Сезон оттепели

В понедельник Катя пришла в школу с намерением вернуть всё на круги своя. Она приготовила новую порцию яда — на этот раз о дружбе «Пятифанского трио», намекая на что-то нездоровое. Но когда она увидела Полину, идущую по коридору в окружении Ромы и Антона, слова застряли в горле. Полина шла, слегка наклонив голову к Антону, что-то слушая. Она улыбалась. Катя никогда не видела её улыбку. Она была... тёплой. Исходящей изнутри. И этот проклятый запах — сладковатый, хлебный — хотя и приглушённый, витал вокруг них лёгким шлейфом. Рома шёл с другой стороны, своим массивным телом невольно огораживая их двоих от толкучки тех кто шёл им навстречу. Это была не просто стена в классическом понимании. Это была крепость. Катя отвернулась, чувствуя странный укол — не злости, а чего-то острого и неприятного, похожего на зависть. К чему? К этой глупой защищённости? К этой улыбке? На уроке химии их по воле злого рока посадили за один стол для лабораторной. Полина молча подвинула свой штатив, давая Кате больше места. Её движения были точными, аккуратными, а то вдруг и к этому Смирнова могла придраться к «первой скрипке школы». –Ты вчера вечером была в школе, — вдруг сказала Катя, не глядя, капая реактив в пробирку. Полина вздрогнула так, что чуть не опрокинула колбу. –Я... я настраиваю инструменты. Дядя Миша пускает. –Я не про это. Ты играла на скрипке одна, больше никого не было рядом. Для себя это делаешь? Молчание между ними стало густым, как реактив в пробирке. Полина не отвечала, её пальцы нервно перебирали пёрышки газовой горелки. С чего бы это Смирновой приспичило резко поинтересоваться чем она занимается вечером? –Почему ты это скрываешь? — альфа наконец посмотрела на неё. — Талант же. Могла бы от лица школы выступить где-нибудь в городе или вместе с ансамблем школы. –Я не хочу выступать в ансамбле, — тихо, но чётко сказала Полина. — И я не скрываю. Я просто... не афиширую. –В чём разница? Полина подняла на неё глаза. Они были не серыми, как казалось издали, а как небо, такое же чистое и завораживающее. –Разница в том, что когда ты что-то не афишируешь, это остаётся твоим. А не становится темой для обсуждения в коридоре. Удар попал точно в цель. Главная сплктница школы почувствовала жар на щеках. –Я вчера не стала никому рассказывать, — выпалила она, сама удивившись своей обороне. Полина внимательно посмотрела на неё, будто видя впервые. –Спасибо, — тихо сказала она и вернулась к опыту, пытаясь теперь понять с чего бы это Катя решилась не разболтать о таком занятии всем кому не попадя в школе. Оставшуюся часть урока они работали молча, но напряжение между ними из враждебного превратилось в какое-то иное, натянутое и любопытное. *** После уроков Смирнова, по каким-то своим причинам, оказалась у спортзала, откуда доносились звуки музыкальных инструментов. Школьный ансамбль репетировал к Дню матери. Играли уныло, фальшиво. И сквозь эту какофонию пробивалась чистая, печальная партия скрипки. Полина. Она сидела чуть в стороне, глаза прикрыты, пальцы летали по грифу, полностью отрешённая от окружающего убожества. Катя смотрела, спрятавшись за дверью. И снова это щемящее чувство. В Морозовой была целая вселенная. Вселенная, в которую сплетнице школы не было хода. Она вдруг с болезненной ясностью осознала пустоту своих вселенных — вселенных сплетен, временного социального влияния, которое рассыплется в прах после выпуска. –Подглядываешь? Катя вздрогнула и обернулась. Рома Пятифан стоял, прислонившись к стене, руки в карманах. Его запах, дымный и холодный, обволакивал её. –Я просто... шла мимо, а вообще не твоё дело, Пятифан. –Мимо спортзала? В противоположную сторону от выхода? — он поднял бровь. — Расслабься, Катюха. Я не укушу. Если только не решила вытворить какую-нибудь гадость. –Она не твоя собственность, — огрызнулась Катя, но без привычной язвительности. –Именно, — Рома кивнул в сторону зала, где Полина заканчивала партию. — Она ничья. Особенно не твоя. Так что оставь свои игры. –Какие игры? Я ничего не делаю! –Пока, — он оттолкнулся от стены. — Но я вижу, когда альфа заинтересовалась. Особенно такая, как ты. Предупреждаю: если сделаешь ей больно — словом или делом, — разберусь с тобой по-своему. Без свидетелей. Мне будет плевать то, что ты являешься девчонкой. Он ушёл, оставив Катю с холодком в животе и странным ощущением, что её только что прочитали как открытую книгу. И самое противное — он был прав. Какая-то часть её, природная, примитивная, действительно «заинтересовалась». Запахом. Талантом. Эта тишина, которая оказалась громче всех её слов.