La Nostra Famiglia

      Зловещая тишина, наступившая после ультиматума G, давила своей тяжестью. Целая неделя пронеслась в мучительном ожидании неминуемого удара, который, однако, так и не обрушился на них. Но это мнимое отсутствие опасности нисколько не принесло облегчения. Напротив, это затишье ощущалось как предвестие надвигающейся бури, когда каждая мелочь, каждый случайный скрип за пределами стен старого склада, заставлял нервы напрягаться до предела, словно туго натянутые струны.       Их мир, некогда полный возможностей и надежд, теперь болезненно сузился до размеров этого затхлого, пропахшего сыростью помещения. Отчаянные попытки найти новых клиентов раз за разом проваливались, словно натолкнувшись на невидимую стену — имя «Призраков» превратилось в зловещее клеймо, которого боялись, пожалуй, даже больше, чем самой Каморры. Денежные запасы стремительно таяли. Еды едва хватало, чтобы притупить сосущее чувство голода, но никак не насытить. Невыносимая сырость проникала глубоко в кости, вызывая озноб, а бесконечные бессонные ночи неумолимо вытягивали последние силы, и без того истощённые постоянным напряжением и страхом.       Тсуна практически перестал спать. Он неподвижно сидел у стены, словно вслушиваясь в саму ночь, пытаясь уловить малейшие признаки приближающейся опасности, а в его голове непрерывно прокручивались одни и те же кошмарные картины. Не их собственная смерть в прошлом мире — с этой мыслью он почти смирился, приняв её как неизбежность. Теперь он видел смерть здесь, в этом новом, враждебном мире.       Хибари, бездыханного, пронзённого градом пуль в тёмном, грязном переулке, его тело обмякшее и неестественно скрюченное. Мукуро, захлёбывающегося собственной кровью, с той самой ядовитой, насмешливой ухмылкой, застывшей на его искажённых губах. Он видел их трагическую гибель с пугающей, болезненной чёткостью, и каждый раз его охватывал леденящий, всепоглощающий ужас, парализующий волю и отнимающий последние остатки надежды.       Он отчаянно пытался найти общий язык, достучаться до них, предлагая один за другим новые планы, неустанно искал выход из сложившейся ситуации. Но все его слова, все его доводы словно наталкивались на неприступную, невидимую стену, не находя отклика в их сердцах. Его усилия оставались тщетными.       Хибари, в свою очередь, всё больше и больше погружался в себя, отгораживаясь от окружающего мира. Его патрули вокруг склада становились значительно более продолжительными по времени и, что ещё тревожнее, гораздо агрессивнее по своему характеру. Однажды он вернулся с окровавленными костяшками рук и разорванной, разбитой тогфой — явным свидетельством произошедшей схватки. Как выяснилось, он «разбирался» с небольшой бандой местных хулиганов, которые, по его мнению, просто подошли слишком близко к «его» личной, неприкосновенной территории. На робкую попытку Тсуны завести разговор, выяснить, что произошло, Хибари лишь холодно бросил, не удостоив его долгим взглядом:       Я защищаю стаю. Не мешай мне в этом.       Мукуро, напротив, становился не просто более отстранённым, а по-настоящему опасным. Его немногочисленные вылазки за столь необходимой информацией теперь всё больше напоминали не сбор данных, а настоящую охоту. Он возвращался с каким-то нездоровым блеском в глазах, с явным наслаждением рассказывая о том, как ему удалось посеять панику и хаос в рядах Каморры; как он искусно натравливал друг на друга мелких, незначительных шестёрок, с садистским удовольствием наблюдая за их бессмысленной и жестокой дракой со стороны. Он видел в надвигающемся неизбежном конфликте с Вонголой не серьёзную угрозу их существованию, а всего лишь захватывающий, интригующий эксперимент, возможность проверить свои силы и способности.       — Представь себе, Савада Тсунаёши, — говорил он, и его голос звучал одновременно сладко и ядовито, словно змеиный укус. — мы можем стать тем самым маленьким, но невероятно вредным жуком, который с лёгкостью разрушит огромный, трудолюбиво построенный муравейник. Мы такие маленькие и незначительные, а они такие огромные и могущественные... Но одного верно направленного усилия, всего лишь одного точного удара в самую нужную точку — и их идеальный, тщательно выстроенный мир рухнет в одно мгновение. Разве это не прекрасно и восхитительно?       Тсуна беспомощно смотрел на них и с горечью видел, как его последняя, самая дорогая ему семья медленно, но верно скатывается в глубокую пропасть, теряя человеческий облик. Они неумолимо возвращались к своим самым тёмным, затаённым инстинктам, к тем ролям, которые жестоко навязало им прошлое: безжалостный, хладнокровный хищник и гений, мастер хаоса и разрушения. А он, лидер, который по всем законам должен был вести их за собой, направлять и защищать, чувствовал себя абсолютно беспомощным, словно связанным по рукам и ногам, не в силах что-либо изменить.       Переломный момент наступил вечером седьмого дня, когда напряжение в воздухе чувствовалось почти физически. Мукуро вернулся, неся с собой то, что он сам окрестил «подарком». Это был не просто презент, а тщательно подготовленная уловка, способная изменить расстановку сил в преступном мире. Он принёс детально проработанный план одного из складов Каморры, изображенный на больших листах бумаги. Однако, его намерение не заключалось в том, чтобы нанести прямой удар по этому складу. Скорее, он планировал использовать этот план как приманку, как средство разжигания вражды между Каморрой и их давними противниками из Лупо.       — Они начнут истреблять друг друга, словно озверевшие крысы в тесном мешке, — с плохо скрываемым наслаждением в голосе объяснял Мукуро, бережно разворачивая перед Тсуной сложный чертёж. Каждая линия была выверена, каждый символ имел значение. — А мы, находясь в тени, будем наблюдать за развитием событий. В конечном итоге, Вонгола будет вынуждена вмешаться в эту кровавую междоусобицу. Хаос, всеобщий и разрушительный, практически гарантирован. Мы посеем семена раздора, и пожнём бурю.       Тсуна внимательно изучал аккуратные, четкие линии чертежа, его взгляд скользил по деталям, пытаясь оценить весь масштаб последствий. В его воображении возникали картины того, как этот план, воплощенный в жизнь, превратит множество человеческих жизней в кровавое месиво, в бессмысленную бойню. Он видел страдания, боль и отчаяние, которые неминуемо последуют за этим.       — Нет, — произнёс он тихо, но в его голосе звучала непоколебимая решимость, твёрдость, не допускающая возражений. — Мы не станем этого делать. Мы не опустимся до таких методов. Мы не будем играть жизнями людей, как пешками в чужой игре.       Мукуро остановился, словно пораженный молнией. Его фирменная улыбка ничуть не изменилась, не дрогнула, оставаясь такой же обманчиво беззаботной, но вот свет в его глазах, всегда такой лукавый и насмешливый, вдруг исчез, словно кто-то резко выключил его. Они потемнели, стали холодными и непроницаемыми, как два кусочка обсидиана.       — Нет, значит? Нет? И какой же твой грандиозный, якобы гениальный план, о достопочтимый Босс? Неужели ты предлагаешь нам сидеть здесь, сложа руки, и безропотно ждать, пока эти головорезы придут сюда и перережут нам глотки прямо во сне, даже не дав нам шанса на сопротивление? Это всё, на что ты способен придумать?       — Существуют и другие пути решения этой проблемы! — голос Тсуны заметно дрожал, выдавая его внутреннее смятение и страх. — Мы можем... мы можем попытаться договориться с Лупо, заключить с ним союз против Вонголы. Или же мы можем покинуть этот город, уйти в другое место, где нас не найдут. Сменить наши имена, начать новую жизнь...       — УБЕЖАТЬ? — этот рык принадлежал Хибари. Он стоял в глубокой тени, и поэтому его фигура казалась ещё более внушительной и пугающей, словно огромный, притаившийся зверь, готовый к прыжку. — Убежать со своей территории, струсить и отдать её этим слабакам? Я ни за что не побегу от этих травоядных, я не позволю им помыкать собой.       — Это не побег! Это тактический манёвр! Это всего лишь временное отступление, чтобы перегруппироваться и найти более эффективный способ борьбы! — отчаяние, словно ядовитый дым, прорывалось сквозь голос Тсуны. — Мы не можем победить их в открытом столкновении, в лобовой атаке! Вы не понимаете всей серьезности ситуации?! Они убьют вас! Обоих! Они не остановятся ни перед чем, чтобы достичь своей цели!       — Пусть только попробуют, — коротко и ледяным тоном бросил Хибари, всем своим видом демонстрируя полное презрение к опасности.       — А я считаю, что настало время действовать решительно, а не прятаться по углам, как трусливые мыши, — парировал Мукуро, в его голосе звучала неприкрытая насмешка. Его взгляд, исполненный лёгкого презрения, скользнул по лицу Тсуны. — Если ты боишься запачкать свои нежные руки, Савада Тсунаёши, то останься здесь, в своём убежище. Мы справимся и без твоего участия.       Эти слова прозвучали для Тсуны, словно последний удар грома, возвестивший о неминуемой катастрофе. Он ощутил, как привычная твердь уходит из-под его ног, оставляя лишь зыбкую пустоту. Его доводы не достигали их сознания, словно он говорил на другом языке. Они упорно отказывались видеть надвигающуюся опасность, словно ослеплённые ярким светом. Неудержимое желание броситься в самое пекло битвы затмевало их разум, а он, Тсуна, был совершенно бессилен остановить этот безумный порыв. Любые слова, любые убеждения разбивались о стену их упрямства.       Он не поддался истерике, не сломался под гнётом отчаяния. Он не издал ни единого крика, выражающего боль и бессилие. Вместо этого он просто... отступил. Сдался.       Его плечи поникли, словно под непосильной тяжестью. Взгляд утратил былой блеск, потух, словно догоревшая свеча. В нём больше не осталось ни капли надежды.       — Делайте что хотите, — прошептал он едва слышно, словно обращаясь к пустоте. Он отвернулся, устремив взгляд в грязную, обшарпанную стену, словно пытаясь найти в ней хоть какое-то утешение.       Он не проронил ни слезинки, не дал волю чувствам. Он сидел неподвижно, ощущая, как внутри него постепенно разрастается ледяная, всепоглощающая пустота. Эта пустота заполняла каждую клеточку его тела, вытесняя тепло и надежду. Он проигрывал последнюю, самую важную битву в своей жизни — битву за души тех, кто был ему бесконечно дорог. И проигрывал с оглушительным треском, ощущая, как осколки поражения вонзаются в самое сердце. Он был их Боссом, лидером, но его авторитет, его власть рассыпались в прах, обратились в ничто перед лицом их неукротимых природных инстинктов и его собственного, парализующего страха. Страха, который сковал его волю и лишил возможности действовать.       Он просидел так долгие часы, погружённый в свои мрачные мысли, пока Мукуро и Хибари, обменявшись красноречивыми, полными решимости взглядами, готовились к своей рискованной авантюре. Они были абсолютно едины в своём решении, сплочённые общей целью. А он, Тсуна, оставался в полном, тягостном одиночестве, брошенный на произвол судьбы. Его никто не слышал, никто не понимал.       ...Именно в тот самый момент, когда безысходность достигла своей абсолютной, всепоглощающей вершины, когда казалось, что надежды больше нет, он впервые ощутил это. В самой глубине его сознания, там, где теплились последние искры жизни, произошло тихое, почти незаметное шевеление. Это было не пламя, яркое и всепожирающее. Это была не сила, грубая и подавляющая. Это было нечто иное, нечто гораздо более тонкое и хрупкое. Это был росток решимости, едва живой, но упрямо пробивающийся сквозь толщу отчаяния. Он не мог определить, что это за чувство, откуда оно взялось. Но он совершенно точно понимал одно: если он сейчас сломается окончательно, если позволит себе поддаться отчаянию, то потеряет их навсегда, безвозвратно.       Он медленно поднял голову, преодолевая тяжесть бессилия. В полумраке, окутывавшем его, его глаза слабо блеснули, отражая отблески внутренней борьбы. В них появилась искра, свидетельствующая о пробуждении воли.       Нет, — подумал он с внезапной, непоколебимой уверенностью. — Я не позволю этому случиться. Я не позволю им исчезнуть.       Он ещё не знал, какой именно шаг предпримет. Он не видел перед собой чёткого плана действий. Но он знал, что должен что-то сделать, что он обязан действовать. Любой ценой. Несмотря ни на что. Он должен найти в себе силы, чтобы бороться за них, даже если это будет стоить ему всего.