словно злится. Но нет, дело не в этом… она чего-то хочет. Я не привыкла к такой прямолинейной Кейт, и что бы она ни хотела сказать, ей приходится преодолевать барьер. — Не знаю, что бы я делала без этих видеозвонков, которых ждала с нетерпением, — тихо признаётся она. — Возвращение домой было настоящим кошмаром, — она тянется к телефону. — Я хочу тебе кое-что показать. Она включает видео на телефоне и показывает мне. Видео с вечеринки. Она там, но… выглядит совершенно не в своей тарелке. Ещё страннее то, что она страстно целуется с каким-то парнем, пока на заднем плане доносятся смешки. — Что это? — спрашиваю я. Кейт слабо пожимает плечами. — В выходные перед закрытием школы я решила, что не хочу быть такой затворницей — мои родители очень помешаны на церкви и Боге, и я знаю, что у меня репутация религиозной фанатки — слишком набожной и высокомерной, чтобы пойти на вечеринку. Всё в таком духе, — она выдавливает из себя лёгкую улыбку. — Не отрицай — я знаю, что это правда. В общем, я хотела немного проверить границы дозволенного. Просто безобидная вечеринка, так ведь? Но кто-то подсыпал что-то мне в напиток. И вот результат, — она указывает на видео. — Кейт, мне так жаль, — говорю я — рыдания стихли, но мой голос всё ещё дрожит. — Это так ужасно. — Становится ещё ужаснее, — на мгновение её взгляд опускается на рукав блузки, и она теребит его. — Оказалось, мне подсыпал что-то в напиток не просто кто-то, а Джефферсон. Или Нейтан. Кто бы это ни был, он отвёз меня куда-то и сфотографировал, пока я была связана по рукам и ногам. А потом высадил меня обратно у общежития. Ладно, это безумие. То есть, я знала некоторые детали, но как она всё это выкладывает… и я думала, что какая-то особенно сломленная из-за того, что увидела! — Мои родители не поняли, — продолжает она. — Даже после того, как преступления Джефферсона стали достоянием общественности. Видишь ли, я вела себя безнравственно на той вечеринке — неважно, что я была под кайфом, неважно, что было потом… — она замолкает. — Неважно даже, что видео распространили, и другие студенты начали меня травить… — Кто? — резко говорю я. Но она лишь качает головой. — Неважно. Дело в том, что в единственном места, где, как я думала, могла найти поддержку — дома — я её не получила. Я думала, что совсем одна в этом мире… пока ты не связалась со мной. Ну и ну. Я содрогаюсь при мысли о том, что случилось бы, если бы я обратилась к Кристен в тот первый раз. — Я не понимала, что всё настолько плохо, — говорю я, как будто попытки самоубийства было недостаточно! — Но ты же говорила, что родители помогли тебе вернуться? — Мы достигли своего рода перемирия, — говорит она, закатывая глаза. — Думаю, им стало немного не по себе, когда они столкнулись со всем, что я пережила. Может, они просто хотели, чтобы я ушла из дома. Похоже, родители бывают разные. А я думала, что мои плохие, потому что немного контролировали меня. Я смотрю на неё, на эту тихую девушку с крестиком, теребящую рукав блузки, и понимаю, что она сильнее меня. Пройти через всё это и всё равно вернуться сюда? Я не говорю ей об этом, потому что знаю, что она заверит меня, что это неправда, но я слишком зациклена на собственной травме. Мне нужно прекратить эти истерики и перестать думать, что мир вращается вокруг меня. Это будет невозможно, это будет ужасно, но я всё равно это сделаю.