La Nostra Famiglia

      Солнце, проникавшее тонкими лучами сквозь небольшие щели в ветхой крыше, неторопливо выманило Тсуну из объятий сна. Он по-прежнему лежал на грязном, пыльном полу, укрытый лишь своим видавшим виды пальто, которое едва ли могло согреть в эту промозглую пору.       Несколько долгих секунд потребовалось ему, чтобы осознать, где именно он находится. Затем, словно тяжёлая, ледяная плита, на него обрушились воспоминания о вчерашнем дне: тёмная, зловонная подворотня; старая газета, служившая временным пристанищем; заброшенный склад, ставший убежищем. 1878 год. Время и место, чужие и враждебные.       Тсуна медленно сел, ощущая каждую мышцу своего тела. Всё его существо ныло от непривычной жёсткости импровизированной «кровати» и нервного напряжения, которое он испытал накануне. Он огляделся. В самом дальнем углу помещения, в точно такой же позе, в какой он оставил его вечером, неподвижно сидел Хибари. Казалось, что он не изменил своего положения ни на йоту за всю долгую, холодную ночь.       Его глаза были слегка приоткрыты, взгляд, казалось, безучастно устремлён в пустоту перед собой, но Тсуна прекрасно знал, что ни одна даже самая маленькая мышь не сможет проскользнуть мимо его бдительного внимания, оставшись незамеченной. Хибари был всегда начеку, всегда готов к опасности.       Мукуро, в отличие от Хибари, безмятежно спал, свернувшись калачиком прямо на груде старого, изрядно потрёпанного брезента. В тишине сна его лицо казалось на удивление моложе, почти беззащитным и уязвимым, но тёмные, фиолетовые круги под его глазами предательски выдавали сильное ментальное истощение, которое он испытал после вчерашнего напряжённого «считывания» информации. Этот процесс явно отнимал у него много сил, и даже во сне он не мог полностью расслабиться.       Тсуна поднялся на ноги, ощущая лёгкую скованность в мышцах после неспокойной ночи. Он медленно приблизился к узкой щели в стене, пропуская сквозь неё первые лучи рассветного солнца. Город за стенами просыпался, потягиваясь, словно зверь после долгой спячки. До слуха доносился приглушенный гул моторов, нараставший постепенно, становясь всё более отчётливым.       Где-то вдалеке слышались голоса рыбаков, зазывающих покупателей, предлагая свежий улов прямо с пристани. Обычная, ничем не примечательная жизнь города, который, к счастью, ничего не знал об их существовании, об их тайнах и заботах. И в этом неведении окружающего мира заключался странный, горьковатый покой, островок безопасности в бушующем море неопределённости.       — Свобода, — тихо прошептал он сам себе, словно пробуя это незнакомое слово на вкус, пытаясь понять его истинное значение.       Оно оказалось совсем не таким, каким он его представлял в своих мечтах и фантазиях. Оно не манило запахом моря и свежим ветром, не дарило ощущение лёгкости и беззаботности. Вместо этого, свобода пахла пылью, затхлой водой, сыростью подвалов и чужими, давно забытыми грехами. Она ощущалась тяжёлой, как камень, привязанный к шее, тянущий ко дну.       Но это была их собственная тяжесть, бремя, которое они выбрали сами. Не навязанная безжалостной волей Вонголы, не продиктованная долгом и обязанностями перед семьёй. Это была их собственная ответственность, их ноша, которую они должны были нести вместе.       Он медленно повернулся к своим уставшим спутникам, стараясь скрыть собственные сомнения и тревоги.       — Просыпайтесь, — сказал он, стараясь придать голосу уверенности. — Нам нужно планировать день, составить чёткий план действий.       Мукуро, лениво приподнявшись на локте, открыл один глаз, оглядывая Босса с насмешливым выражением.       — Какое трогательное рвение, Босс, — протянул он, растягивая слова. — Уже составил расписание? Завтрак, затем завоевание мира, как обычно?       — Завтрак, — твёрдо сказал Тсуна, стараясь игнорировать его сарказм и колкости. — Затем документы. Эти деньги для нас сейчас — эфемерны, и быстро исчезнут. Нам срочно нужны новые личности, новые документы, чтобы исчезнуть из поля зрения. Без этого мы подобны диким зверям, запертые в клетке, беззащитные и уязвимые.       Хибари медленно, с явной неохотой, поднялся на ноги. Он, не спеша, подошёл к ветхой деревянной двери, с тихим скрипом отодвинул грубый засов, освобождая проход, и вышел наружу, словно вырываясь из плена. Свежий, прохладный воздух ворвался внутрь, принося с собой запахи улицы и предвкушение свободы. Он замер на пороге, неподвижной тенью, внимательно вслушиваясь в многоголосые звуки улицы — шум проезжающих повозок, крики торговцев, обрывки разговоров.       Тсуна, наблюдавший за ним изнутри, отчётливо видел, как напряжены его широкие плечи, как сжаты кулаки. Ему явно было тесно и душно в этих убогих, затхлых стенах, он ощущал себя запертым в клетке. Ему отчаянно нужна была обширная территория, которую он мог бы беспрепятственно патрулировать, которую мог бы считать своей, где он мог бы установить свои правила и поддерживать порядок по своему усмотрению — по-настоящему.       Примерно через полчаса они уже сидели на грубо сколоченных ящиках, выполнявших роль стола и стульев, молчаливо завтракая скудным набором — чёрствым хлебом и дешёвым, невкусным сыром. Деньги, вырученные вчера, лежали между ними, на грязной поверхности ящика, как молчаливый и укоризненный свидетель их первого, вынужденного падения в пучину морального разложения. Каждая купюра словно кричала о совершённой сделке, о проданной душе.       — Итак, документы, — нерешительно начал Тсуна, стараясь разрядить гнетущую атмосферу. — Мукуро, твои способности... что с ними? Они...       — Не работают, как следует, — с плохо скрываемым раздражением закончил тот за него, болезненно морщась. — Я могу с трудом прочитать чужие мысли, улавливать лишь случайные обрывки чужих фраз и ощущений, но полноценное внушение... оно даётся мне с огромным трудом. Это похоже на попытку толкать неподъёмную вагонетку по ржавым, давно заброшенным рельсам, уходящим в бесконечность... Это невероятно больно и требует колоссальных, нечеловеческих усилий. Сделать так, чтобы какой-нибудь глупый чиновник просто увидел в нас других людей, принял нас за тех, кем мы не являемся... на данный момент это практически невозможно, если не сказать больше.       — Тогда ищем опытного фальшивомонетчика, — безапелляционно заключил Хибари, отламывая небрежным движением большой кусок хлеба. — Находим его и ломаем ему пальцы, один за другим, до тех пор, пока он, наконец, не согласится сотрудничать с нами. Другого выхода я не вижу.       Тсуна тяжело вздохнул, чувствуя, как нарастает раздражение.       — Мы не бандиты, Хибари. Во всяком случае, не совсем такие, как те, кто грабит на большой дороге. Мы не должны опускаться до их уровня.       — А какие мы тогда? — язвительно встрял Мукуро, насмешливо приподняв бровь. — Благородные рыцари в сияющих доспехах, пришедшие спасать мир? Позволь напомнить, мы вчера продали человека, как кусок гнилого мяса на рынке. Где же наша благородность? Для чего?       — Чтобы выжить! — голос Тсуны прозвучал намного резче и громче, чем он изначально планировал. Он взял себя в руки, стараясь успокоиться и понизить тон. После долгой паузы он продолжил намного тише: — Чтобы выжить в этом жестоком мире. И мы будем делать это с минимальным применением насилия, насколько это вообще возможно. Фальшивомонетчик — это, безусловно, рабочий вариант, но только как крайняя мера. Но сначала — разведка. Мы должны тщательно изучить ситуацию, понять, кто здесь что контролирует, кто является хозяином этого города. Где находятся слабые места, за которые можно зацепиться.       Он посмотрел прямо на Мукуро, его взгляд был серьёзным и оценивающим.       — Сможешь ли ты сегодня снова... возобновить свои усилия и «прослушать» эфир, так сказать? Попытаться выявить тех, кто занимается изготовлением фальшивок в этом городе? Мне нужно знать, кто именно производит подделки и насколько они хороши, а ты единственный, кто может это выяснить. Нам критически важно узнать, кто именно делает здесь лучшие фальшивки, чтобы понять масштаб проблемы.       Мукуро, казалось, не испытывал энтузиазма по этому поводу, и его кивок был скорее уступкой, чем согласием.       — Я попробую, — произнёс он с явной неохотой. — Но предупреждаю: если у меня снова начнет невыносимо болеть голова от этой умственной работы, я потребую дополнительный паёк. Это тяжелый труд, и он должен быть соответственно вознагражден.       После этого они разделились, каждый отправился по своему пути. Хибари, как и в предыдущий день, остался на страже, охраняя их временное «логово». Тсуна подозревал, что Хибари не просто охраняет периметр, а и негласно расширяет свою территорию, одним своим суровым видом отпугивая местных хулиганов и нежелательных элементов. Тсуна и Мукуро направились вглубь города.       Днём Генуя преображалась, становясь совершенно иной. Город бурлил жизнью: шумный, яркий, деловой. Они медленно продвигались по узким, извилистым улочкам, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, сливаясь с толпой. Тсуна внимательно наблюдал за происходящим вокруг. Он не мог не заметить, как продажные полицейские, не стесняясь, брали взятки с уличных торговцев за право торговать на улицах, как «сборщики» из влиятельной семьи Каморры беззастенчиво обходили лавки, собирая дань с деловым и абсолютно безнаказанным видом. Он видел смесь страха и отчаяния в глазах одних; циничную расслабленность и вседозволенность в глазах других. Это был отлаженный, хотя и грязный, и безжалостный механизм, работающий с пугающей эффективностью.       Мукуро шёл немного позади Тсуны, слегка отстав, его лицо было бледным и сосредоточенным, словно он прилагал огромные усилия.       — Здесь... намного сильнее, — прошептал он, отвечая на невысказанный вопрос Тсуны, который беспокоил его, — Днём... слишком много шума. Слишком много мыслей. Все думают одновременно. О деньгах. О еде. О женщинах. О желаниях и страстях. О страхе... — внезапно Мукуро резко остановился, схватившись руками за виски. Его лицо исказилось гримасой сильной боли, — Нашёл, — с трудом выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Есть один человек. Он не самый лучший фальшивомонетчик, но... он быстрый. И он работает в одиночку, ни с кем не сотрудничает. Он до смерти боится Каморру, их влияния и силы. Его разум... пахнет кислотой, чернилами и старой бумагой.       Затем он назвал точный адрес — крошечная типография, затерянная в одном из самых бедных и заброшенных кварталов города.

***

      Фабрицио, владелец небольшой типографии, производил впечатление человека крайне тщедушного и нервного. Он был одет в фартук, густо испачканный типографской краской, что лишь подчёркивало его суетливость. Когда Тсуна и Мукуро вошли в его тесное рабочее помещение, от которого разило едким запахом типографской краски и озоном, Фабрицио заметно занервничал. Его глаза беспокойно бегали по сторонам, словно он искал способ избежать нежелательной встречи.       Тсуна, не тратя времени на пустые приветствия, сразу перешёл к делу:       — Нам нужны документы, — он положил на прилавок внушительную пачку купюр, составлявшую половину их вчерашнего заработка. — Три полных комплекта. И чтобы качество было безупречным.       Фабрицио с трудом сглотнул, его взгляд сначала жадно задержался на деньгах, лежавших на прилавке, а затем испуганно скользнул по лицам посетителей. Он явно пытался оценить их намерения и степень опасности.       — Я... я не совсем понимаю, о чём вы говорите, — пробормотал он, стараясь казаться невинным. — Я занимаюсь обычной работой: печатаю визитки, различные бланки, делаю небольшие заказы... ничего особенного.       — Ты печатаешь то, за что тебе платят, — мягко, но с абсолютной уверенностью в голосе произнёс Тсуна, не оставляя Фабрицио ни малейшего шанса на возражение. — И нам нужно три новых имени. Сегодня же. Срочно       Он не повышал голоса, не прибегал к прямым угрозам, но в его спокойной, невозмутимой уверенности чувствовалась сила, которая действовала на Фабрицио сильнее любых криков и запугиваний.       Владелец типографии беспомощно огляделся по сторонам, словно ища у кого-то защиты или совета, но его взгляд случайно встретился с насмешливыми, пронзительными глазами Мукуро, наблюдавшего за ним с нескрываемым презрением. От этого взгляда Фабрицио невольно содрогнулся.       — Хорошо, — сдавленно прошептал он, окончательно сломленный. — Я согласен, но... это будет стоить дорого. Гораздо дороже. И это очень опасно, если кто-то узнает.       — Цена уже лежит на столе, — спокойно ответил Тсуна, указывая на деньги. — А опасно будет, если ты нам откажешь. Вот тогда ты действительно узнаешь, что такое опасность.       Работа по подделке документов оказалась делом трудоёмким и заняла долгие часы, наполненные напряжением и ожиданием. Они томились в тесной задней комнате, стараясь не мешать Фабрицио, который, обливаясь потом и бормоча что-то себе под нос, самозабвенно колдовал над хрупкими станками и тщательно изучал фотографии. Снимки, к слову, Тсуна сделал на старенький полароид, который он, не испытывая особых угрызений совести, попросту украл из соседнего магазина — другого выхода просто не было.       Мукуро, казалось, окаменел. Он сидел неподвижно, плотно закрыв глаза, а его длинные, аристократичные пальцы судорожно сжимали виски. Несмотря на то, что он не произносил ни единого слова, Тсуна отчётливо чувствовал его внутреннюю борьбу. Он видел, как тот время от времени едва заметно вздрагивал, словно отдавая какую-то невидимую, ментальную команду. Эта команда была предназначена лишь для одной цели: удержать растущий страх типографа в узде, не дать ему совершить роковую ошибку, которая могла погубить все их планы.       Наконец, после томительного ожидания, Фабрицио торжественно вручил им три новеньких паспорта и водительских удостоверения, отпечатанных на качественной бумаге. Бумага была плотной и приятной на ощупь, а печать выглядела на удивление чёткой и почти безупречной — результат кропотливой работы.       — Лучшее, что я мог сделать в таких условиях, — пробормотал он устало, вытирая со лба пот грязным рукавом своей старой рабочей рубашки.       Тсуна с благодарностью взял документы в руки и внимательно изучил их. Он посмотрел на своё новое имя, напечатанное элегантным шрифтом: «Лоренцо Рицци». На фотографии, приклеенной к странице, смотрел он сам, но взгляд его был каким-то другим, более жёстким и решительным. Волосы на снимке были немного неухоженными, создавая впечатление неприкаянного скитальца. Хибари стал «Алессио Конте», а Мукуро, с его загадочной аурой, превратился в «Винченцо Манфреди».       Они были никем, тенями без прошлого и будущего. Но теперь, благодаря стараниям Фабрицио, у них появилось нечто, что давало им возможность начать всё с чистого листа — у них было имя, новая идентичность.       — Спасибо, — искренне сказал Тсуна, чувствуя облегчение, и повернулся, намереваясь поскорее уйти из этого пропитанного запахом краски и страха места.       — Эй! — крикнул им вслед Фабрицио, заставив их остановиться. — А... а вы, собственно, кто такие? От Каморры, что ли?       Тсуна остановился на самом пороге. Яркий солнечный свет, проникавший сквозь открытую дверь, падал прямо ему на лицо, высвечивая каждую черту.       — Нет, — твёрдо ответил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, кроме привычной усталости и вселенской тоски. Лёгкая, едва уловимая нотка превосходства, уверенности в себе и своих силах. — Мы — независимые предприниматели.       Они вышли из здания, оказавшись на улице. День подходил к концу, ощущалось, что вечереет. Воздух, который они вдохнули, снова наполнился вечерней прохладой, и в нём явственно чувствовался запах моря, солёный и свежий.       — «Независимые предприниматели»? — эхом повторил Мукуро слова Тсуны, передразнивая его, однако в его голосе не было злобной насмешки. Скорее, в его тоне сквозила усталая усмешка, как будто он уже давно ничему не удивлялся. — Неплохо придумано. Во всяком случае, это звучит гораздо лучше и достойнее, чем просто «никто». Это уже что-то.       — Это только самый первый шаг, — ответил Тсуна, его взгляд был направлен на заходящее солнце. Огромный огненный шар медленно опускался за горизонт, окрашивая старые кирпичные стены окружающих домов в насыщенные багровые тона. Зрелище было одновременно красивым и немного тревожным. — У нас теперь есть имена, у нас есть отправная точка. Теперь перед нами стоит задача построить всё остальное, создать наш новый мир практически с нуля.       Он крепче сжал в кармане брюк свой новый паспорт. Ощущение от бумаги было прохладным и гладким. Это ещё не была та свобода, о которой он так долго мечтал и к которой стремился. Но он понимал, что это важный шаг. Это был инструмент, необходимый для достижения цели. Первый по-настоящему полезный инструмент в их непростом новом мире.       И привкус этой вынужденной «сделки» уже не казался таким горьким и отвратительным, как в самом начале. Он стал... металлическим. Как будто во рту появился привкус оружия перед предстоящей битвой. Привкус стали и опасности.