Пламя смеётся последним

      Обжигающий своей теплотой воздух с силой хлещет по щекам, заставляя их наливаться алым цветом, и гореть от ощущений стягивающейся кожи. Пальцы сводит судорогой от того, с какой силой они вцепились в хлесткие поводья, уродуя нежную кожу ладоней длинными глубокими царапинами.       «Это с непривычки». — шепчет одурманенный простором и свежим воздухом мозг.       Громкий, словно грозовой удар, столкнувшихся в небесах ветров оглушает. Чуть было не сносит в сторону, отправляя в свободное падение практически с километровой высоты. Это было бы некстати, пусть морские волны и приняли бы в свои распростёртые объятия, но удар о гладкую поверхность бирюзовой воды, несомненно, станет смертельным. Не так представлялась собственная смерть, ой, не так. Огромная махина внезапно пикирует вниз, практически прижимая гигантские крылья к телу, укрывая её от новых синяков и ссадин, оставляемых резкими порывами разрезаемого воздуха.       Крылья…       Длинная шея, покрытая темными чешуйками, мощная и широкая, с выступающими буграми, отливает золотом из-за имеющихся мелких желтых вкраплений, приходит в движение — слегка выгибается, поворачиваясь к своему всаднику одной стороной. Прямо в лицо заглядывает внимательный глаз, будто бы подмигивает своей яркой радужкой, — в точности такой же жёлтой, как и небольшие пятнышки по всему телу, — и, словно корабельные паруса, подхватившие попутный ветерок, снова расправляет крылья, выходя практически из свободного падения в крутом пике. Парит над бескрайним морем, касаясь мощными когтистыми лапами глади воды, разрезая их, будто опытная швея кусок дорогого шелка, и поднимая мелкие волны. Случайные соленые брызги раздражают иссохшие пухлые губы, оставляют свой легкий вкус на кончике языка, когда тот пробегается по мягкой коже, в надежде хоть немного унять раздражение.       Глубокий вой, от которого кровь непременно перестанет бежать по организм, в её голове звучит прекраснейшей песней, колыбельной, что навсегда сохранила пресловутая девичья память, напеваемой мягким и размеренным женским голосом. Мощная голова отбрасывается назад, пасть распахивается, открывая вид на двойной ряд острых, как иголки, зубов, из ноздрей валит густой пар, а длинные кисточки на том месте, где предполагалось наличие ушей, достают практически до седла. Животное подставляет их под ласковые прикосновения, замедляясь, чтобы всадник не свалился, пока ладони нежно проходятся по задубевшим острым волоскам.       Одного взмаха покрытыми длинными шрамами крыльями хватает, чтобы преодолеть расстояние в целую башню. Тонкие руки, под недовольный рык спереди, расправляются, становясь её собственной возможностью взлететь: даже через плотно прилегающую к коже ткань ощущается, как воздух ласкает тело, заставляя мурашки табунами бегать вдоль позвоночника; легкое покачивание ими из стороны в сторону полностью копируется существом. Только успевает подумать, как мысли тут же исполняются.       Темные растрепанные косы взлетают вверх, а с губ срывается восторженный вздох.       Дракон внезапно замирает в полёте, продолжая разносить звук хлопающих крыльев далеко за пределы возможностей человеческого слуха. Занимает практически идеально-вертикальное положение, и взвывает во всю мощь своей глотки. Со стороны эта картина представлялась до невозможного величественной. Божественное создание купается в алых лучах заходящего солнца. «Рейни-и-и-ис». — На лбу выступили первые бусинки пота. Протяжный выдох, зародившийся в глубине мягкого пуза, прошел по всему пищеводу, колючей шее, и вырвался вместе с обжигающим пламенем на свободу, повышая вокруг них градус.       «Рейни-и-и-ис». — второй поток неконтролируемого огненного дыхания вырывается плотным столбом, касаясь своим краем темного небосвода. Желтые глазищи с ярко выраженным вытянутым зрачком, сверкнули яростным зелёным блеском, налились ярким цветом и теперь больше походили на языки Дикого огня, чем на опавшую листву в дорнийских садах. О вставшие дыбом чешуйки мягкие подушечки пальцев не могут не порезаться, окрас существа темнеет на несколько тонов, становясь угольного цвета, от зверя больше не веет теплотой и сдержанностью.       Мраком.       Непроглядным и яростным.       Сковывающим всё живое плотной ледяной коркой.       — Рейнис!       Девушка распахивает глаза, тут же натыкаясь на взволнованный и обеспокоенный взгляд дядюшки. Кажется, она совсем немного переборщила с думами о посетившем её сегодня ночью сне. Странном, но таком воодушевляющем. Она прекрасно помнила каждую мелкую, даже самую незначительную, деталь: совершенно точно сознание рисовало её самую заветную мечту, которой никогда не удастся сбыться, — она, и верхом на одном из самых прекрасных существ, что когда-либо видал этот мир. Наверное, именно поэтому, прикрывая глаза, она воспроизводила увиденное.       Чтобы не забыть.       Никогда не забыть.       — Рейнис. — если до этого мужской голос звучат требовательно и жестко, видимо устав окликать безмолвную и потерянную в своих мечтах собеседницу, то сейчас он впитал в себя некую поучительность и мелкое разочарование в том, что довольно длинный рассказ придется повторять. Племянница пропустила мимо ушей абсолютно всё, о чем он распинался четверть часа.       — Да. Простите. — плечи распрямляются, возвращая идеальную осанку на законное место. Аккуратные губы трогает быстрая извиняющаяся улыбка, вызывающая только скептичный смешок с правой стороны. — Я немного задумалась. Вы говорили, что Эддард Старк почил в мир иной с легкой руки Джоффри, либо же его матери. Не столь важно. Что ж, волку волчья смерть.       Светлые фиалковые глаза темнеют на несколько тонов, а застывшая нежная улыбка постепенно перестает быть миролюбивой — уголки губ чуть приподнимаются, обнажая ряд ровных белых зубов, становится больше похожей на оскал. Казалось бы, изменился только посыл мимических мыщц, как весь облик красивого молодого лица изменился до неузнавания.       — Мне вот что интересно. — молчавший, только хмыкающий и недовольно закатывающий, глаза, каждый раз, когда присутствующие за столом выдавали истинную, по его скромному мнению, глупость, второй дядя расположился по правую руку от девушки. Заговорчески блеснул темными очами и обвел немногочисленную компанию собеседников надменным взглядом. — Волк плакал, когда до этого жрал оленя? Их дружба со стороны выглядела довольно вкусной.       — Оберин, ты хоть иногда можешь найти в себе хотя бы толику серьёзности? — Рейнис прикрывает рот ладошкой, в надежде скрыть смешок, вырвавшийся после не совсем удачно ввинченной шутки. Прекрасно ведь знает, что дядя ради неё сейчас постарался хоть немного разрядить накалившуюся обстановку, да только вряд ли Доран оценил такое отношение к серьезной, по его мнению, теме.       Ну, снёс мальчишка Старку голову, и снёс.       В конце концов, Королю закон не писан…       В животе завязывается узел раздражения. Где-то там, за морским горизонтом, ублюдок, в чьих венах течёт кровь второго такого же ублюдка, восседает в просторном тронном зале, греет величественной задницей холодный металл символа своей власти. Только вот светловолосый выродок имеет к нему такое же отношение, как и его рогоносец-папаша.       Железный трон… Мрачный и кровавый.       Рейнис было всего четыре года, когда облаченные в сияющие доспехи рыцари ворвались в дом её семьи. Память поспешила избавиться от ужасных воспоминаний, да и незначительный возраст сыграл на руку в первую очередь ей, не позволив в полной мере осознать, какой ужас творился в первые часы после захвата Королевской Гавани. Только одно единственное воспоминание расплавленным металлом выжгло в её голове яркое клеймо.       Когда стены Красного замка сотрясались от звуков штурма, крики последних погибающих защитников её семьи смешивались с грохотом обрушенных ворот, а бушующее пламя пожирало драконьи знамёна, маленькая Рейнис Таргариен сидела в своем комнате, забившись глубоко под кровать, и прижимала к груди своего жалобно мяукающего котенка, отчаянно пытающегося сбежать от рук своей хозяйки и спасти свою жизнь, спрятавшись в одном из многочисленных темных углов Красного замка.       Привычный мир рушился, словно карточный домик, но детское сердце пока еще не знало, что значит испытываемый всеми вокруг страх — она все еще верила, что отец вернется. Распахнёт тяжелые двери её спальни, спрячет в своих крепких и теплых объятиях, а белый дракон унесёт их всех, — и отца с матерью, и маленького Эйгона, и саму Рейнис, — на своей широкой спине далеко-далеко.       Но папа никогда больше не придёт, и маленькая принцесса это знала.       Знала, но все равно верила.       Двери все-таки распахиваются, и, преисполненная светлой надеждой Рейнис высовывает темную макушку из-под кровати. Только вот вместо горячо ожидаемого Рейгара в покои ворвалась совсем юная служанка, приставленная к принцессе совсем недавно — глаза её, огромные и заплаканные, были полны ужаса, но от неё веяло готовностью в любой момент вцепиться незваному гостю в глотку, голыми руками вырвав из груди сердце вместе с другими органами. Личико было запачкано пеплом и кровью, хвала Семерым, не её кровью.       — Принцесса, мы должны идти. Немедленно! — голос не дрожал. Он был пропитан сталью и решимостью.       Скорость стала для них единственным союзником. Пока остатки верной стражи отвлекали внимание рыщущих по всем коридорам солдат, служанка несла Рейнис по потайным ходам, проложенным еще во времена правления короля Мейгора, прямиком к покоям старой кормилицы. Оставалось только гадать, кто в тот вечер вел их по неизвестным доселе туннелям, кто помог им не затеряться в бесчисленных коридорах и не оставить тут свои жизни.       Началась последняя, самая отчаянная часть плана, который успела придумать запертая в своих покоях Элия.       В комнате, на кровати, лежала девочка. Тоже темноволосая, тоже маленькая. Она была сироткой, случайно укрывшаяся в замке во время штурма городских стен. Мертвая — убитая одним из стражников то ли Роберта, то ли Тайвина, сейчас это уже не имело никакого значения, искренне верующего, что он сражается за правду. Её переодели быстро, в одно из прихваченных платьев принцессы, уложили на подушки подле дрожащей кормилицы, что собой прикрыла пятно алой детской крови и самозабвенно прижала к себе маленькое тельце.       Будто это она. Будто это последняя надежда на спасение величественного Драконьего дома.       Когда Амори Лорх ворвался в комнату, он не смотрел в распахнутые безжизненные глаза. Он видел лишь силуэт ребенка, испуганную женщину, и освещающий кукольное личико лучный свет. Лезвие кинжала врезалось в плоть ребенка глухо, выпуская на свободу вязкую кровь, что быстро впитывалась в ткани простыней. Десятый, пятнадцатый, двадцать пятый, пятидесятый удар - клинок буквально превращал тело в труху. Потом он хладнокровно кинет то, что осталось от Рейнис Таргагиен к ногам своего короля, в ту же самую кучу из частей тел, которыми когда-то были принцесса Элия и принц Эйгон, и получит свою звенящую награду.       Только вот настоящая принцесса в этот миг прижималась к груди служанки, надежно укрытая покрывалом и сжимающая в руках куклу. Немногословный стражник — последний из всего отряда, что был призван защищать её, из последних сил столкнул припрятанную между скалами лодку в бушующие волны, хорошенько оттолкнулся веслом от берега. В лодке на Черноводной Рейнис спала, слишком устав от непрерывного плача, не зная, что стала призраком для мира, больше озабоченная тем, почему она куда-то плывет без мамы и куда же все-таки мог убежать ее котенок, когда она сможет за ним вернуться. Для Семи Королевств она умерла в тот день, когда Красный замок пал. Имя её оплакивали в Дорне, клялись мстить, и слагали скорбные песни — но никто даже и не мог поразмыслить, что настоящая кровь Рейгара всё еще текла в жилах маленькой девочки, затерявшейся в песках. Её привезли в Дорн под покровом ночи — в один из уединенных замков, принадлежащих младшей ветви дома Мартелл.       Там она росла.       Никто не задавал лишних вопросов, ведь в Дорне умели хранить секреты.       Особенно, если это касалось крови Таргариенов. Особенно, если это касалось пролитой крови Элии Мартелл.       Она росла под палящим солнцем, среди шепота ветра и тренировок с мечом. Её учили владеть стилетом, танцевать, говорить на высоком валлирийском — не ради титула, ради выживания. Принц Доран знал правду. А уж Оберин, первым бросившийся к берегу, когда слухи донесли до дворца новость о причалившей со стороны Королевской Гавани лодке — тем более. Он смотрел на девочку с болью и гордостью, словно на свою родную дочь, шептал ей вечерами сказки о драконах, огне и справедливости.       Когда ей исполнилось шестнадцать, смотря на себя в зеркало Рейнис видела в себе черты обоих родителей: от Элии ей достался цвет волос и легкой смуглоты кожа, тонкий стан и невероятная женственность; от Рейгара — одна единственная платиново-белая прядка, надежно скрытая плетеными прическами, сверкающая валлирийская сталь в нежно-фиалковых глазах, темнеющих каждый раз, стоило кому разогнать горячую драконью кровь в её организме.       В Дорне люди её звали Неназываемой…       В Дорне люди готовы были разорвать на части родного человека, лишь бы скрыть их общую народную тайну.       В Дорне любили Рейнис Таргариен.       Осторожно и скрытно, как любят легенду, которая способна воскреснуть.       Дорнийцы ждали, ждала и Неназываемая. Не ради трона — ради правды, справедливости. Ради имени, которое обязательно вернется и не в песне, которые слагают менестрели, а в огне.       Рейнис Таргариен жива.       Она — пепел в ветре. И она помнит.       — Еще я говорил о том, что Робб Старк уже провозгласил себя королём Севера, в открытую восстал против трона. — Доран говорил тихо, потягивая темное вино из своего кубка. — И, пожалуй, я могу его понять: молод и горяч, несмотря на вязкую и тягучую северную кровь. Он идет войной прямиком в Вестерос. Большой и кровопролитной. И если ты всё еще жаждешь справедливости — молодой волк неплохой кандидат…       — В мужья? — изрядно набравшийся за время их непродолжительной беседы, Оберин гневно стукнул кулаком по столу, перебивая старшего брата. — Робб Старк — просто щенок, натянувший на себя волчью шкуру и вообразивший себя хищником! Этот мальчишка уже ведёт войну, а не идёт на неё, Доран! Только вот походит это всё на детские сказки старой няньки Писцеллы. Доблесть, честь, месть за своего отца — звучит прекрасно, ровно до того момента, пока кинжал, принадлежащий какому-нибудь лордишке, что присягнул на верность, не пронзит его сердце! Знаем, проходили уже. О, несомненно Старк войдет в историю. Как щенок в короне! Идеалист с обнаженной шеей.       Судя по всему, воздух в легких пьяного мужчины подошел к концу, и чтобы перевести дыхание ему потребуется время. Как раз за него он успеет обновить содержимое своей чаши. Рейнис же в это время водила подушечкой пальца по своему кубку, нервно покусывая губки. Её глаза скользили по гладкому металлу — этот кубок был сделан специально для неё, кажется, Доран обезумел, когда самолично рисовал эскиз и выбирал камни, которые украсят чашу любимой племянницы. Взгляд скользит по выкованным переплетенным в танце драконам.       Она помнит, как отец пел ей: «Драконов больше нет, но песнь осталась».       Он носил дочь на плечах, показывал огромные карты, учил смотреть на звёзды.       И всё это сгорело.       В один день, за один удар. Его лицо исчезло из памяти, как будто его выдворили пламенем, но голос — остался. Иногда она слышала его ночью, во снах, а иногда и в крови, стучащей в висках, когда кому-то все-таки доводилось выводить из себя темноволосую принцессу.       Мир думает, она умерла. Что ж, пусть так. Их глаза не видели, как солдаты бродят по залам Красного замка, перепачканные в крови её родичей. Они не слышали, как скрипели доски под кроватью, где маленькая Рейнис задыхалась от слез и страха, и они не знали, как её прятали, как выдавали мертвую девочку за неё, облачая в одежду принцессы прямо при ней же.       Пришла пора пожать то, что и посеяли.       Не будет шанса вернуться громче, чем сейчас. Не как беженка, не как призрак, и угнетенная принцесса, выдворенная из собственного дома.       Как королева.       Истинная.       Рожденная в пламени, выжившая в пепле, и теперь являющаяся бурей, сносящей целые города.       Сегодняшний сон рисовал ей дракона. Величественного и огромного, поднявшего её до небес, позволив прикоснуться к давно утерянному. Рейнис, подобно маленькому ребенку, тешила себя верой, что великолепные существа остались живы, и просто напросто ждали возможности показать людям — они все еще сильны. Они так же, как Рейнис жаждут крови своих врагов, они способны сжечь этот мир для неё.       В её венах текла кровь Рейгара, но в сердце билось нечто иное — то, чего так боялись в Таргариенах.       Безумие. Страсть. Одержимость.       Смотря в свое расплывчатое отражение, в блеске кубка девушка видит чужое лицо.

— Ты знаешь, кем была Рейнис, в честь, которой ты названа? — спрашивал он.

Она кивала, а он улыбался.

— Я дал тебе это имя не по прихоти, и не ради старых родословных. Та Рейнис… Она была не просто принцессой. Она была ветром на драконьей спине, её боялись, её уважали. Даже лорды, считавшие женщин красивым украшением подле мужчин. Мелейс… Мелейс была быстра, Рейни, как буря, и смертельна, как мечь, и Рейнис полностью соответствовала ей.

На миг беловолосый принц замолчал, улыбнулся, поправив тяжелое одеяло, оголившее ножки дочери.

— Её называли Королевой, которой никогда не было. И всё же она жила, смотрела мужчинам в глаза и не склоняла головы как истинная королева. Я хочу, чтобы ты унаследовала именно это. Гордость, Рейни, упрямство, смелость идти против всего мира. И когда тебя спросят, кто ты такая, ответь им: «Я та, чьё имя вы забыли. Но чьё пламя вас всё еще греет».

      Отец восхищался той Рейнис не меньше, чем древними пророчествами. Он искренне верил, что имена несут судьбу. Что та Рейнис была не просто «Почти королевой», она была штормом в бушующем море, она была голосом, который заставлял других слушать. И принц верил, что его дочь — шторм.       Девушка тоже долго жила этой верой. До одной ночи, когда Боги отобрали у неё её жизнь.       Теперь ей остается только думать о той Рейнис, о Мелейс, о вечерах, когда отец рассказывал ей новую легенду. Рейгар верил, что дочь похожа на неё. «Рейнис. Королева, которой никогда не было». — не вовремя вспоминается, пока взгляд смотрит в пустоту: «Мне не нужны венцы, мне нужны головы. Горящие.»       Он хотел, чтобы она стала песней, а она станет пламенем. Ведь песни слишком легко забываются.       — В союзники, Оберин.       — Я не ищу союз ради игры, — Рейнис сжала в холодный металл кубка. — Я ищу союз ради трона. Он ненавидит Ланнистеров, презирает оставшихся Баратеонов. Я — тоже. И у нас обоих ещё остались армии. У меня есть, что предложить молодому волку, у него есть, что предложить мне.       Оберин вальяжно откинулся на подушках, закинув ногу на ногу. Свет фонарей бросал на его лицо мягкие тени, но голос звучал остро, как клинок из воды.       — Армия, говоришь? — хмыкнул он, поднося к губам кубок с вином. — Прости, милая племянница, но все твои знамена — это загорелые наёмники с лютнями, вдовы с отравленными ножами и юнцы, которые больше времени проводят в постели, чем на тренировочном дворе. Преданные, бесспорно. Но питающиеся исключительными тихими слухами о Неназываемой девчонке, что по одной сплетне мой бастард, а по другой очередная любовница. И я сейчас не осуждаю — просто завидую их наивности.       Рейнис скрестила руки на груди, уголки её губ чуть дрогнули, но она молчала.       — Нет, правда, — продолжал Оберин, — если ты рассчитываешь взять Королевскую Гавань с армией из песка и песен, ты куда безумнее, чем я думал. А это, замечу, говорит человек, который однажды скакал на быке через лагерь вражеской армии просто потому что поспорил.       — Мы не такие беспомощные, как кажемся, — тихо заметила Рейнис.       — Конечно, нет. Ты забыла добавить: «и у нас есть флот». — Оберин театрально закатил глаза. — Дорнийский флот. Эти два слова звучат вместе так же редко, как «целибат в Ланниспорте». Полдюжины кораблей, не считая того, что я однажды променял на ящик вина.       — Мы — не сила меча, мы — клинок яда, — заметил Доран, не поднимая глаз от карты.       — Да, да, и всё такое, — махнул рукой Оберин. — Но скажи честно, Рейнис. Когда ты увидишь Робба Старка с его волчьими знаменами и тысячей северян, не захочется ли тебе сказать: «Вот это армия»? А потом посмотреть на своих и добавить: «А это… мы»?       Рейнис усмехнулась, медленно и опасно:       — Мы — буря, Оберин. Она начинается с шёпота. Но сметает целые города.       — Вот за это я тебя и люблю, — вздохнул Оберин и снова наполнил кубок. — За безумие, которое напоминает мне дом.       Когда Рейнис была ребёнком, укрытой в прохладной тени Дорна, её сны ещё не были полны пепла и пламени. Она смотрела на Звёздное копьё с крыш дворца, и мечтала лишь о том, чтобы быть собой — не символом, не тайной, не призраком прошлого, а девочкой с вьющимися волосами, смехом на губах и солнцем на коже. Но с каждым годом её тишина обрастала эхом: шепотом слуг, осторожными взглядами, песнями, в которых её мать погибала вновь и вновь, а брат умирал даже в колыбели.       Потом пришли сны. Порой они были ясны, как валирийское стекло: отец с серебряными волосами и нежным голосом, рассказывающий о Рейнис-драконье, что скакала на Мелейс и почти стала королевой. Он верил, что имя — это судьба, он видел в дочери искру древнего огня, зовущего к большему. А потом — кровь. Крики. Каменные стены Красного замка, впитавшие в себя её семью.       Рейнис росла. И вместе с ней росло ощущение долга — не только перед предками, но и перед собой.       Быть собой означало вернуть имя миру, который его отнял. С каждым шёпотом о чужих королях, с каждой песней, в которой её семья исчезала в огне, внутри неё разрастался холодный, разумный огонь. Желание — сначала стать голосом памяти, потом знаменем, потом — бурей.       А потом пришла ярость. Чистая, жгучая. Она вспоминала рассказы о династии, что правила огнём, и понимала — в её венах течёт не только кровь. В ней пульсирует Дракон.       С каждым годом её взгляд становился твёрже, её сны — горячее, а её решения — ближе к безумному величию предков. Она не просто хотела трон. Она хотела, чтобы Вестерос снова знал страх перед именем Таргариен. Чтобы все поняли: пепел не значит конец. Иногда — это только начало.       — Ты не единственная, чья кровь пылает, как валирийское пламя, — тихо сказал Доран, глядя на чашу с гранатовым вином, как будто в ней мог разглядеть будущее. — За морем говорят о девочке, выжившей в бурю. О Дейенерис, последней из рода, в Вольных городах. Белые волосы, сиреневые глаза. Рядом с ней — брат, Визерис.       Рейнис вскинула взгляд, лицо её оставалось спокойным, но тонкие пальцы сжались на подлокотнике.       — Они выжили? — спросила она, и в голосе её не было страха, только ожидание.       — Выжили, — кивнул Доран. — И претендуют на то, что принадлежит тебе по праву. Визерис называет себя королём, Дейенерис — теневым символом. Одни видят в ней дракона, другие — дитя, воспитанное чужаками. Они бежали, жили в нищете, но слухи идут один за другим: её венчали с дотракийским кхалом, и будто бы она вывела в свет драконов из камня.       Оберин усмехнулся, не отрываясь от кинжала, которым чистил яблоко.       — Драконов, говоришь? Может, к утру и моя лошадь яйца снесёт.       Дораан не улыбнулся.       — И всё же люди верят. А вера — опасней стали.       Тень легла на лицо Рейнис, как только слова о вылупленных драконах сорвались с уст Дораана. Казалось, всё живое в комнате замерло: даже Оберин перестал щёлкать пальцами по ножнам.       — Пусть они верят, — наконец произнесла она. — Пусть поют песни о детях, родившихся в буре. Но когда небо разорвёт настоящий крик дракона, они вспомнят, кто пришёл не из-за моря, а из пепла. Я вернусь не как символ. Я вернусь, как кара.       Рейнис не просто сомневалась в правах Визериса и Дейенерис — она считала их недостойными самой сути короны.       Визерис — для неё был жалкой карикатурой на короля. Он растратил своё имя, обменял достоинство на горечь, а наследие — на злобу. Он говорит о троне, как о мести. Но корона — это бремя, не награда. Если ты хочешь её, чтобы унизить и покорить, ты уже проиграл. Он не знал родной земли, не знал родных лиц. Он был пустым сосудом, наполненным яростью. Рейнис презирала в нём не только жестокость, но и отсутствие любви к Вестеросу. Он не хотел исцелить его — лишь править им, как тиран.       Дейенерис вызывала у неё больше противоречий.       Молодая женщина, рожденная в изгнании, она пробудила пламя, вырастила драконов. Но в этом и крылась опасность. Она не росла среди этих стен, не играла на каменных лестницах замков, не знала имён лордов, рек и богов. Ей будут петь песни, но она никогда не услышит правду, скрытую в этих землях. А когда придёт разочарование — пламя сожжёт всё.       Рейнис боялась чужого огня. Потому что она сама — пепел из этого дома, несломанный, но обожжённый.       Они стремятся к трону, но не помнят боли, принесённой этим троном. А она помнит. Поэтому она считала:       Они оба были рождены вдали от Вестероса.       Она — рождена для него.       И только она знала, как вернуть корону не во имя мести, а во имя памяти.       — Казнь Эддарда Старка… — Рейнис медленно провела пальцами по краю серебряного кубка. — Все таки была ошибкой. Громкая, кровавая, слишком дерзкая даже для Ланнистеров. Северяне не забудут. А его сын уже с мечом в руке.       Она бросила взгляд на братьев Мартелл. Доран, как всегда, был молчалив, погружён в свои думы. Оберин же, наоборот, едва сдерживал усмешку, потягивая вино.       — Молодой Волк побеждает на юге, и народ зовёт его королём. — продолжила она. — Но вот вопрос: чего он хочет на самом деле? Вернуть честь дому? Отомстить за отца? Или… усесться на трон, что сам вечно режет своих королей?       Оберин фыркнул, отставляя бокал:       — Ты слишком благородно описываешь железную табуретку, дорогая. Я на ней сидел бы разве что не дольше минуты — железо впивается в задницу так, что забываешь, зачем туда сел.       Рейнис еле заметно улыбнулась, но в глазах её затаилось иное:       — А если Робб действительно хочет власти… я должна понять, будет ли он союзником. Или ещё одним, кого придётся свергнуть.       — Или ещё одним, кого все-таки придётся соблазнить, — прошептал Оберин, подмигнув, но Доран тут же осадил его взглядом.       Тишина повисла в воздухе. Где-то далеко, за стенами, пел ветер пустыни. А в голове Рейнис уже начинала складываться картина: из крови, мечей, теней прошлого — и трона, на котором, может быть, когда-нибудь, она сядет не одна.       Это было давно, но в памяти Рейнис всё оставалось ярким, будто произошло накануне. Она была тогда совсем ребёнком — ещё не способной оседлать дракона, но уже носившей маленькую частичку серебра в волосах и безмолвную гордость в глазах. Красный Замок дышал тенями и страхами, но в тот день… всё было иначе.       Отец, Рейгар Таргариен, редко улыбался. В его взгляде всегда была тоска по чему-то недосказанному. Но в тот день он смотрел на дочь с чем-то, похожим на тепло. Он держал её за руку, ведя через Великий Зал, пока стража хранила молчание, будто зачарованная.

— Тихо, Рейнис. Мы с тобой совершаем преступление против безумия, — шепнул он тогда, чуть иронично. — Короли, видишь ли, не всегда должны быть мужчинами. Но говори об этом осторожно, если хочешь дожить до зрелости.

Он поднял её, легко, будто она весила перо, и посадил на Железный Трон. Холод железа пронзил сквозь ткань платья, клинки звякнули под её пальцами.

— Помни это ощущение, — произнёс Рейгар, встав перед ней на одно колено. — Ты будешь лучше нас всех. Тише. Мудрее. Ты — пламя, что смеётся последним.

      Их тайну не разделил никто. Элия не знала. Эйрис, хвала богам, не узнал. Рейнис соскользнула с трона уже через несколько мгновений, но то чувство — вес, холод и скрытая сила под её руками — жило в ней годами.       Теперь она снова чувствовала его — тень прошлого, сидящую на плече. И если волк с севера действительно хочет этот трон… он должен узнать, что однажды на нём уже сидела Таргариен. Пусть даже всего на мгновение.       — Робб Старк — это возможность. Но он один не изменит карту Вестероса, — произнёс Доран, медленно, будто взвешивая каждое слово. Он стоял у окна, глядя на пустынные холмы Дорна. — Если ты хочешь вернуть себе трон, Рейнис, тебе нужны не просто союзники. Тебе нужны те, кто поверит в тебя сильнее, чем в свои страхи.       Оберин фыркнул, откинувшись в кресле.       — А таких в Вестеросе, как известно, нет. Здесь верят только в золото, силу и кровь. Впрочем…— он взглянул на племянницу с прищуром, — Ты ведь именно о такой крови.       — Кто ещё может быть готов поддержать меня? — спросила Рейнис. Голос её звучал спокойно, но внутри неё копошилось напряжение. Она знала, что момент приближается. Дораан задумался.       — Дом Тиреллов — осторожные игроки. Они не любят войну, но если увидят в тебе будущую победительницу — склонятся. Варис, Паук… если он ещё жив — возможно, он уже знает, кто ты. И тогда может сыграть на твоей стороне. У него свои паутины.       — Железнорождённые? — спросила Рейнис. Оберин рассмеялся.       — Они преданы только солёной воде и топору. Сомневаюсь, что тебя интересует такая преданность.       — Зато Младшие Дома Речных Земель могут быть более сговорчивыми, — добавил Доран. — Если Старк движется на юг, многие из них будут следовать за ним. А значит — за тобой, если он примет твой знак.       — А на Тихом острове живёт человек, отказавшийся от меча и титула… но помни, в Вестеросе даже мёртвые могут шептать в чьих-то снах, — сказал Оберин с лёгкой усмешкой. — Иные формы поддержки, племянница. Не всегда железо и пламя.       Рейнис кивнула. Пути множились. Но среди них был один — прямой, как драконий след в небе: путь через север, через волка. Её пальцы скользили по поблекшим очертаниям земель на предварительно разложенной карте — Драконий Камень, Королевская Гавань, Харренхол… всё это когда-то принадлежало её дому. Но не ей.       Её прошлое, выжженное вместе с матерью и братом в огне предательства, стало тенью, преследующей каждый её шаг.       Дорн принял её.       Дораан защищал.       Оберин внушал дерзость.       Но со временем Рейнис начала ощущать: покой Дорна — это не спасение, а клетка, пусть и позолоченная. Пустыня шептала ей о крови, звёзды — о судьбе, а память — о пламени.       День за днём она росла в тайне. Её учили не называть своего имени, не вспоминать о троне, не мечтать. Но мечта — упрямая тварь. Она не умирала. Она жила в её походке, в прямоте спины, в том, как она смотрела на меч, не отводя глаз. Она слышала голос отца во снах. Видела огонь, льющийся с небес. Видела себя — не в шелках и уединения, а в доспехах, в короне, что сияет, словно звезда над битым золочёным железом.       Она больше не могла просто ждать. Мир был в смятении. Один король мёртв, другой не в силах удержать корону, третий — вдалеке за морем. У каждого были армии, дома, символы. У неё же — лишь имя, которое нельзя произносить вслух.       И всё же, именно в этой тени она нашла силу.       Если имя было проклятьем — она станет проклятьем для своих врагов.       Если корона была отнята — она возьмёт её не как наследница, а как завоевательница.       Она не станет объявлять себя Таргариен. Не сейчас. Она будет Неназываемой — той, чьё присутствие чувствуют, чьего взгляда боятся, чьё возвращение предвещает бурю.       Пламя в её крови разгоралось. Неотвратимо. Непокорно. Она больше не хотела быть спасённой. Она была готова быть той, кто возьмёт.