Жизнь аутентичной повседневки

      С серого неба на личико падают и размокают белые хлопья. Одна бьет по верхней губе прямо под носом, и Аарон ее вдыхает.       К сожалению, снежинка не очень похожа на мет. Поэтому и оставляет за собой только неприятный влажный след.       Лежать на снегу не так уж приятно. Вся одежда мокнет. Штаны, перчатки, куртка да даже волосы соплями застывают. Открытая же на морозе кожа розовеет, краснеет, а где-то даже синеет.       Холодно ему, короче.       Только из сугроба почему-то не вылезает.       Наверное, потому, что с каждой минутой теплее становится. И он совершенно не задумывается о том, что уже на грани обморозить себе что-нибудь. Аарон прикрывает глазки, а за веками серое небо и хлопья снега сохранили о себе образ в его голове. Правда, при их открытии появляется новая переменная с отчуждением на лице.       — Чего разлегся? — Голос грубый. Лицо тусклое. Глаза только яркие.       У него таких нет. У него они тухлые.       — Снег ем. Не мешай.       Демонстративно высовывает язык на показ. Вот только на язык снег не ложится. Он падает на чужую макушку сверху.       Эндрю не выглядит впечатлено. Руку без перчаток только из кармана вынимает. Да за этот же сухой, чуть охлажденный язык его тянет.       — Ага, а теперь пошли домой. Есть и греться.       Вот же, а он только согреваться начал.       По температуре дом совсем не отличим от улицы. Такой же холодный и сырой. Но куртки на вешалку вешаются, перчатки стягиваются, а морозный румянец спадает. Еда горячая, паром своим лицо обжигает. Стулья мягкие, но поскрипывают слегка. И оглушительная тишина за обеденным столом, пока снег по стеклу бьет.       Аарон осматривается, будто впервые. Так знакомо-знакомо все, а вроде бы и незнакомо ему здесь ничего.       Взгляд падает на снятый с петель шкафчик. И вот он то точно ему знаком. Припоминает местечко за вытяжкой, расщелину между плитками и шатающийся подоконник.       Так знакомо.       Смотрит в глаза напротив.       Совсем чужие.       Они прожигают в его лбу отверстие от пули. Ожог первой степени. Аарон чувствует свертывание крови, но это всего лишь высыхающий холодный пот.       Странно. Чего ему потеть, то?       — Глазенками то не бегай. Не найдешь ничего. Так что лучше ешь.       Аарон опускает глаза на тарелку.       И вправду, чего это он? Перед ним еда горячая, а он голоден, как зверь. Вот только даже и ложки не попробовал.       А еще Аарон больше не принимает.       По крайней мере, он так надеется.       Как надеется, что отсутствие аппетита, потливость и тошнота – не странные побочки.       Остывшая еда ставится в холодильник до лучших времен.       Они сидят в гостиной, и каждый занимается своим делом. Аарон ответственно делает домашнее задание, а Эндрю ответственно смотрит телик, переключая скучные яркие картинки одну за другой.       Нечасто они могут посидеть в этой части дома. Обычно она под запретом. Обычно она занята пьяной тушкой матери.       Аарон следит за экраном, хотя должен быть очень занят работой. Он чувствует, как чужие коленки упираются ему в макушку, но его это не особо заботит. По телику проносятся новости, документалки и фильмы со странными сюжетами для взрослых, и все это иногда прерывается тусклыми помехами.       Он честно теряет счет времени.       Хотя на самом деле он просто теряется в своих мыслях. Странная тяга преследует его все время, а тело по ощущениям неуклюжее и вялое. Возможно, он просто устал. Возможно, ему стоит просто поспать. Хотя сна он не видел ни в одном глазу уже чуть больше двух суток.       Взгляд его скользит с пестрого экрана на тусклые обои, а с них — на покореженную мебель, дырявый пол и сломанную люстру. Это все еще довольно знакомо.       Он чувствует тряску собственных рук. Не знает отчего. Или надеется, что не знает.       Иногда ему хочется казаться дурачком.       От мыслей его отвлекает теплая ладонь на макушке и хваткие пальцы, тянущие назад, за волосы.       — Эй, больно же! — Аарон тянет слова, но по правде говоря, в них сквозят только преувеличенное недовольство.       Его почти тут же отпускают, и из-за спины слышится хриплый от легкой дремоты голос Эндрю. Пока его взгляд снова прикован к телевизору.       — Не дури, я не сильно тянул. — Аарон не видит, но чувствует, как воображаемая дырка в башке становится все более реальной. — И разве ты не был занят домашкой? А то сидишь и носом клюешь. Неужели опять запрет на сон?       Аарон хочет заткнуть уши и не слышать брата. Тот слишком уж разговорился за последние три дня. Он опускает взгляд на пустой лист, переводит его на запертую входную дверь и поднимает на часы.       Он не может поверить, что просидел так всего лишь минут десять.       У него в какой-то момент происходит искажение всего мира разом. Реальность плывет в его сознании. Полы заменяют перьевые подушки, стены становятся более волнистыми, и яркий свет заменяется пластиковыми стеклами.       Над губой же остается мокрый прохладный след.       А чувства его притупляются или же вовсе пропадают.       Но пятерня, зарытая в его волосах и чешущая его макушку, заставляет вернуться в скучную серую реальность.       Аарон думает, что может пока отложить домашнее задание на потом. До момента, пока не сможет снова собрать себя по кусочкам воедино. А пока все, что остается — это смотреть телевизор. Ведь время все еще течет для него неоправданно долго.       Серьезно. Ему уже не до шуток. Когда же этот день сурка закончится?       Наверное, тогда, когда Эндрю скажет идти ложиться спать.       Ох уж эти временные скачки!       Аарон решает перед этим зайти в ванную. Ну, чтобы умыться там, зубы почистить и все дела.       В ней освещение не такое приятное. Оно будто выдает его с потрохами. Показывает его нутро с гнильцой, хотя он так даже не думает.       Он думает, что умеет скрываться.       Взгляд его снова блуждает: со сколотого зеркала соскочит на поцарапанную раковину, а с нее — на шкафчики. И взгляд снова направлен на собственное отражение. Зеркало с его помощью отодвигается, и он почему-то судорожно пробегается по полочкам, где все вверх дном перевернуто. Но находит он там только зубную пасту со щеткой.       В целом, именно это он и искал.       Вернувшееся на место зеркало отражает теперь уже целых двоих.       Еще и таких непохожих.       У одного лицо бледное, впадины под глазами, заломанные домиком брови из-за прищура и обкусанные губы.       А другой просто не выглядит, как из этой реальности.       — А глазки то все бегают. Не ищи — ничего не осталось. — Эндрю почти исчезает из проема, но напоследок бросает простое — Иди спать.       И скрывается во мраке коридора. А после только слышно скрип двери и жалобный прогиб старой кровати.       Аарон не отрывал взгляда от зеркала. Не отрывает его, когда все же начинает чистить зубы. И лишь когда приходится ополоснуть лицо теплой водой, на миг их прикрывает.       А когда снова смотрит, видит лишь неукротимую жажду.       Проходя по скрипящим половицам к своей кровати и нащупав края одеяла, Аарон, наконец, чувствует себя более безопасно. Ему это не особо нравится, но кровать всегда служила ему местом подальше от гнилого страха.       Во мраке он глядит в потолок. Затем переводит его на спящее тело. Считает чужие вдохи и выдохи, пока они не становятся более размеренными. Пока сам его разум не становится более расслабленным.       Ничего не осталось? Это ничего.       Ведь его мама – отличный поставщик всякой дряни.       Ему нравятся мысли, с которыми он засыпает.       Но знает, кому они точно не понравятся.

***

      С серого неба на личико падают и размокают белые хлопья. Одна бьет по верхней губе прямо под носом, и Аарон ее вдыхает.       Как и кровь, обильно текущую по подбородку.       Как чертов мет. Когда он, наконец, появился в пределах его досягаемости.       Снежинки продолжают бить его по личику, как это совсем недавно сделал Эндрю, когда обо всем пронюхал.       Пронюхал – такое смешное слово для не совсем смешной ситуации!       Но Аарон все равно тихонько смеется.       Лежать на снегу все еще не очень приятно. Вся одежда мокнет: штаны, перчатки, куртка — да даже волосы соплями застывают.       Он больше не обращает внимания.       Кожа на морозе розовеет, губа краснеет, а нос синеет.       Аарон все еще смеется.       И он осознает одно очень важное событие.       Эндрю его ударил. Эндрю разгневан. Эндрю бьет слабее, чем мама.       Из сугроба он не вылезает. Хоть теплее и не становится.       Внутри у Аарона все леденеет.       А на улице холодает.