Останься на ночь (навсегда)

Вообще, Гоуст и сам не был уверен, зачем пришел. Наверное, просто был слаб к одному шотландцу, который не умел ни говорить на нормальном английском, ни выбирать хорошую стрижку, — вроде единственное правдоподобное объяснение. Он вместе с остальными из сто сорок первой заседал в пабе, потягивая алкоголь в честь первого за долгие месяцы увала, когда разговор вдруг перешел от обсуждения последней миссии к планам на ближайшие недели. Гас и Соуп, судя по всему, собирались на гражданку, чтобы провести Рождество с семьями, а Прайс вызвался праздновать с Ласвелл и ее женой, из-за чего Гоуст по итогу остался единственным, у кого планов попросту не было. Озвучивать это вслух было глупой ошибкой: Соуп несколько секунд внимательно таращился на него, не моргая, и наконец заговорил. — Ну, ты всегда можешь прибиться ко мне и моим родным на Рождество, — предложил он. — Ты не захочешь видеть меня рядом с родными, — отрезал Гоуст. Он знал, что у Соупа были сестры с маленькими детьми, и он… ну, явно не из тех, кого обычно зовут в дом. Соуп раздраженно свел брови к переносице, не отрывая от него взгляда, и сделал еще один глоток третьего по счету стакана скотча. — Не хотел бы, предлагать бы не стал, — парировал он, пожимая плечами. — Слу-шь, если что, предложение остается в силе, если вдруг передумаешь. — Может, и передумаю, — рассеянно ответил Гоуст, переводя взгляд на напиток в стакане. Краем глаза он заметил, как Соуп воодушевленно оживился. — Я скину адрес. Гоуст неразборчиво промычал в знак согласия, залпом допивая остатки ликера. Скорее всего, это их последняя совместная попойка до конца года. А значит, стоит напиться как можно сильнее, раз уж завтра не придется просыпаться ни свет ни заря. Об этом решении он пожалел, когда все же проснулся — в своей квартире в Манчестере с убийственной головной болью. Но это ничего. Сейчас же отпуск; то есть никаких новичков, которые действовали бы на нервы, усугубляя похмелье. …Примерно так он провел первые несколько свободных дней. Продолжал заниматься спортом, прочитал пару книг, которые ему вроде даже понравились, но все это было настолько безмятежно, что больше подходило под «скучно». Хотя, по правде говоря, единственной объективной жалобой, которая вертелась у Гоуста на языке, было то, что сейчас вокруг слишком… Тихо. Тишина, обычно не знакомая ему из-за одного лишь присутствия Соупа, казалась по меньшей мере странной. А мысли о ней — и подавно. Видимо, он настолько привык к тому, что Соуп постоянно что-то болтал на ухо, что теперь не уверен, как справяться с тем, что его рядом нет. Двадцать четвертого декабря в голову на полном серьезе закралась идея о том, стоит ли принять приглашение Соупа, — когда до полуночи осталось семнадцать минут, он все же сдался и послал все нахуй. Много времени ему не понадобилось: закинув пару тряпок в дорожную сумку, он вышел из квартиры и двинулся в сторону ближайшей железнодорожной станции. То, что он смог купить билет накануне Рождества, нехило удивляло, но, несмотря на это, отказываться от такого странного благословения, время от времени следовавшего за ним по пятам, Гоуст не собирался. На сто процентов был уверен, что Соуп с нескрываемой улыбкой обозвал бы это рождественским чудом, будь он здесь. Он удобно устроился на купленном месте — ну, настолько удобно, насколько вообще возможно на местах, которые, он готов поклясться, хуже выдаваемых армейских раскладушек. Ехать нужно было долго, и все же в душе почему-то не затихало чувство, что, чтобы ужиться с семьей Соупа, придется как можно лучше отдохнуть.

***

Только сейчас он вдруг подумал, что — наверное — Соуп вряд ли рассчитывал на то, что он появится у его двери в восемь утра. Но раз он уже был здесь, отступать было слишком поздно — пересилив себя, он постучал в дверь и принялся покорно ждать. В доме послышались тихие шаги, настолько тихие, что явно принадлежали они не Соупу, но слишком громкие, если бы тот вдруг решил прокрасться на цыпочках. Соуп никогда ничего не делал вполсилы. И, естественно, он оказался прав. Дверь открыла женщина, с явным удивлением вылупившаяся на него. Наверное, мать Соупа. Гоуст приветственно кивнул ей головой. — Доброе утро. — …Доброй раницы, — медленно ответила она с сильным шотландским акцентом. — Чем могу помочь? — А Со-… Джон здесь? — спросил он, едва сдержав вертевшееся на языке «Соуп» и «Джонни». Женщина наклонила вбок голову, задумчиво оглядев его с ног до макушки, а затем обернулась и крикнула в глубь дома. — Джон! Тут какой-то британец, цябе спрашивает. — Кто гэта? — послышался еще один пронизанный шотландским акцентом голос, но на этот раз явно мужской и более знакомый; Соуп, ну слава богу. — Че-ерт его ведае-, — цокнула мама Соупа, оборачиваясь на Гоуста. — Ты друг Джона? — Да, мэм, — пролепетал Гоуст, с надеждой заглядывая в дом и надеясь, что Соуп, черт возьми, поторопится, — он не настолько общителен для такого рода светских бесед, тем более в столь ранний час, — не зависимо от того, сам ли он их завел или нет. К его счастью, через пару мгновений у входа появился Соуп — видно, что до сих пор помятый после сна. — Гоуст! — пробормотал он, мгновенно выпрямившись при его виде. Он задержал взгляд на его лице чуть дольше, чем следовало бы, вероятно, смутно осознавая отсутствие привычной балаклавы. — Ты не стал надевать маску? Гоуст немногословно приподнял бровь. — А ты бы хотел, чтобы я выглядел, словно твой дом граблю, Джонни? Мама Соупа вопросительно фыркнула, услышав такое прозвище, с любопытством переводя взгляд то на сына, то на Саймона. — Джон, кто это? — Это мой лейтенант, Го-… Саймон. — А говорил, яго зовут Приз, — пробормотала она, прищурившись в сторону Гоуста. — Это… нет. Прайс — наш капитан, а Гоуст — лейтенант… Она, хмурясь, покачала головой. — Ты же веда-шь, каб я не разбираюсь в ваших чертовых званиях! — фыркнула она, — Гоуст принял это как подтверждение того, что она и вправду мама Соупа. «Яблоко от яблони», — хмыкнул Гоуст, наблюдая за увлеченным спором. — Ну тот, у которого маска с черепом, ма-… — А, этот. Чему ж т- не сказал раньше? — Ой-е! Я не виноват, что у тебя памяць такая говен-… — пролепетал Соуп, но тут же замолчал, едва успев увернуться от удара по затылку. — За мовай следи перед начальником, — упрекнула она, громко цокнув языком. Гоуст спешно сжал губы, пытаясь сдержать смех, на что получил не менее насмешливый взгляд Соупа за свои старания. Мама Соупа медленно повернулась в его сторону, расплываясь в добродушной улыбке. — Так цябе Гоуст звать? — Зовите меня Саймон, — поправил он, хоть и не до конца понимал, почему. — Рада познакомиться, Саймон. Я Клара, — сказала она. — Надеюсь, мой мальчик не доставляет тебе слишком много хлопот, я-то знаю, что он может быть тем яшчэ занудой… — Ма! — выделил Соуп с подавленным взглядом. Его румянец, расползшийся по щекам, казался более привычным зрелищем, так что Гоуст решил сосредоточиться на нем вместо того, чтобы пытаться установить зрительный контакт с его матерью. — Пусть он сначала войдет хоть, прежде чем ты мозги ему заливать начнешь. Клара быстро поморгала, словно только что вспомнила, что Гоуст до сих пор стоит на крыльце. Мгновенно отойдя в сторону, она жестом пригласила его в дом, и Гоуст, тихо поблагодарив, прошел мимо. — Ты уже завтракал? А-то мы как раз собирались. — Нет, мэм. — Что за лухта, зови меня просто Кларой, — цокнула она и, не успев дать Гоусту осознать то, что ему придется обращаться к маме Соупа по имени, продолжила. — Могу я предложить чего-нибудь выпить? Может, каву? А еще Гоусту не пришлось пытаться вежливо отказать — Соуп его опередил. Черт, да он поклясться готов, что, видать, в этом доме ему возможности высказаться не дадут. — Он британец. Он пьет чай, а не кофе, — ответил он за Гоуста, и ее лицо вмиг просветилось озарением. Это внезапное озарение совершенно сбило Гоуста с толку, пока она не пояснила. — Так вось навошта ты притащил весь этот чай, — вслух размышляла Клара, полностью игнорируя бормотание сына и обгоняя его по пути на кухню. — Тогда я ставлю чайник. Покажи ему тут все, Джон. Гоуст растерянно повернулся в сторону Соупа, приподнимая бровь, — все это определенно было не так, как он ожидал, решив появиться в его доме. И все же каким-то образом ожидания насчет того, где Соуп вырос, оказались вполне оправданы. Тот неловко нахмурился, отворачивая взгляд: не то чтобы обиженно, скорее… глубоко смущенно. Все равно мило. — Ох, бля, я хороший хозяин, видимо? — пробормотал Соуп, нагло избегая зрительного контакта. Гоуст фыркнул, отдаленно напоминая смешок, и позабавленно пожал плечами. — Очень мило с твоей стороны, — бездумно пролепетал он, запоздало обдумывая каждое сказанное слово. Соуп что-то бормотал в ответ, — слишком тихо, чтобы Гоуст мог хоть что-то разобрать, — и наскоро прочистил горло. — Можешь закинуть вещи в мою комнату, — выдал он, переводя взгляд в сторону спортивной сумки, перекинутой у Гоуста через плечо. — Не советую оставлять ее здесь, а то детишки моей сестры точно заползут в нее своими маленькими грязными ручонками. Гоуст кивнул и спешно последовал за уходящим Соупом, по пути осматриваясь по сторонам. Дом был очень уютный, видно, что обжитый, украшенный всякими безделушками и фотографиями в рамках почти на каждой свободной поверхности. Совсем не похоже на его собственную пустую и унылую квартиру в Манчестере, которую он считал скорее прибежищем для отдыха, чем домом. Самое то для кого-то вроде Соупа. Гоусту даже пришла мысль, что он вполне мог представить себе юную версию шотландца, бегающего в этих самых стенах. Он настолько сильно ушел в размышления, что едва не врезался в Соупа, когда тот остановился у двери, толкая ее внутрь, и пропустил его вперед. — Да кидай куда угодно, — наконец сказал он, смущенно поглядывая на осматривающегося в его детской спальне Гоуста. Ее можно было бы назвать на удивление безликой, в сравнении с остальным домом, если бы не внушительная коллекция миниатюрных машинок, выстроенных в колонну и занимающих по меньшей мере целую полку. Гоуст с любопытством оглядел находку. — Hot Wheels. Собирал, когда был помладше, — объяснил Соуп, подходя ближе. В глазах засветились радостные искорки, стоило ему обвести по кругу собственную коллекцию, — от этой радости у Гоуста отчего-то сжалось в груди. — Родители не захотели их выбрасывать, а мне некогда было убрать. — У моего брата тоже было несколько, когда он был подростком, — вспомнил Гоуст. Да, Томми их любил, даже передал несколько своему сыну. — А у тебя? — Не мое. Соуп задумчиво мыкнул, а потом вдруг аккуратно взял с полки одну из машинок, передавая ее в руки Гоусту. Тот в полном недоумении посмотрел то на него, то на машинку, — кажется, именно этого Соуп и добивался. — Эта была моей любимой, и теперь она твоя. Счастливого Рождества, — торжественно произнес он, и Гоуст наконец понял, что тот так в каком-то роде развлекался. Что подтолкнуло его подыграть, он понимал не до конца, но все равно подыграл. — Буду беречь ее до конца жизни, — невозмутимо сказал он, крепко сжимая машинку в кулаке. На лице Соупа расползлась широкая улыбка. — Уж постарайся. Он не был уверен, стоило ли ему вернуть ее владельцу или оставить себе, но все равно закинул машинку в сумку и, под благоразумную тишину со стороны Соупа, оставил ту на полу. Когда они наконец-таки спустились на первый этаж, за обеденным столом, с любопытством поглядывая на них, сидела незнакомая Гоусту женщина. Ну и, конечно же, как всегда бывало у всей семьи МакТавиш, в самый неподходящий момент издалека раздался голос Клары, просящий Соупа о помощи. — Джон, беги и помоги бедной ма. — Ага! — крикнул он в ответ и спешно повернулся к Гоусту, настолько кратко, насколько вообще возможно, знакомя его с женщиной рядом. — Это моя мама, садитесь вдвоем за стол первыми. Гоуст не успел сказать ни слова до того, как Соуп убежал на кухню. Но, к большому счастью, названная незнакомка, казалось, сжалилась над его растерянным видом, нежно расплываясь в улыбке. — Я Халли, дорогой, — пояснила она, протягивая Гоусту руку. Тот аккуратно подошел ближе, пожимая руку в ответ. — Саймон. Он всеми силами старался не показывать своего любопытства из-за всего этого «ма и мама», но, когда сел рядом, что-то, должно быть, его все же выдало, и женщина тут же объяснила все сама. — Мы с Кларой — биологической мамой Джона — женаты. Он вообще ничего об этом не рассказывал? — спросила она. — Нет, — рассеянно ответил он. Соуп упоминал и ма, и маму, но до этого момента Гоуст не осознавал, что это разные люди. Хотя, может, и стоило. Халли вырвала его из раздумий тихим смехом, нежно качая головой. — Ну, у мальчишки явно плохая привычка не делиться многими вещами, м-м? — задумчиво лепетала она. И, прежде чем полностью осознать смысл сказанной фразы, Гоуст, соглашаясь, кивнул, мысленно проходясь по всем тем случаям, когда Соуп забывал упомянуть, насколько тяжелыми были его раны во время миссий. — Это уж точно. — Много хлопот тебе на работе доставляет? Гоуст замолчал, быстро моргая. — Не сказал бы. Ровно в этот момент в комнату вернулся Соуп, гордо неся в руках две полные чашки. Да, как Гоуст и подметил, родословная МакТавишей с таймингами была не сильна. Ставя одну чашку рядом с Гоустом, а вторую — рядом с мамой, Соуп нежно поцеловал ту в макушку. — Хватит меня обсуждать, — раздраженно хихикнул он. — Если бы ты не утаивал ничего из своей жизни, это делать бы и не пришлось, — проворчала Халли. Соуп что-то пробормотал в ответ, но Гоуст, полностью игнорируя его, переключил внимание на пододвинутую к нему чашку: в ней оказался его любимый чай. Ройбос, а не эрл-грей, как многие, наверное, подумали. Делая первый глоток, он с удивлением обнаружил, что тот даже был подслащен так, как он любил — не сахаром, а капелькой меда. И вдруг что-то в мысли о том, что Соуп так детально запомнил то, какой чай Гоусту нравился, вызвало внутри прилив тепла, абсолютно никак не связанный с чаем. Он был несказанно благодарен, когда Соуп, никак не комментируя его пылающие щеки, поставил перед ним тарелку с едой. Он лишь бросил на него быстрый оценивающий взгляд, — Гоусту показалось, что это было лучшее, что только могло случиться. По-началу завтрак казался слишком неловким: все, кроме самого Гоуста, были слишком сонными, чтобы нормально поддерживать разговор. Вообще не удивительно. Соуп тоже никогда не был ранней пташкой, поэтому то, что его семья разделяла эту традицию, казалось вполне логичным. Вот только стоило в их организм попасть буквально капле кофеина, все кардинально менялось. — Слышали что-нибудь о том, як умер тот итальянский шеф-повар? — наконец спросила Клара, перекрикивая стук столовых приборов, скребущихся по тарелкам. Халли мгновенно нахмурилась, замирая с ложкой в руке. — Какой ужас, а что с ним произошло? — Уж не знаю, но точно отошел в печь-ность, — торжественно возгласила она. Спустя секундную тишину Халли фыркнула, а Гоуст бросил на Соупа скользящий взгляд, оценивая его реакцию. Тот покраснел, словно предпочел бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь, так что Гоуст, расценивая это как знак, решил и сам вступить на ринг. — У меня тоже есть кое-что для вас, — сказал он, склоняясь вперед на своем стуле. Клара, как ни странно, будто расцвела, наконец услышав, что он вступил в диалог. — Ну-ка. — Как-то раз два каннибала ели клоуна… — Зачыни водзяницу, — буркнул Соуп, и его щеки залил румянец. — Сегодня же Рождество. — Вот именно, Рождество! Поэтому он и должен закончить шутку, — настояла Халли, а затем обратилась к Гоусту. — Закончишь шутку, Саймон? — Один поворачивается и спрашивает другого: «Ну что, смешно?» — Отврати-ительно, — простонал Соуп, несильно толкая Гоуста в ногу под столом. Тот инстинктивно отшатнулся, едва не падая со стула. — Джон, что мы с тобой казали о пинании людей под столом? — вздохнула Клара настолько усталым голосом, какой Гоуст только слышал — и это учитывая все нотации Прайса. Видать, Соуп и вправду шел наперекор запретам не в первый раз. Гоуст старательно сдерживал тихий смех, но тот все же вырвался наружу. — Ага-ага, смешно ему, — в ответ усмехнулся Соуп, на контрасте сияя Гоусту своей самой что ни на есть довольной улыбкой, будто то, что Саймон начал ладить с его родителями, было для него высшей мерой счастья. От его блаженного вида у Гоуста до боли прихватило в груди, так что он наконец развернулся и снова сосредоточенно уставился на свою тарелку. Напоследок пожав плечами, он что-то бессмысленно промычал в знак согласия. После чего все снова обратились к привычной болтовне. Клара отпускала плохую шутку, Гоуст отвечал тем же, и уже вдвоем они дразнили смущенного Соупа. Так по-домашнему, задумался Гоуст, но тут же выбросил эту идею из головы. Он же был здесь просто гость, так почему вел себя так, словно он член их семьи? — И что теперь? — спросил он Соупа, как только они закончили с уборкой. — Обычно мы занимаемся подготовкой к приезду сестры и ее семьи. Украшения, еда, все такое — ну, ты же знаешь, как это бывает. Гоуст кивнул, пусть на деле и не знал, как это бывает. — А мне что делать?.. — пояснил он. Соуп фыркнул, беззаботно закатывая глаза. — Походи по дому, что-нибудь да найдешь. Рождество же, все-таки, всегда есть, чем заняться.

***

В общем, где-то спустя три часа он уже стоял на кухне с мамой Соупа, помогая ей печь карамельные печенья. На самом деле, заходил в кухню он, чтобы поставить пару чашек, с намерением вернуться в гостиную и помочь Соупу развесить абсолютно безвкусные рождественские украшения, но Халли его перехватила. — О, Саймон! Ты когда-нибудь занимался выпечкой? Гоуст покачал головой, заглядывая в тесто, что она месила. — Тогда давай сюда, поможешь мне испечь печенье. Джон его обожает, это его любимое, — сказала она, подмигнув, и тут Гоуст обнаружил, что следовал за ней по пятам, пока она готовила, пытаясь запомнить рецепт. Вся родословная МакТавишей, казалось, обладала особым навыком точно знать, что сказать, чтобы подтолкнуть Гоуста сделать все, что им нужно. Ну, либо так, либо Гоуст и вправду был по уши в Соупе, а о последнем он предпочел бы не признаваться даже самому себе, не то что его матери. Гоуст уставился на то, как она взбивала в кастрюле карамель, кивая, пока тараторила что-то о температуре, которой та должна была достичь, прежде чем ее можно было вылить на заготовленное тесто. От 113 до 116 градусов по Цельсию… — Так значит, ты и мой мальчик?.. — поддерживая беседу, спросила она. Ни с того ни с сего. Гоуст замер, бросая на нее нечитаемый взгляд. В ответ на его молчание она обернулась, видимо, решив добить «оленя в свете фар», которым он в момент замер. — О, так вы что, еще не вместе? «Еще», будто она уже думала, что они да. Гоуст едва успел взять себя в руки, чтобы покачать головой. — Ты уж прости его, что мой мальчик слеп, как летучая мышь, — с сожалением вздохнула Халли. — Уж не знаю, от кого он это унаследовал, но точно не от меня, отвечаю. И — по классике — возможности как-либо подтвердить или, на крайний случай, опровергнуть ее слова, ему не дали, и она понеслась дальше. — И что же в нем такого, что тебя зацепило, м-м? Боже, он что, был настолько очевиден? Следовало сказать, что ничего он не зацеплен, но он вдруг замер, оглядываясь назад, туда, где Соуп помогал ма с украшениями. Тот смеялся; громко, ярко и абсолютно без стеснения. Взгляд неконтролируемо смягчился от этого звука. Халли что-то говорила на заднем фоне, на что в ответ он лишь мычал, потому что слова доносились словно из-под толщи воды. Все внимание было твердо приковано к другому. К Соупу, — который заслужил доверие Гоуста, даже не приложив усилий; награду, которую большинство считало невозможной. Который мог читать его как открытую книгу, с маской или без. Который мог своевольно огрызаться в ответ, не боясь чужой реакции, даже когда следовало бы. К Соупу, который научил его снова принимать прикосновения, снова быть человеком, снова любить. И, пожалуй, самое шокирующее было то, что он сам хотел научиться. Сам позволял Соупу проскальзывать сквозь годами выстроенную защиту, сам позволял себе принимать чужие утешения, чувствовать добрые руки и нежные слова. Соуп был теплым и самоотверженным, идеальным, — таким, каким не был Гоуст, но все равно дарил ему свою привязанность. Гоуст не знал, как озвучить все свои мысли — мастером слов он никогда не был, это всегда было прерогативой Соупа. Он перевел внимание к Халли, несколько мгновений безучастно смотрел на нее и в конце концов выдал мягко. — Это же Джонни. Он хороший человек. Будто этих слов было достаточно, чтобы охватить всю полноту его чувств к нему. Но, судя по нежному взгляду, который мама бросила на него, ужасно мягкому и полному родительской любви, он понял, что она его поняла. Может, что-то было в его глазах, может, сработали ее материнские инстинкты — тут он уже не был уверен. — Хороший, — согласилась Халли, с улыбкой кинув взгляд в сторону Соупа. Секундой спустя она переложила термометр в другую руку и похлопала его по плечу. — Ты тоже хороший человек, — тихо добавила она. Гоуст знал, что это скорее всего было всего лишь пустой лестью, знал, что она не была осведомлена о том, чем он занимается во всей красе, потому что если бы знала, то никогда бы этого не сказала. Тем не менее, он пожал плечами и поблагодарил ее, будто она только что его благословила.

***

— Гоуст! Мам! Джулия приехала, — кинул Соуп, заглядывая в кухню. Гоуст бросил взгляд на Халли, борясь с сомнениями, будет ли грубо оставить ее одну. — Иди, я тут уж сама справлюсь. Карамель еще должна остыть, прежде продолжать, — рассмеялась она, сама подталкивая Гоуста из кухни. — Передайте Джулии, что я скоро прибегу, только доделаю тут кое-что. — Передадим, — улыбнулся Соуп, и Гоуст быстро подстроился под его шаг, кивая, когда тот затараторил о Джулии, своей старшей сестре и, как выяснилось, ее семье. — У нее, кстати, недавно родился ребенок… Соупа оборвали на полуслове — женщина, вероятно, сама Джулия, практически вприпрыжку подскочила к ним в гостиной, держа на руках закутанного в пеленки малыша. Что ж, теперь хотя бы понятно, откуда у Соупа такая бешеная энергия, слегка ошарашено подумал Гоуст. — Это Ян. Ему уже три месяца, — гордо объявила она. — Вылитая Джулия, скажи? — спросил Соуп, сияя во все тридцать два. Гоуст снова перевел взгляд на ребенка. Тот… честно говоря, вообще не был похож на сестру Соупа, но под чужим воодушевленным взглядом он скорее ногу бы себе прострелил, чем в этом сознался. — Да, похож, — согласился Гоуст, надеясь, что это не звучало так же вымученно, как ощущалось. К счастью, если кто это и заметил, возможности вставить слово у них не было, потому что Соуп снова затараторил. — Давай мне свою сумку. Ты, наверное, ужасно устала. Джулия безропотно протянула ту Соупу и фыркнула, покачивая Яна на руках. — Ты и не представляешь, какой путь нам пришлось проделать, чтобы сюда добраться. Соуп угукнул, подталкивая ее к едва ли разборчивой тираде и ведя к лестнице, чтобы оставить сумку. Дети Джулии: мальчик чуть старше младенца, и девочка лет десяти — Малкольм и Имоджен, подсказала ему память, — тихо переговаривались друг с другом. Наблюдая за удаляющимися наверх фигурами, Гоуст вдруг задумался, стоит ли ему двинуть следом. — Гоуст, последи за ними секундочку, хорошо? — крикнул Соуп, словно читая его мысли, и затем молчаливо исчез на лестничном пролете. В обычных обстоятельствах он бы обложил Соупа матом, но сейчас, рядом с детьми, пришлось держать рот на замке. Что за дичь, блять, кто вообще решил, что оставлять из всех людей именно его с детьми — хорошая идея? — Тоже хочу, чтобы меня звали призраком. Крутое имя, — пролепетал Малкольм. Гоуст обреченно кинул взгляд вниз, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. Четыре детских глаза просто… уставились на него, и он задался вопросом, должен ли попытаться завязать разговор или лучше просто убедиться, что они не умрут раньше, чем Соуп и их мама вернутся. В последнем он хотя бы более-менее специализировался, так что вся надежда пала на него. Дети продолжали пялиться, пока Малкольм не бросился на кухню, громко жалуясь, что хочет чем-нибудь перекусить, оставляя их с Имоджен наедине. — Мне нравится твоя маска, — сияя выдала она. Ее взгляд отдаленно напомнил ему то, как Соуп ухмылялся после каждой миссии, и это вызвало прилив нежности в груди. — По-моему, выглядит очень круто. — О, — тихо кинул Гоуст спустя мгновение. Такое он слышал нечасто, а когда и слышал, то всегда от Соупа. Еще мгновение — он вспомнил, что сейчас был без маски, и девочка никак не могла ее увидеть. Он уже было открыл рот — вопрос вертелся на языке, и… — Дядя показывал нам твои фотки, — радостно сказала она. А затем, быстро оглядев комнату, заговорщицки понизила голос. — А еще, только не говори ему, но я видела рисунки тебя в его альбомах. Мне нельзя было туда заглядывать, но они лежали на виду. На этих словах кровь прилила к щекам, и он прочистил горло, чувствуя странное смущение. — Серьезно? Видела рисунки со мной, я имею в виду? Имоджен кивнула, преувеличенно, как это часто делало большинство детей. — М-ага, — промычала она. — Дядя тебя часто рисует. А мама говорит, что он и говорит о тебе часто. О-ох? — И что же он обо мне говорит? — Ну, — она высокомерно фыркнула, растягивая слова, — я бы могла рассказать. А что мне за это будет? Брови Гоуста взмыли чуть ли не до волос, потому что… Что за черт, чему детей вообще учат в наши дни? Куда подевалось уважение к старшим? — И что же ты хочешь взамен? — спросил он, не в силах сдержать свое любопытство. — Ты будешь должен рассказать об одной из своих миссий, — потребовала Имоджен, сверля его взглядом, который, вероятно, должен был быть устрашающим. Гоуст вынужден был спросить себя, насколько сильно он хочет узнать, что Соуп говорил о нем; в основном потому, что его не отправляли на незасекреченные миссии. …Ну, никто же не говорил, что он должен рассказать правду, так? — Договорились.

***

— Ты убивал плохих парней? — Ну… было, — ответил Гоуст. История каким-то образом вышла из-под контроля. Он не планировал включать рассказы о крови и смерти, но Имоджен не переставала задавать вопросы, так что все, что он мог — это продолжать отвечать. Интересно, как сильно разозлится ее мать, если — или когда — узнает об этом. Он, честно говоря, был на волоске от того, чтобы начать молиться, чтобы Соуп поскорее вернулся, когда тот наконец появился сам, стоя у входа в гостиную с коробкой в руках, словно какой-то ангел-хранитель. Благодарный освобождению, Гоуст даже не особо расстроился, что не узнал, что же Соуп говорил о нем. Он метнул на Соупа пронзительный, как ему казалось, взгляд, в надежде, что тот почувствует его панику. Шотландец посмотрел то на заинтересованную девочку, то на него самого, и безудержно рассмеялся, качая головой от радости. Поставив коробку рядом с вошедшей вместе с ним Джулией, он направился прямиком к ним. — Иди помоги своей маме украсить елку, — сказал он, отправляя девочку к коробке, которая, скорее всего, была заполнена рождественскими украшениями. Та сразу улетела, принявшись вытаскивать шары, от которых Гоусту стало слегка не по себе из-за полного отсутствия хоть какой-то цветовой схожести. Сам Соуп схватил два запутанных клубка мишуры, швырнул один в Гоуста, плюхнувшись на диван, и завозился с другим. — Помоги-ка распутать, — пробормотал он, с недовольством глядя за спутанный узел. Гоуст с отвращением уставился на такой же, что оказался у него в руке. — Я не могу заняться чем-нибудь другим? — Ты на регулярной основе разбираешь оружие. Неужели собираешься сдаться перед клубком мишуры? — Это другое. Он вздохнул. — Ладно, тогда что, в их компанию хочешь вписаться? Гоуст бросил взгляд туда, куда он кивнул — Малкольм и Имоджен громко спорили о цвете шаров, которые хотели повесить. Почувствовав усталость от одного этого вида, он покорно остался на диване, пытаясь распутать выданный ему комок. Пусть это и не помешало ему наблюдать со стороны за разворачивающимся хаосом. В центре хаоса оказалась елка: десятки ярких шаров всевозможных размеров, от взгляда на которые начинало рябить в глазах, и другие безделушки были разбросаны по веткам, казалось, без намека на порядок. Она определенно не выглядела «красиво» — никто в здравом уме так бы не сказал, — но Гоуст все равно не мог не смотреть на нее с нежностью. В конечном итоге, когда они все же оставили надежду распутать мишуру — семья Соупа вместо этого решила обмотать елку гирляндами и какими-то странными лентами, происхождение которых Гоуст не мог понять, — к ним подошел Малкольм. — Надо, чтобы я повесил рождественскую звезду, — объявил он, крепко сжимая упомянутую игрушку в ладошках. Гоуст кинул на Соупа взгляд, молящий о помощи, когда чужое выражение лица мгновенно растаяло в понимании. — Хочешь, чтобы я тебя поднял и ты смог повесить ее на верхушку? Мальчик покачал головой, на что Соуп непонимающе приподнял брови. — Хочу, чтобы меня поднял мистер Саймон. Наступил черед Гоуста удивленно приподнимать брови. Соуп мазнул по нему взглядом, словно говоря, что это не обязательно, если он не хочет. Но он хотел помочь, — если бы не Соуп, он бы, вероятно, никогда бы даже не пришел к этой мысли. — Нет, все… нормально, — сказал Гоуст, поднимаясь с дивана. Он чувствовал спиной то, как Соуп секунду смотрел на него, прежде чем повернуться к Малкольму. — И что же за особая причина, почему ты хочешь, чтобы тебе помог он, а не я? Малкольм внимательно посмотрел то на одного, то на другого, а затем расстроенно признался. — Ты не настолько высокий, как мистер Саймон. Соуп приоткрыл рот и приложил руку к сердцу в, говоря откровенно, чрезмерно театральном негодовании. И все же, когда Гоуст лишь самодовольно улыбнулся ему и позволил Малкольму вести себя к елке, его взгляд смягчился. Он с легкостью поднял мальчика, чтобы тот смог поместить звезду на верхушку. Довольный своей миссией, Малкольм кинул бодрое «Спасибо!» за усилия, стоило ему снова почувствовать под ногами пол. Гоуст вернулся на свое место рядом с Соупом — тот возился в телефоне, и, заглянув в экран, Гоуст обнаружил фотографию себя с Малкольмом на руках. Он мгновенно смутился, несмотря на то, что Соуп, наверное, просто хотел сфотографировать племянника. Фотография была хорошая, но какой-то внутренний инстинкт заставил его рявкнуть на Соупа, чтобы тот ее стер. — Удали, — сказал он, сверля взглядом фото, словно то его лично оскорбило. — Не удалю. — Соуп… — Да я никому ее не покажу! — пообещал Соуп, прижимая телефон к груди, словно мать, защищающая ребенка. Гоуст посверлил его взглядом еще минуту, а затем вздохнул, принимая поражение. В том, что хоть когда-нибудь он выиграет против Соупа, он уверен не был: особенно когда сдаться означало увидеть, как тот засияет, словно чертово солнце. — Ты и вправду стал ко мне мягче, — пропел Соуп, все еще светясь. — Не слишком уж зазнавайся, — предупредил Гоуст, но в словах не было и намека на обиду. А затем. — С Рождеством, Джонни.

***

Они смотрели рождественский фильм — какую-то классическую мелодраму, название которой Гоуст сейчас и не вспомнит. Уж слишком он был сосредоточен на бедре и руке Соупа, прижатых к его собственным. Дело даже не в том, что Гоусту непривычно ощущать прижатого к нему боком Соупа; они побывали на достаточном количестве миссий, где их вынуждали находиться в тесном пространстве, чтобы сейчас было непривычно. Но, с другой стороны, в том-то и дело — вынуждали. У них особо не было другого выбора в те моменты. Но сейчас? Ничто не заставляло Соупа сидеть так близко к Гоусту. Более того, на диване было более чем достаточно места, чтобы он мог отодвинуться и полностью избежать соприкосновений. Блять, да и между самим Гоустом и подлокотником оставалось пространство, чтобы отлепиться от Соупа. И все же оба оставались неподвижно на своих местах. Можно было списать это на неспособность Соупа молчать во время фильма и его постоянную потребность комментировать все шепотом в ухо ближайшему человеку, а не на что-то другое; а так как Хайди, еще одна старшая сестра Соупа, появившаяся только на начале фильма, шлепнула его по руке, когда он попытался придвинуться для этого к ней, его единственным вариантом оставался Гоуст. Для себя Гоуст решительно пытался объяснить то, что не отодвинулся сам тем, что Соуп просто выглядел красиво под теплым светом гирлянд, развешанных на рождественской елке. Получалось не так хорошо, как хотелось. Зато с невероятной остротой он ощущал, какой Соуп был теплый, как он мог бы пересчитать каждую его ресницу, как его голубые глаза становились еще голубее вблизи. Это была худшая из пыток — он не мог отогнать мысль о том, как отчаянно хочет его поцеловать. Разделять и властвовать над своими чувствами не получалось, когда ты вынужден постоянно сталкиваться с тем, о чем пытаешься забыть. И Гоусту пришлось на своей шкуре познать эту горькую мудрость. Он был так поглощен борьбой с собственными мыслями, что даже не заметил, как Имоджен подобралась к ним и замерла прямо за спиной — за их с Соупом спинами. Она сжимала веточку омелы в руках и, приподнявшись на цыпочках, занесла ту над их головами. Щеки Гоуста вспыхнули жаром — совершенно против его воли. — А теперь ты должен поцеловать дядю, — пролепетала она так, словно это нечто само собой разумеющееся. Ее слова заставили Соупа обернуться и моргнуть, а затем тут же закашляться при виде омелы. — Ничего он не должен, Имоджен. Убери это отсюда… — Нет, вы под омелой. Поэтому вы должны поцеловаться. Таковы правила, — терпеливо сказала она, словно объясняла это малышу, а не двум взрослым мужчинам, втрое старше ее. Прямо рядом стоял Малкольм, энергично кивавший в такт ее словам. — Да, таковы правила, Джон, — подхватила Хайди, хитро ухмыляясь. — Вы и так уже почти обнимаетесь, так что до поцелуя не далеко. Дети Джулии ясно выразили свое одобрение. — Мы не… Ты же взрослая женщина, Хайди, не поощряй их! — Всего один поцелуй! Ты же не какая-то девица, берегущая себя для брака… — Ох, отвали… Хайди преувеличенно ахнула. — Не ругайся при детях! Посреди этого хаоса Гоуст случайно встретился взглядом с Кларой. Плохая идея, учитывая, что все, что она сделала — вызывающе приподняла брови, словно спрашивая, чего он, собственно, ждал. Вся эта семья состояла из подстрекателей; черт побери, абсолютно неудивительно, что Соуп вырос таким. Или, по крайней мере, этим он оправдывался, когда слегка наклонился, чтобы прошептать Соупу на ухо: — Всего один поцелуй, да? Соуп замолк на полуслове, прервав поток оскорблений в адрес сестры, и осторожно взглянул на него. Хайди и Имоджен издали одинаковые победные возгласы. — Я… да, — слабо произнес он. — Да. Гоусту потребовалось всего мгновение, чтобы принять решение, прежде чем он наклонился и соединил их губы в мягком поцелуе. Соуп приглушенно выдохнул, но растворился в нем и блаженно замолк. Гоуст отсчитал про себя до трех, прежде чем отстраниться; Соуп, казалось, наконец пришел в себя, глупо моргая. Хайди захохотала, — Имоджен подбежала, чтобы дать ей пять, ликуя над их спинами. Гоуст твердо держал взгляд на Соупе, чувствуя едва ли не головокружение, когда тот облизнул губы, словно пытаясь уловить вкус Гоуста. — Нам нужно поговорить, — вдруг сказал Соуп, — этого оказалось достаточно, чтобы в голове Гоуста быстро всплыло: «Я все испортил», — прежде чем схватить его за запястье и утащить из комнаты. Позади них послышалось, как родители Соупа слегка зажурили Хайди и внуков, но никто из них не звучал раскаивающимся, даже в кинутых извинениях. Ну, кроме Соупа. — Господи, прости, пожалуйста, за них. Они дышать не могут без того, чтобы залезть в чужие дела. Тебе бы не пришлось… Гоуст прервал его поток слов, тихо прокашлявшись. — Я не был против, — признался он. Соуп замер, резко повернув голову, чтобы посмотреть на Гоуста. От этого взгляда тот чувствовал себя обнаженным и был более чем уверен, что щеки покраснели еще сильнее. — О, — выдохнул Соуп, быстро моргая. А потом, осторожно, с плохо скрываемой надеждой в голосе, добавил. — Я тоже не был против. Гоуст кивнул. Он был чертовски рад, что не испортил их… дружбу? Может ли он все еще называть это так, теперь, когда знает ощущение губ Соупа на своих, когда почувствовал на вкус то, что так давно грезил заполучить? В этом были сомнения. А еще в том, что еще следовало делать, — кроме как кивать. — Здорово, — кинул он, неловко и скованно. Соуп вдруг рассмеялся, ухмыльнувшись. — Да? Значит ты не будешь против, если я поцелую тебя снова? — спросил он, дразня, хоть в голосе и чувствовалась такая искренность, от которой у Гоуста перехватило дыхание. Не буду, думал он, что бы ты ни захотел, я не буду против. — Не стоит, — вместо этого честно выдохнул он. Лицо Соупа на мгновение погрустнело — почти незаметно, если не пытаться разглядеть. А Гоуст пытался. Он все же решил предпринять попытку все спасти. — Ты слишком хорош для меня. Соуп посмотрел на него, каким-то образом умудряясь выглядеть до чертиков нежным и одновременно обзывать его идиотом одними лишь глазами. — Это уже мне судить, — тихо прошептал Соуп. И затем, — как упрямый болван, не зная, когда стоит отступить, сделал шаг вперед. — Ты бы позволил мне поцеловать тебя снова? Гоуст бросил взгляд на гостиную, из которой они только что вышли, где сидела вся семья Соупа. — Может, позже, — наконец сказал он. Все-таки Рождество, а Гоуст не привез никакого подарка. Если все еще захочет, поцелует. — Позже, — повторил Соуп, многозначительно оглядывая его с ног до головы. В итоге им выпало мыть посуду после фильма — в основном потому, что Соуп отказался позволять это делать родителям, которые и так приготовили большую часть еды. Гоуст последовал за ним: его запас социальной энергии истощился от общения с остальной частью семьи. Они стояли плечом к плечу перед раковиной, до краев наполненной теплой водой. Соуп мыл посуду и напевал какую-то рождественскую частушку себе под нос, передавая тарелки Гоусту, чтобы тот их вытер. В обычное время он бы пошутил про Соупа и мыло, — если бы его мысли не застряли на том, насколько это было… по-домашнему. Так одновременно знакомо и незнакомо. Гоуст вдруг не смог отогнать мысль о том, как они могли бы жить вместе, просто существовать рядом друг с другом. Соуп вырвал его из раздумий легким толчком под локоть. — Я же говорил, что ты им понравишься, — довольно пробормотал он. — Моя ма даже купила книгу с плохими шутками, чтобы запомнить их и рассказать тебе, когда я сказал ей, что есть вероятность, что ты приедешь. — Серьезно? — Ага. Все время не переставала доставать ее и рассказывать мне и маме. Гоуст задумчиво хмыкнул. — Наверно, ты прав. — Я всегда прав. — Только не тогда, когда тебе было двенадцать, и ты пытался… Соуп несильно ткнул Гоуста по голени, заставляя замолкнуть. — Обычно я прав, — фыркнул он, снова замолкая. — Вообще, я не думал, что ты знаешь, как я люблю делать чай. — Конечно, знаю, — ухмыльнулся Соуп, передавая Гоусту только что вымытую кружку. Он поводил рукой по воде, выискивая оставшуюся невымытую посуду: и, не найдя таковой, слил воду из раковины и облокотился на стойку, поворачиваясь к Гоусту лицом. Гоуст настойчиво уставился на вытираемую кружку, потому что был уверен, что иначе вытворил бы какую-нибудь глупость: например, взял бы лицо Соупа в ладони и поцеловал его мучительно нежно и медленно. — Пялишься, — между делом заметил Гоуст. — Мне нравится на тебя смотреть. Ты красивый, — парировал Соуп, и Гоуст почувствовал, как вспыхнули его щеки. — Отвали. Соуп нежно рассмеялся — Гоуст отставил кружку в сторону, чтобы тоже повернуться к нему лицом. И тут же заерзал под пристальным вниманием, мгновенно выпрямляясь. — Саймон. — Ну же, Джонни, — хрипло пробормотал Гоуст. — Я хочу снова поцеловать тебя, — тихо признался Соуп. — Можно? Тело Гоуста двинулось прежде, чем разум обработал вопрос. Шаг — и вот он уже был достаточно близко, чтобы сжать в ладонях чужое лицо, как и хотел. Он мягко провел большим пальцем по щеке, в ответ на что шотландец хмыкнул, настойчивее прижимаясь к его рукам. А потом Гоуст поцеловал его. Теплый в его объятиях, Соуп непроизвольно растянул губы в нежной улыбке. И все, что Гоуст мог сделать — прильнуть ближе, оттесняя шотландца до тех пор, пока тот не оказался прижатым к кухонному островку. Гоуст отстранился первым, отпуская лицо Соупа, чтобы поднять его на стойку и раздвинуть ноги, примощаясь между ними. Сидя на островке, Соуп стал немного выше, поэтому Гоусту даже пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. Его лицо очаровательно порозовело — Гоуст жадно впитывал его вид и тяжелый взгляд. — Тише-тише, — пробормотал Соуп. — Мы все еще в доме моих родителей. Гоуст хрипло согласился в знак понимания, кладя руки по обе стороны от Соупа. Тот фыркнул, чем-то похоже на смех, и прижался лбом ко лбу Гоуста, быстро клюнув того в челюсть. — Стемнело, — заметил Соуп. Гоуст кивнул, хотя и не понял, к чему тот клонит. — И что? — Ты же собирался вернуться в Манчестер сегодня? — протараторил он на одном дыхании, нервно моргая в сторону Гоуста. — А если бы я остался, — начал Гоуст, — то где бы спал? — Со мной, — не раздумывая, ответил Соуп. — Вообще, завтра мне никуда не надо… — размышлял он вслух. — Тогда оставайся на ночь, — умоляюще выдохнул Соуп, притягивая Гоуста еще ближе. — Останусь, — пообещал Гоуст. Он знал, что остался бы здесь на столько, на сколько Соуп бы захотел — будь то одна ночь или целая вечность.