Nevertheless

30 ноября

Макс

Я не прихожу в больницу ни на той неделе, ни на следующей. Джойс звонит мне несколько раз, но я не беру трубку — вот в чём суть Макс Колфилд! В четверг наступает День благодарения, и в субботу днём я еду в Тилламук, чтобы отведать вяленую индейку с пресной подливкой от тёти Лиз. Она никогда не была выдающейся кулинаркой. Аркадия-Бэй так прекрасна с её холмами и скалами. Перепады высот действительно влияют на то, как выглядит город — хоть я и знаю, что это довольно бедное место, в нём столько очарования. Рыболовство когда-то было крупной отраслью промышленности: ловля, разгрузка и консервирование — но даже после того, как эти предприятия закрылись, Аркадия-Бэй не утратила своего величия. Просто края её немного потёрлись, как выцветшая фотография. В Тилламуке ничего подобного нет. Отсутствие высоты превращает всё в квадратные сетки, перекрёстки и светофоры. Дома квадратные, кварталы квадратные — всё квадратное. Конечно, почти всегда вдали видны горные хребты, но это просто издевательство над всей этой плоскостью. Я подъезжаю к одному из квадратных домов, принадлежащему моей тёте Лиз. Мамин седан припаркован перед домом, значит, родители приехали раньше меня. На подъездной дорожке стоит нелепый огромный красный пикап, должно быть, мужа моей тёти — её второй брак. Я с трудом могу вспомнить, куда переехал старый дядя Мак — кажется, в Висконсин. Конечно, вся эта неразбериха с Блэквеллом и Хлоей, непонимание того, чего я на самом деле хочу, посттравматическое стрессовое расстройство и всё остальное… всё это крутится где-то в глубине моего сознания. Но семейные посиделки — это как раз та самая скукотища и обыденность, что мне сейчас нужны, и, надеюсь, они затмят всё это. Останутся только эти горы, виднеющиеся вдали, и я, плоская и квадратная. Дверной звонок сделан на заказ, он издаёт мелодию, которую я смутно узнаю, но не могу вспомнить, откуда. Звон слишком длинный — даже когда дверь открывается секунд через десять, он всё ещё звонит на весь дом. Меня встречает Эрик. Кажется, я видела его последний раз года два назад, и, боже мой, какой он вырос. Ему не больше четырнадцати, но он уже на несколько дюймов выше меня. Слегка полноватый, с густыми вьющимися волосами и редкими усами под широким носом. На нём спортивные штаны и футболка, которая ему немного мала. Он коротко смотрит на меня сквозь большие круглые очки, не говоря ни слова. — Привет, Эрик, — говорю я. Он просто поворачивает голову и кричит в дом: — Это Максин! — и уходит, оставляя меня одну. Наверное, тётя велела ему открыть дверь. Я снимаю куртку и обувь, когда мама выглядывает из-за угла. — Привет, милая, — говорит она, широко улыбаясь. — Привет, мам, — я крепко обнимаю её, как это неизбежно случается, и замечаю, как остальные члены семьи входят в прихожую следом за ней. Папа с руками в карманах. Тётя Лиз, высокая и жилистая, словно Олив Ойлперсонаж комиксов и мультипликационных фильмов о моряке Попае, его возлюбленная с западного побережья. И, к сожалению, её муж, Леннард, не похожий на Попая, чтобы завершить образ. Он дальнобойщик с окладистой бородой и полным животом. Эрик во многом на него похож. Никто об этом не говорит, но я давно знаю, почему дядя Мак переехал в Висконсин. Следующим меня обнимает папа, затем тётя Лиз, как-то натянуто, словно не совсем уверена, сохранились ли ещё обычаи аристократической Англии. Леннард просто жмёт мне руку, и его рука по сравнению с моей — как прихватка для духовки. Затем следует неловкая шаркающая походка в гостиную. Мама обнимает меня за плечо, прижимая к себе. — Как дела, дорогая? У тебя всё в порядке в Блэквелле? — Всё хорошо. Много домашних заданий, — говорю я. Раньше, в старших классах, такого ответа было достаточно. Но мне не нужно видеть её выжидательный взгляд, чтобы понять, что я обязана продолжить. — Были… трудные дни. Но становится лучше. Я справляюсь. Она наклоняется и целует меня в щёку. — Это хорошо. Ты же знаешь, если тебе совсем плохо, ты можешь позвонить домой, да? — Да, знаю. — возможно, я загнала все свои тревоги в глубины сознания — просто засунула их в шкаф, пытаясь забыть. Но мне приходится вытащить хотя бы самую малость и показать маме, чтобы не выглядеть полной фальшивкой. Это рискованное дело, потому что шкаф вот-вот лопнет, и стоит только открыть дверцу, как всё содержимое вывалится наружу. Мне бы сейчас пригодился мой мячик от стресса, но, к сожалению, он в куртке. В карманах джинсов для него нет места. Гостиная оформлена в стиле, который вызывает определённую классовую тревожность. Тётя Лиз всегда была склонна к высокомерию — она бухгалтер в местной фирме, и, хотя у неё всё неплохо, видно, что она живёт ниже своих стандартов. Всё строго, минималистично и аккуратно, но денег не жалеет. Дизайнерская мебель, новейшая аудиосистема, телевизор эксклюзивной марки. И, конечно же, диван, обёрнутый плёнкой, — у меня такое чувство, что она обёрнула бы весь дом, если бы это было возможно. Тётя Лиз возвращается на кухню, и семья откидывается на мягкие диваны. Я осторожно сажусь на завёрнутую в плёнку подушку, которая проминается под моим весом. Леннард тем временем просто плюхается рядом со мной, отчего весь диван скрипит и стонет. В руке у него пиво — даже не знаю, откуда оно уже у него взялось. — Так на кого ты учишься? — спрашивает он, ухмыляясь. — Какое-то гуманитарное образование? — На фотографа, — тихо отвечаю я. — Тебе стоило бы посмотреть на её работы, она очень хороша, — говорит папа, гордо улыбаясь. Он сидит напротив в кресле-качалке, ковыряясь в вазочке со сладостями на журнальном столике. Он выбирает понравившуюся конфету и отправляет в рот. — Её работы когда-нибудь будуь в художественной галерее. Леннард хмыкает, словно его подозрения подтвердились, но ему удалось сдержаться и не возразить. Что касается меня, я на мгновение бросаю взгляд на вазу со сладостями, но они вечно покупают эти дорогие штуки ручной работы, которые не очень-то вкусные. В любом случае, лучше бы я приберегла свой голод для нормальной еды. Миазмы неловкой болтовни отступают, и мне можно какое-то время просто наблюдать. Взрослые рассказывают анекдоты, которые я не понимаю, и обсуждают моменты из своего прошлого, в которых я не участвовала, но это ничего. Эрик же сидит в углу, глядя в планшет. Судя по звуку, он время от времени включает видео. Наверное, я слишком высоко ценю семейные сборища. Во всяком случае, не знаю, насколько много мыслей о моём нынешнем положении я смогу спрятать. В детстве Хлоя обычно ходила со мной, или я ходила с ней. Мы всегда могли просто разбежаться по комнатам или в какое-нибудь уединённое место, чтобы провести время друг с другом, если разговоры за столом становились слишком скучными. Сидя в одиночестве и будучи вынужденной участвовать в разговорах, я думаю, что, возможно, она права. Может, я стала скучной. Что ж, единственный человек моего возраста сидит и смотрит видео. Я подхожу к нему, подглядывая за тем, что он смотрит. Какая-то игра. — Что смотришь? — Майнкрафт, — просто говорит он, не отрывая взгляда от экрана. — О? Что это? — Что-то знакомое, но обычно все игры, кроме World of Warcraft, для меня отходят на второй план. Он фыркает. — Это просто лучшая игра на свете, — он слегка кивает головой, словно приглашая посмотреть. — Этот парень строит замок. Неужели это сейчас так популярно? Даже не играть в игры, а смотреть, как это делает кто-то другой. — Круто… — бормочу я, пытаясь говорить убедительно. Впрочем, не думаю, что он распознает неискренность в моём голосе. Потом я ненадолго иду в ванную, чтобы подзарядить свою социальную батарейку — энергии у меня сейчас очень мало. Комната едва больше шкафа, и пахнет средством для чистки унитазов. Туалетная бумага скручена вовнутрь, к стене. Я нигде с таким не сталкивалась, кроме как у тёти. Странная привычка. Когда я снова выхожу, Эрик показывает мне ещё одно видео. Кажется, у нас контакт! А потом наступает время для главного события. Ужина. Он будет пресным, но, по крайней мере, красиво оформленным. Великолепная светло-коричневая индейка, только из духовки, а также картофель и овощи, разложенные в дорогих фарфоровых мисках. Папа сидит рядом, и это утешает, хотя мне приходится прижимать левую руку к туловищу, когда я пользуюсь приборами. — Рад слышать, что у тебя всё хорошо, малышка, — говорит он. — Давно пора, — шучу я, хотя внутри меня всё же съеживается. — Ну что, Макс, — говорит тётя Лиз с другого конца стола, разрезая индейку. — Как тебе Академия Блэквелл? Это что-то типа колледжа? — Нет, э-э… это всего на один год, — говорю я, а она смотрит на меня, словно любопытный страус. — Скорее, это как год дополнительного обучения после старшей школы. — Очень престижное место, — вставляет мама. Тётя одобрительно кивает. — Понятно… значит, довольно элитное? — Наверное… туда было сложно попасть, особенно на стипендию. Там преподают известные художники. Э-э, Кхань Нгуен, слышала о ней? Если кто-то в этой семье и слышал, так это тётя Лиз. Она всегда проявляла интерес к искусству. Но она лишь качает головой. — Нет… хотя звучит интересно. — Не хуже предыдущего учителя, — говорит Леннард, прежде чем отпить пива. И тётя Лиз, и мама смотрят на него презрительно. Наверное, мне следовало это предвидеть — мои родители, должно быть, уже «наслушались» их разговоров до моего приезда. Некоторые темы запрещены. — Кхань Нгуен — местный фотограф вьетнамского происхождения из Орегона, — говорит Эрик, не отрывая взгляда от планшета. — Родившись в 1961 году, она в детстве пережила войну во Вьетнаме, и… — Дорогой, дорогой, — добродушно, но твёрдо говорит тётя Лиз, опуская планшет. — Нельзя читать статьи из Википедии за обеденным столом. Леннард уводит разговор в сторону, рассказывая о своей службе в армии. У него всегда есть смешные истории о тренировочном лагере или о работе на базе в Германии. Десять лет назад он также служил в Ираке, но никогда об этом не рассказывает. Единственное свидетельство тому — несколько медалей, висящих в его кабинете, и то, что мне рассказывали мама и папа. Ужин уже давно съеден, но разговоры не утихают. Мой счётчик социальной энергии на нуле, так что мне приходится отстраняться. Но когда я пытаюсь сбежать на застеленный пленкой диван, Эрик следует за мной. — Каково это — учиться в старшей школе? — спрашивает он. — Я поступлю туда следующим летом. Я надеюсь на лучшее для него… но, если судить по моему опыту и перевести это на него? Будет довольно жестоко. — Там было круто. Он очень выразительно хмурится под большими очками. — Но ты же говорила, что и сейчас учишься в старшей школе. А не в колледже. — О, я этим летом окончила школу… — Нет, ты сказала, что в дополнительном выпускном классе. С этой логикой не поспоришь! — Наверное, да. Я просто имею в виду, что Академия Блэквелл — это не то же самое, что несколько лет учёбы в колледже. — Так это колледж? — он хмурится ещё сильнее. Кажется, я теперь вспомнила, почему Эрик толкнул Хлою, и она уронила какао. Она увидела этот строгий и непреклонный взгляд на вещи и просто не могла удержаться, чтобы не поддеть его. Я улыбаюсь. — Наверное, это не поддаётся категоризации. Он немного потыкал в планшет, сидя рядом на диване. — Академия Блэквелл была основана в 1910 году Джеремайей Блэквеллом… — начинает он. Я знаю эти слова, потому что изучала статью в Википедии за несколько месяцев до переезда. Прочитав несколько абзацев, он поднимает взгляд. — Ты ошибаешься, это не дополнительный год обучения в старшей школе, — говорит он в заключение. — Да? Он кивает как ни в чём не бывало. — Да, это академия искусств и наук. Я иногда рисую картины. Мама говорит, что они довольно хороши — хочешь посмотреть? Я поворачиваю голову к столу, где Леннард громко смеётся — похоже, собственной шутке, в то время как остальные лишь вежливо улыбаются. — Конечно, — говорю я Эрику. — Было бы здорово. Его комната находится в конце длинного коридора, соединяющего две стороны дома. Кровать идеально заправлена и пахнет чистотой — я прямо представляю себе, как тётя Лиз устраивала ураган уборки за несколько часов до приезда гостей. А может, и раньше, ведь ей ещё и готовить приходилось. У Эрика на стенах висит множество плакатов, в основном с «Трансформерами». Мне никогда не нравились постеры Майкла Бэя, но у всех разные вкусы — не то чтобы «Духи внутри» получили восторженные отзывы. Помимо плакатов, здесь есть и нарисованные от руки иллюстрации. — Это Оптимус Прайм, — говорит он, указывая на одну из них, и снова замирает, уставившись в планшет. Я подхожу ближе, разглядывая работы. Думаю, он мог бы составить конкуренцию Кейт. В его рисунках чуть больше… эксцентричности, но линии чёткие, а цвета очень хорошо подобраны. — Ты очень талантлив, — говорю я. — Думаю, я тоже подам заявление на поступление в Академию Блэквелл, — говорит он, по-прежнему не поднимая глаз. — Так я смогу ездить на автобусе. Тебе нравится ездить на автобусе? — Конечно, — я сажусь на его кровать, наблюдая, как он смотрит в планшет. — Нашёл что-нибудь интересное? — Классные здания, — просто отвечает он. Интересно, каково это — жить с аутичным разумом. Или, может быть, он этого не осознаёт. Он, кажется, чувствует себя в своей тарелке, даже несмотря на подростковую неловкость, и я не могу отделаться от мысли, что у него есть что-то, чего нет у меня. Нормальность. Представьте, если бы меня завораживали статьи в Википедии и видео, где другие играют в видеоигры? А если бы этого было достаточно? Он включает другое видео, и звук достигает моих ушей. — Что это? — спрашиваю я. — Видео о Блэквелле. Тебе стоит посмотреть, — он подходит ближе, садится рядом со мной и кладёт планшет мне на колени. Я вижу кучу дрожащих кадров вертикального видео посреди толпы. Ни на что не похоже. Но потом камера поднимается, и… это Блэквелл, всё верно. Середина осени, солнце светит сквозь деревья. На главной площади, у входа, толпа, и… по моему телу пробегает ледяной холод. О, нет… Это я. Я там, на видео. Вся в крови. Хочу отвернуться от экрана, но окаменела от ужаса. Рот сжат, но я всё равно слышу свой крик через планшет. Я… истерю — даже приблизительно не описать, как сильно. Я дерусь, наношу удары, словно хочу причинить боль. Этим людям в тяжёлых светоотражающих жилетах. Спасателям. А потом кричу им, и этот звук словно гвоздь вбивается мне в мозг: — Мне нужно вернуться! Тук-тук. Тук-тук. — Вы не понимаете… она моя подруга! Мне нужно вернуться! Тук-тук. Тук-тук. — Хлоя! Тук-тук. Тук-тук. Толпа окружает меня, и… все смотрят. Теперь я понимаю. Этот огонь в их глазах… он начался с того момента. Жгучее любопытство к этой сумасшедшей девчонке, которая кричит, как сумасшедшая, вся в крови… Я — страшила. И все видели… все видели… а я даже не помню… — Не мни его. Мама рассердится. Что? Каким-то образом мне удаётся оторвать взгляд от экрана, когда я чувствую на своей руке липкую руку. Я опускаю взгляд, Эрик хватает мою руку и пытается оторвать её от одеяла. Я сжимаю её в кулак так сильно, что костяшки пальцев белеют. — О-о, — говорю я, заставляя себя отпустить одеяло. — Извини. Он смотрит на меня с недоумением и хмурится. — Тебе понравилось видео? Мне нужно убираться отсюда — пробормотав «извини», я встаю и выбегаю из комнаты. Добегаю до ванной и запираюсь внутри. Я сползаю по стене на пол, борясь с желанием разрыдаться, которое пробирает меня до мурашек. Почему всё это происходит со мной? Даже на гребаном семейном сборе я не могу чувствовать себя в безопасности! Все меня видели. Зову её… кричу, чтобы пропустили. Цепляюсь, бью, борюсь с людьми, которые её спасали. Пытаюсь вернуться в тот момент, но получается лишь пустота. Я… кажется, я помню, как сидела в машине скорой помощи, укутанная в плед. Но это всё. Они знали всё, а я ничего. А теперь, когда и я знаю, всё ещё хуже. Как я смогу вернуться туда? Как мне снова взглянуть в эти глаза? Но какая альтернатива? Вернуться в ожидающие объятия родителей? Признать поражение, вернуться в Сиэтл? Это решение настолько серьёзно, что грозит разорвать моё тело надвое. Руки трясутся, и слёзы текут, несмотря на все мои попытки сдержать их. Раздаётся стук в дверь. — Дорогая? — зовёт тётя Лиз. — Десерт подан. Да ёб твою мать! — Д-да… минутку. — Ты там в порядке? Я всегда, блять, ненавидела, когда люди так делали — пытались поддерживать разговор через дверь ванной. Чего они вообще хотят? Идиоты! — Я в порядке! Её шаги стихают. Это хорошо, потому что мне нужно больше времени. Если я сейчас выйду, то сломаюсь, и меня отвезут обратно в Сиэтл. Мы с родителями, может, и пришли к пониманию, но всему есть предел. В этот момент я слышу голос Эрика из гостиной: — …Я показал ей это видео, и у неё сразу лицо вытянулось… Блять! Дерьмо! Появляется Макс-путешественница во времени с предсказанием, и оно ужасное. Мои родители посмотрят видео, выяснят, что произошло, и придут мне на помощь. Это займёт меньше минуты. Если я к тому времени не возьму себя в руки, всё кончено. Обычный способ успокоиться не поможет. Мне нужно быть без эмоций. Мне нужно быть роботом. Я выпрямляюсь, смотрю на себя в зеркало. Плещу холодной водой в лицо. Несколько раз ударяю себя по лицу. Мне на всё наплевать. Ничто не имеет значения. Ничто в этом грёбаном мире не имеет значения. Снова стук в дверь. — Дорогая? Ты в порядке? Это мама. Глубокий вдох… Я справлюсь. — Всё хорошо, — готовлюсь к стычке, затем открываю дверь. И вот она. Мама. И она выглядит такой встревоженной. Робот Макс дрожит, появляются слёзы — но совсем чуть-чуть. — Милая, мне так жаль, что тебе пришлось это увидеть, — обеспокоенно говорит мама. — Ты в порядке? Приходится снова воспользоваться переполненным шкафом в глубине моего сознания. Просто небольшая фраза. — Это… застало меня врасплох, — говорю я, и дыхание чуть сбивается. — Мне просто нужно было мгновение. Я в порядке. Она соглашается. Слава богу. Она обнимает меня, и как только я отстраняюсь, успешно уклоняюсь от первой пули. Следующая пуля ждёт меня в гостиной. Я опускаю глаза, направляясь к своей миске с шоколадным муссом. Надеясь, что никто ничего не скажет. Каким-то чудом они оказываются достаточно любезны, чтобы промолчать о том, что увидели. Я прошла это испытание, и моё самообладание не ослабевает. Но даже у робота-Макс есть пределы. Потому что как только я осмеливаюсь поднять взгляд, меня ожидает ужасное. Огонь распространился. Не на Эрика — он снова уткнулся в свой планшет. Но у тёти Лиз он есть. У Леннарда, который смотрит на меня мгновение, прежде чем сделать глоток пива, тоже. И у мамы… и у папы… он есть. Это добралось и до моих родителей, и это настолько ужасно, что я едва могу держать маску. Это отнимает у меня все силы, но каким-то образом я справляюсь. Справляюсь и с десертом, и последующими светскими разговорами. Я считаю часы до момента, когда смогу уйти, не проявив неуважения. Мелкие отвлечения — мои друзья. Сначала ещё один поход в туалет. Это длится какое-то время. Потом, может, недолгая прогулка на улицу? Я беру куртку и обувь у главного входа и нахожу свой верный мячик от стресса. Выхожу на заднее крыльцо. К сожалению, дом тёти Лиз зажат между другими домами на улице — вид не очень хороший. Зато ночное небо чистое. Я выхожу на газон, смотрю на звёзды. — Они переборщили? Мои плечи невольно вздрагивают, словно кто-то вторгся в моё личное пространство. Я оборачиваюсь: Леннард сидит на крыльце и пьёт пиво. — О… я тебя не заметила, — говорю я, и мой голос, несмотря на все усилия, дрожит. Он изучает меня, его лицо невозможно прочесть в полумраке. — Ты же знаешь, что они никогда не поймут, да? У меня покалывает шею, и я сжимаю свой мячик. — Что поймут? — Ну, знаешь, — он делает ещё один глоток пива, прежде чем поставить его себе на колени. — Я вижу это по твоим глазам. Видел такое же выражение лица у других солдат. Чёрт, я видел это даже в зеркале, — он указывает на пустой стул рядом с собой. — Проходи. Садись. Не знаю почему, но что-то в его выражении лица заставляет меня поступить так, как он говорит. Может быть, потому, что я больше не вижу огня в его глазах. Я подхожу, и он даже предлагает мне пиво. — Нет, спасибо, — говорю я. Он пожимает плечами, ставя пиво обратно. — То, через что ты прошла… ты хочешь об этом поговорить? Я не буду осуждать тебя, хочешь ты или нет. — Я бы… предпочла не говорить об этом, — я немного дрожу от холода. — Да, понимаю, — тихо говорит он. — Я тоже не хотел говорить о том, что пережил. Потом всё же рассказал… и стало немного лучше. Можно объяснить это словами, но это никогда не передаст всей правды. Нужно пережить то же, чтобы понять. Я съеживаюсь под курткой, глядя на небо. — А станет ли… станет ли когда-нибудь лучше? — спрашиваю я. — Конечно, — отвечает он. — В конце концов. В конце концов… это так долго. Боже, прошло всего два месяца… а может, год? А может, десять лет? Пока что я не чувствую, что далека от этого. Мы сидим молча, просто смотрим на звёзды. Эти вечные точки света, которые всегда с нами. Но здесь, внизу, всё такое хрупкое, такое мимолетное. — Так всё запутано… Он хрюкает. — Всё верно. — То есть… всего один миг, и тебе вдруг кажется, что вся твоя жизнь — ложь. — Это потому, что ты это видела, — говорит он, его глаза блестят в тусклом свете. — То, что ты видела — была настоящая правда. Единственная правда. И поэтому они никогда её не поймут, — он указывает большим пальцем за спину, в сторону дома. — Потому что они никогда не поймут, что их мир состоит из лжи. Из сказок, — он вздыхает, вставая со стула. И хлопает меня по спине. — Тебе стоит найти группу поддержки, чтобы поговорить об этом. Мы, ветераны… мы понимаем, слышишь? Я не скажу, что слова Леннарда имеют решающее значение. Но теперь я вижу это — огонь в их глазах. Это любопытство. Это потому, что они не понимают. Как паломники, ищущие истину, которую я никогда не смогу им дать. И поэтому их теперь немного легче игнорировать. Я прощаюсь, и никто не возражает, хотя ещё рановато. Мама и папа обнимают меня, когда я ухожу — мы снова встретимся на Рождество. Только мы втроём, в Сиэтле. И это будет здорово — настоящая семейная встреча, а не это странное минное поле. Когда я еду обратно в Блэквелл, мои мысли блуждают. Что я узнала? Кто такая Макс Колфилд? Похоже, я поняла, что задаю неправильные вопросы. Дело не в том, кто я, ведь это может измениться в любой момент. Дело не в том, я вернувшаяся подруга или прилежная ученица — всё это в любом случае ложь. Не полная правда. Вопрос в том, чего я хочу в жизни? И что бы это ни было, я верю, что найду это в Аркадии-Бэй.