Пламя смеётся последним

      Хайгарден был рожден не для войны.       Он был рождён для аромата цветущих садов, для пения жаворонков над зелёными холмами, для шепота водных каналов, отражающих башни с витражами, и для лёгкой поступи девиц в венках из золотистых роз. Здесь, в сердце Простора, земля пела — плодородная, мягкая, ласковая, как руки матушки, держащей младенца. И каждый камень в стенах Хайгардена казался положенным не ради защиты, а ради красоты. Здесь строили, чтобы восхищаться, а не выстоять.       Сады тянулись терассами от самого подножья замка до его высоких балконов. Розы вились по камню, будто сама природа решила украсить эти земли лучше любого мастера. Белые и алые, розовые и золотые, с тонким, почти медовым запахом, они дурманили голову быстрее вина. На ветру шелестели деревья, и даже шепот их казался изысканным, будто знали они, где живут.       Здесь царствовали Тиррелы.       Их не страшили снега Севера, им не грозили драконы с Востока — не потому, что они были сильнее, а потому что умели улыбаться так, что враг забывал, зачем пришёл. Их сила не в стали, но в корнях, что пустили повсюду: в браках, словах, дарах и долгах. Простор кормил королевство, и каждый мешок зерна напоминал: Тиррелы не просто цветы — они корни, обвившие трон.       А в самом сердце Хайгардена — пчелиное гудение слухов, звон хрусталя на утренних приёмах, тонкий аромат свежей выпечки и, как всегда, голос леди Оленны, чей язык мог быть острее меча и слаще самой спелой клубники.       Хайгарден был домом не только для благородства, но и для ремесла. Здесь ткали лучшие ткани, вязали кружево тоньше паутины, сажали виноградники, что давали вино, достойное богов. Музыка не смолкала в стенах замка: лютни и арфы, серебряные колокольчики на запястьях танцовщиц, смех юных пажей в тенистых аллеях. Всё дышало утончённостью и ленью — не той, что рождается из праздности, но той, что дозволяет себе роскошь выбирать: говорить ли прямо или кружить, как бабочка над чашей с мёдом.       Из окон верхних покоев открывался вид на необъятные поля Простора. Золотая пшеница, раскачиваясь под ветром, напоминала море, замершие волны в которых тронет лишь рассвет. Стаи голубей поднимались в небо с башен, где хранились послания и тайны. Здесь, в Хайгардене, слова имели особую цену. Они были оружием. Иногда смертельным. Но главная тайна жила в воздухе: в глубокой тишине между звоном бокалов и лёгким смехом, в взглядах, что задерживались чуть дольше, чем дозволено, в шелесте платьев по мраморным полам.       Простор умел слушать — и затаивать дыхание, если надо. Потому что всё здесь, от стебля розы до пергамента на столе лорда, говорило: быть из Простора — значит уметь плести паутины интриг, наносить удар не тогда, когда противник этого ждёт, а когда он уже поддался очарованию.       Но даже самый благоуханный сад способен скрыть терновник. И даже самый вежливый дом может разглядеть в улыбке — угрозу. А цветы… цветы умеют пить кровь, если поливать их с упертостью. Хайгарден мог показаться раем на земле — но даже в раю змеи прячутся под цветами. Дом Тиреллов веками плёл свою паутину, укрываясь за ароматом роз и вежливой улыбкой. Здесь коварство не вырастало из нужды — оно было изысканным, отполированным, как серебро на званом ужине. Им владели, как искусством. В Просторе убивали не клинком, а намёком; травили не вином, а советом, произнесённым в полутьме.       Тиреллы не стремились к громкой славе, как Ланнистеры, не лелеяли кровь, как Аррены, не шли в бой с песней, как Баратеоны.       Их оружие — терпение.       Их сила — влияние.       Они вплетали своих людей в каждый уголок королевства, словно стебли плюща, что медленно, но неотвратимо охватывают стены. Здесь воспитывали дочерей не для брака, а для власти, внуков — не для рыцарства, а для трона. В Хайгардене не просто играли в игру престолов — здесь писали её правила. И в каждом цветущем кусте пряталась опасность: роза с обуглёнными шипами, напоминание о том, что даже самый прекрасный цветок может оставить рану. Потому что в Доме Тиреллов знали: солнце не вечно, а лето сменяет осень. И к каждому королю, взошедшему на трон, они относились как к временному садовнику — пока не взойдёт тот, чьи корни будут посажены ими.       И в эти дни, когда война пожирала королевство, когда корни одних домов вырывались, а другие — прятались глубже в землю, Тиреллы наблюдали и ждали. Потому что они знали: время играет на стороне тех, кто умеет улыбаться, сжимая в ладони нож, спрятанный в лепестках.       В садах Хайгардена, где вьются лозы винограда и цветут розы с таким же коварством, как и улыбаются их хозяйки, рождались не только ароматы — там зрели замыслы. Дом Тиреллов, наряду с плодородием земли, славился хитростью разума. И сердце его интриг билось не в покоях лорда Мейса, а в руках его матери — Оленны Редвин, известной при дворе как Оленна Тирелл, прозванная Малой Колючкой. Говорили, что в молодости она отказала старшему Таргариену, высказав всё, что думала, и осталась без короны — но с умом, острым, как игла. Старость не сделала её мягче, лишь научила тратить меньше слов.       Когда король Роберт Баратеон пал, оставив трон в руках юного Джоффри, Вестерос содрогнулся в новой войне. Пяти королей стало много, но умных голов — как всегда, было мало. И Оленна видела: победит не тот, кто сильнее, а тот, кто женат на победителе.       — Мы не рождены для трона, — говорила она Маргери, — Но мы можем лечь рядом с тем, кто на нём сидит. Или подсунуть ему соску. Всё зависит от обстоятельств.       Выбор пал на Ренли, несмотря на открытое презрение старой леди к довольно завидному жениху — младшего брата короля Роберта. Красивый, обаятельный, любимец толпы. У него не было первостепенного права на корону по рождению, но была армия Штормовых земель и всего четыре ступени до Железного трона. Оленна бы ехидно заметила, что не «четыре ступени», а «четыре трупа». А главное — у него была нужда в жене, в видимости брака, за которым, по определенным причинам стояли бы именно розы.       — Маргери для него слишком хороша, — недовольно поджимая губы, говорила Оленна, — Но лучше пятящийся олень, чем безродная шавка.       Так юная роза Хайгардена стала супругой Ренли Баратеона. Не по любви, но по расчёту. Не для счастья, но для влияния. Оленна не верила в легенды о великих чувствах — она верила в союз, подкреплённый золотом, хлебом и мечами.       — Пусть мужчины воюют за корону, усмехнулась она, наблюдая, как Ренли нехотя надевает плащ на плечи Маргери. — Женщина решит, кому ее по итогу носить.       Оленна Тирелл, как и её сады, была искусной в том, чтобы за каждым цветком скрывался шип. Хитрость её не имела в себе злобы — только вековую, уставшую мудрость женщины, слишком часто видевшей, как глупость мужчин стоила женщинам крови, детей и будущего.       Она не верила в рыцарские идеалы, потому что сама пережила слишком много банкетов, за которыми начинались бойни. И потому, когда пришло время решать судьбу дома Тиреллов, она не обратилась к мечу, она обратилась к зеркалу, в котором отражалось лицо её внучки.       — Ты будешь тем, кого они захотят видеть, Маргери, — говорила она тихо, стоя за спиной внучки и крепко сжимая тонкие плечи. — Цветком в их ладонях, лебёдушкой в песне, невинной девой, ждущей поцелуя. Но ты знаешь, и я знаю — ты будешь стальной иглой в их горле, если они посмеют забыть, чья ты внучка.       Маргери слушала, кивала и улыбалась — не слишком ярко, не слишком холодно. Она умела учиться. И потому, когда Оленна вложила в её руки не просто судьбу, — инструмент, девушка знала, как с ним обращаться.       Брак с Ренли был ловушкой, покрытой лепестками. Оленна знала, что его сердце никогда не принадлежало женщинам, но знала и другое: никто не должен был говорить об этом вслух. Не в войне, где важна была не любовь, а претензия на трон. Ренли нужен был народу, как король — и королю нужна была королева. Маргери же могла играть эту роль безупречно.       — Пусть думают, что он жаждет твоего взгляда, — говорила Оленна, — А ты тем временем смотри на всех, кто окружает трон. Не на сидящего на нём, а на тех, кто хочет влезть на него.       Она устроила этот союз не ради любви внучки, не ради пышного пиршества, а чтобы розы Хайгардена были при каждой короне, какой бы она ни была: ланнистерской, баратеоновской или иной.       — Мы не выбираем сторону, — шептала она, когда свечи гасли, — Мы выбираем, на чьей стороне выживаем.       И потому, когда пламя войны разрасталось, Дом Тиреллов цвёл, будто весна не кончится никогда.       Оленна Редвин уже несколько десятков лет носила гордое звание леди Тирелл и матери хранителя Простора, качала на руках новорожденную внучку, когда фундамент правящего дома дал трещину, а мятежники поспешили вбить острые колья в ослабевшие фасады. Ей, как истинной леди, воспитанной в суровых традициях женской доли, было просто закрыть глаза на капающую со стен Красного Замка кровь, пусть это и заставляло внутренности в организме трястись от ужаса. Пока сын, лорд Хайгардена, слепо гонимый клятвами и верностью Безумному королю, вёл осаду Штормового Предела, Королева Шипов судорожно пыталась сплести новую паутину, на случай если ветер власти сменится, но в тот раз Семеро благоволили цветочному дому.       Джон Аррен прекрасно понимал — разоренную страну нужно чем-то кормить, да и сносить головы представителям одного из богатейших и влиятельнейших родов было бы несусветной глупостью. Род Тиреллов не просто сохранил за собой звание хранителей Простора, но и продолжал укреплять пущенные в землю корни.       — Власть… — шептала леди Оленна, наблюдая, как Мейс склоняется перед новым гербом и новым королем. — Переменчива. Особенно в те времена, когда звон мечей звучит громче, чем старые клятвы.       Женщина не жаловала Таргариенов, — будь она немного лояльнее ко всем этим драконьим замашкам о чистоте валлирийской крови, могла бы выйти замуж за принца Дейерона и получить королевский титул для себя и последующих детей — но семья, в которую она вошла… Они были верны, верны до самого конца, и ей ничего не оставалось кроме как следовать за их взглядами, не забывая о выгоде. Она не знала, что заставило в тот день сердце сжаться, а глаза увлажниться: материнские чувства, руки, что сначала качали детей, а потом внуков, или человеческая душа, — но Оленна не отводила взгляда от торжественной процессии, что шагала по улицам Королевской Гавани. Изувеченные тела, если те куски мяса можно было так назвать, несли под удары барабанов, под вскрики толпы, — кто-то взвизгивал от ужаса, кто-то от восторга, — как доказательство окончательной победы над огнем и безумием. Маленькая принцесса, чьи глаза так и остались распахнутыми в ужасе, новорожденный принц, что не успел даже вкусить сладость этой жизни, женщина, до последнего закрывавшая своих детей от свистящих клинков, и король… Оплот государства и стабильности, отдающей запахом сожженной кожи. И в тот день леди Тирелл сделала то, что умела лучше всего.       Запомнила.       Запомнила, кто предал, и кто выжил. Кто говорил, что любит, но первым закрыл двери. И самое главное — кто спрятал взгляды, когда в Красном Замке умирали ни в чём неповинные дети.       — Когда пламя гаснет, — говорила она потом подросшей внучке, — Остаются только те, кто заранее прятал ведро с водой. И те, кто подливал масло в огонь.       Королева Шипов с детства не верила в блажь, рассказываемую старыми няньками маленьким детям, особенно в ту, что заканчивалась «долго и счастливо». Каждый житель Семи Королевств в тот момент узнал истинную цену предательства и падения, и милость победителей, стала скорее очередной легендой и сказкой. С того дня Оленна еще сильнее запахнула двери души, через которое иногда пробиралось доверие, для надежности еще и тяжелый амбарный замок на них повесила; еще глубже проваливалась в размышления о будущем своего дома, предпочитая укреплять союзы исключительно расчётом. Отныне было недостаточно хорошенького личико и теплой улыбки — только звенящий холодом расчет.       …День, когда гонцы пересекли ворота Хайгардена, был мрачен, будто само солнце, щедрое и тёплое к землям Тиреллов, решило скрыться за стальной вуалью. Небо стянуло свинцовыми облаками, и по цветущим дорожкам сада пронёсся глухой ветер — не прохладный, но тревожный, несущий предчувствие. Обычно в Хайгардене пахло лавандой, розами и свежей выпечкой с мёдом, но в тот день воздух будто замер, напоённый ожиданием и напряжённой тишиной, какой бывает только перед грозой.       Гонцов было двое. Оба в белых плащах, искусно вышитых красными нитями по краям — не гербом, не девизом, а абстрактными узорами, словно намёками. Девушка — дорнийка, со смуглой кожей и высоко поднятой головой, её косы были тонко заплетены, а взгляд горел тихой решимостью. Рядом с ней — молодой юноша, тоже из Дорна, стройный, но со взглядом, в котором пряталась тревожная зрелость, не соответствующая возрасту.       Они не позволили слугам коснуться свитка. Один из глашатаев строго повторил:       — Только в руки Леди Оленны Тирелл. Никому другому.       Письмо было обернуто в чёрную ткань, мягкую, как пепел, и завязано алой лентой. Запечатано воском, в который словно вжата была выжженная печать — чёрная, с неровными краями, будто её опустили прямо из пламени. Дорнийцы ждали у внутреннего фонтана, где лепестки роз медленно опадали в воду, и каждый удар капли казался насмешкой над их терпением. Девушка, дорнийка с гордой осанкой и лицом, скрывающим раздражение за холодной вежливостью, стояла у колонны, упершись рукой в пояс. На солнце, пробившемся сквозь облака, её серьга — тонкое кольцо с янтарем — казалась каплей крови.       — Мы не посыльные с базара, — прошептала она на родном языке, бросив взгляд на юношу.       — Нас будто забыли, — ответил тот, тихо, но с заметной досадой в голосе. — Как будто их золотые сады дают право не замечать тех, кто приходит с огнём в ладонях.       Они стояли, как статуи, но в их позах чувствовалось напряжение — не нетерпение, но гордое, обиженное ожидание. В Дорне были иные обычаи. Там честь и слово значили больше, чем титулы и лестницы власти. А здесь, в этом цветущем лабиринте, их держали в стороне, как неудобную правду, которую предпочитают игнорировать до последнего.       Девушка скрестила руки на груди, и только сдержанное покачивание ноги выдавало её раздражение. Юноша склонил голову, но его пальцы на эфесе кинжала сжались сильнее.       Они ждали не ради себя, а ради той, чьё имя не звучало — и оттого звучало громче любого.       Оленна Тирелл стояла на мраморном балконе, где обвитые жасмином решётки отбрасывали тени, похожие на трещины. Её руки, скрытые в складках зелёного плаща, были сцеплены — не от холода, а от внутреннего напряжения. Позади неё, на шаг в тени, словно сама являясь частью архитектуры сада, стояла Маргери. Юная, безмятежно-прекрасная, как цветок в утренней росе, но с глазами, в которых угадывался недетский интерес. Внизу, у подножия террас, двое в белом стояли словно два призрака из сказаний о древних союзах и забытых клятвах. Слишком горды, чтобы сесть. Слишком молоды, чтобы быть безрассудными. Но в их позах сквозила порода — та, что не склоняет головы без веской причины.       Оленна не спешила принимать решение, она наблюдала. За тем, как дорнийка ловит взглядом каждого проходящего стражника. За тем, как юноша напряжён, словно его сердце прижато к лезвию. За тем, как лёгкий ветер поднимает их белые плащи, будто готовые взлететь — и стать знаменами чужой воли.       Взгляд Леди Тирелл был холоден, как сталь, что веками затачивалась в тенях великой политики. Она вглядывалась не в лица — в угрозу. В письмо, которое несли. В смысл, заключённый в молчании, что могло быть громче любых слов. И, пока рядом Маргери позволяла себе каплю наивного любопытства, Оленна уже строила башни из догадок и роняла в их основания яд сомнений.       В саду ветер налетел на розы, и один лепесток, порванный в полёте, упал к ногам дорнийки. На балконе, в тени, сжимались костлявые пальцы Матери Шипов. Не хватало ей ещё этой напасти.       Словно Ренли Баратеон — красавец, пустышка и, что самое скверное, мёртвый — был не уроком, а прологом. Маргери, облачённая в траур и свежий лоск благородного воспитания, успела побыть королевой ровно настолько, чтобы запахнуть за собой занавес мечтаний. А теперь — вдова. Тихая, но не сломленная. И Оленна знала: цветок, переживший бурю, становится ядовитым.       И вот, как будто бы всё в прежнем — пируют, шепчут, плетут венки из шёлковых слов. Но между лепестками замаячили шипы.       Мартеллы.       Она знала породу Мартеллов. Не понаслышке, не по пересказам бледных мейстеров и не по байкам, что шепчут в септах. Она, будучи ещё совсем юной, танцевала напротив Дорана в зале при Дожде с копьями — не вальс, нет.       Политика.       Тогда он был неуклюж, как сова в полдень, но глаза его уже тогда смотрели сквозь маски, кривые поклоны и дорогие ткани. Позже — в тени турниров, застолий, смертей и браков — она наблюдала, как взрастает Оберин, словно ядовитый цветок, красивый и смертоносный.       Его не забыть. Его — не перепутать.       А эти двое внизу, в белом и красном, пусть и молоды, пусть ещё не обросли славой и слухами, всё равно были несомненно их.       Один — с острым, как кинжал, профилем, с плечами, расправленными будто от гордости или вызова. Другая — темнокожая, гибкая, стоящая с такой утомлённой уверенностью, словно весь Вестерос обязан ей не только вниманием, но и извинением. В их лицах — линии, что тянулись от зноя песков до крови Старой Валирии. В их молчании — привычка к презрению.       И они ждали. Не слуг, не хозяйки дома.       Её.       Оленну Тирелл.       Значит, это не простая вежливость. Не весть.       Это вызов.       Или — сделка.       Оленна прищурилась, булавка в её седых волосах блеснула на солнце, как осколок старого меча: «Ну что ж, детки. Вы пришли в дом роз. Осторожнее со своими змеиными клыками — мои шипы острее».       Дорн, Маргери, Ланнистеры, пепел старого трона и чьи-то тени, что вновь шевелятся на юге — всё это слипалось в её уме в плотный клубок интриг. Мудрая женщина, исписавшая не одну страницу крови и брачных союзов, знала: если в доме Тиреллов и может быть место огню, то только под её контролем — письмо, что сжимал в кулаке молодой дорниец, пахло этим самым пламенем. И умудренная жизнью женщина не верила в случайности.       Оленна Тирелл отвернулась от балкона, её шаг был размеренным, как шаг королевы, что выходит на поле боя, где мечи заменены словами, а яды — улыбками. Пальцы медленно скользнули по перилам, будто проверяя: остался ли в мире ещё хоть один шершавый угол, который не стерла власть.       Маргери последовала за бабкой без лишних слов, но взгляд её был устремлён вниз, к посланникам. Любопытство и настороженность светились в её глазах, как лунный свет на воде — красивая, но всегда холодная.       Внутри Оленны бурлило то, что не позволительно выказывать. Дорнийцы не являются просто так. Не ждут, не стоят, не надеются. Они появляются, когда ветер меняет направление, когда чуют кровь под камнями, когда что-то рушится — и можно построить своё.       «Дети Оберина и Дорана…» — повторила она про себя. — «Если это действительно они. Значит, Дорн вновь обнажил клинки. Или — расправил ладони. В любом случае, нести белые плащи с алыми нитями — это не дань моде».       Это вызов символам. Белое — для мира.       Красное — для правды.       Их правды.       Это значило слишком многое. Это значило, что в нём не просто слова. В нём — выбор. Возможно, предательство. Возможно, союз, что пахнет пеплом. Оленна хмыкнула. Она знала, как пахнет предательство. Оно оставляет вкус железа во рту и пыль на подушках. Она расправила плечи и кивком велела отворить двери зала.       Нимерия шла позади брата, её поступь была грациозна, но напряжение скользило по телу, как натянутый лук, готовый к выстрелу. Слишком много взглядов впилось в неё, слишком много стен застыли в ожидании — Водные сады не учили смирению, они учили выжидать, а в Высоком саду требовалась притворная покорность, от которой горели скулы и пульс ныл в висках. Она презирала всё это — ухоженные мраморные полы, пахнущие розами залы, шелка, что душили, как змеиные петли. Сами Тиреллы — слишком холёные, слишком уверенные в своей безопасности. Их самодовольство пряталось за благородными улыбками и садовыми аллеями, но для дочери Оберина каждая улыбка была мечом, а каждый аромат цветка — покрывалом для тлена.       Квентин же, напротив, ступал, будто был частью этого мрамора, чужой, но не лишённый достоинства. Его лицо — словно вырезанное из светлого дерева, ни один мускул не дрогнул, ни одна мысль не выдала себя. Он не держал гнев, как кузина, не прятал раздражения — он просто не позволял чувствам затуманить взгляд.       Он был послан в Высокий Сад не для мести, а для дела. В его глазах не было пламени — был лёд пустыни, редкий и смертельный. Он воспринимал дворцовые игры как шахматную доску, где фигуры сменялись, но цель оставалась неизменной. И если Нимерия хотела вспороть каждому их улыбающемуся противнику живот, Квентин предпочёл бы дождаться, пока они сами оступятся.       Холод, с которым Квентин заговорил, разрезал воздух, как нож сквозь мягкий персик: вежливо, но без намёка на теплое преломление. Его голос был чист, словно вода в пустынных колодцах — редкая, драгоценная, но всегда с привкусом камня.       — Леди Оленна Тирелл, — произнёс он, когда за её спиной закрылись двери, отсекая шелест шагов и чужие взгляды. — Дом Мартелл шлёт вам уважение. Меня зовут Квентин, Мартелл по крови и по праву. Со мной — Нимерия Сенд.       Он не склонил головы, не шагнул вперёд, не предложил никаких даров. Он просто стоял — юноша с чертами, выточенными солнцем и пылью ройнаров, с глазами, не отводящими взгляда. Его покой был вызовом. Нимерия не поклонилась и не опустила взгляда. Её лицо оставалось непроницаемым, но руки уже не теребили плащ. Она больше не злилась — она наблюдала. Как ястреб, что понял: цель близко.       Комната, украшенная затейливыми гобеленами и тонкими ароматами розовых лепестков, вдруг показалась Оленне кукольной сценой, на которой разыгрывалась древняя пьеса, давно забытая — но внезапно ставшая снова актуальной. И перед ней стояли не просто южане, а предвестники чего-то большего, чем письмо и полуправда.       Леди Оленна, будь она женщиной иного склада, вполне могла бы позволить себе вспыхнуть гневом, призвав на помощь гордость рода и потребовав убрать девчонку-бастарда с глаз долой, как недостойную столь благородного дома. Она могла бы сделать вид, что не замечает присутствия Нимерии вовсе, или, напротив, язвительно указать на её низкое происхождение, уместное скорее на пыльных аренах Солнечного Копья, чем в цветущих чертогах Хайгардена.       Но любопытство, хищное и древнее, будто выросшее из той же земли, что питала розы на гербе её дома, оказалось сильнее всякого возмущения. Оленна Тирелл знала, что оскорбления — это удел слабых и стареющих, а она, несмотря на годы, ещё не потеряла вкуса к игре. Особенно если на доске появились новые фигуры — молодые, дерзкие, пришедшие с юга, откуда редко приходили добрые вести, но нередко начинались перемены. Она не подала вида, но её глаза сузились, оценивая, взвешивая — не только юношу с манерами принца, но и бастарда с лицом дикарки и походкой кошки. Каждое слово, каждый взгляд, каждый жест — всё станет кирпичиком в строящейся догадке.       Квентин Мартелл, сохранив ледяное самообладание, выпрямился, будто бы сам был глашатаем не Дорна, а самой судьбы, и вытянул руку с письмом — продолговатым, увесистым, запечатанным обычной каплей черного воска, лишённой гербов и отличий. В этой нарочитой простоте таился вызов, как в кинжале без оправы: молчаливое напоминание о том, что слово, сказанное во тьме, способно отравить короля вернее, чем лезвие.       Письмо не источало благоухания, не было украшено пергаментом редкого сорта или витиеватым каллиграфическим вымыслом. Оно выглядело грубым, как сама истина, и безликим, как смерть. Но тем яснее становилось — его не следовало игнорировать. Леди Оленна взяла его без спешки, не позволив пальцам дрогнуть. Черный воск хрустнул под её ногтем, как лёд под каблуком, и в тот же миг по её сердцу пробежал холод — не от предчувствия, нет, а от узнавания: это письмо пришло не из пустоты. Оно пришло от того, кто знает, как играть.       Оленна Тирелл вскрыла письмо не с тревогой, но с усталой решимостью старой львицы, знающей: если запахло чужим мёдом — внутри наверняка яд. Бумага осталась нетронутой. Первое, что выпало ей в ладони, была роза.       Но не их.       Не та, что украшают гербы и венки южных садов. Не та, что даруют принцессам и королевам в знак преклонения. Эта роза принадлежала другой власти. Цветок был безупречен: лепестки цвета полированной стали, словно выкованы в лунном серебре; тонкие прожилки сверкали, как ниточки из душистого шелка. При свете свечей роза будто бы мерцала изнутри — не отражением, а собственным, почти неуловимым сиянием. И всё же не холодом веяло от неё, нет. В этой искристой стальной маске жило что-то теплое, пульсирующее, как замедленный удар сердца в груди слишком уверенной женщины.       Аромат был тонок, но упрям: лёгкая тень дыма, как от сожжённого письма, и след мёда, которым когда-то лечили раны. Тонкие серебристо-серые ленты обвивали стебель, скрывая шипы — но не достаточно, чтобы забыть об их существовании. У самого основания лепестков, там, где взгляд бывал редким гостем, застыла едва заметная капля воска — печать не слова, но намерения.       И теперь, разглядывая дорнийских посланцев, Оленна не сомневалась: роза — не дар. Это было напоминание. Об угрозе и об искушении от той, что считает себя равной. Леди Тирелл отложила цветок на перила, словно он был не цветком вовсе, а вызовом, брошенным в сердце её дома. Письмо по-прежнему лежало в конверте. Бумага терпеливо ждала прикосновения, но и тихого шепота серебряных лепестков уже было более чем достаточно.       — Вам, и вашему роду я не предлагаю верность. Я предлагаю выбор, — голос Оленны прозвучал как лезвие ножа по льду. В комнате было тихо, лишь тонкая нота презрения звенела в её интонациях, точно колокольчик в руках ядовитой вдовы. Маргери стояла неподвижно, и только пальцы, сцепленные за спиной, предательски выдавали её волнение. Но бабушка читала дальше — медленно, будто смакуя каждую строчку, как добротное вино с привкусом яда:       — В мире, где за каждую корону платят кровью, Вы — одна из немногих, кто по-прежнему носит голову на плечах, и я не стану просить её склониться.       Оленна хмыкнула с особым удовольствием: бумага безусловно пахла лестью, но тонкой, правильно играющей на струнах самомнения; хрупкой, опасной, как та самая роза, что всё ещё лежала рядом, будто невидимый свидетель разговора. В письме не было угрозы в прямом смысле, и всё же каждая строчка царапала, оставляя глубокие раны на гордости, старом тщеславии, намекая на вековую прозорливость дома Тиреллов.       — Сила, что собирается в Дорне, не кричит о себе. Она дышит, выжидает, и вспыхнет, когда на трон сядет не тот, кто громче, а та, кто точнее.       Слова легли тяжело, как сажа на белоснежное платье внучки. Оленна знала этот стиль — безусловно женский, остроумный, выверенный. Не девчонка-бастард и не мальчик-княжич сочинили подобное. Это перо, привыкшее к пергаменту, заострённое страданиями и пережитками старой власти.       — Я не требую. Пока.       А вот в этом месте старые выцветшие глаза недовольно прищурились. Именно так в юности она смотрела на змею, заползшую в сад — не испуганно, а с расчетом, где точнее раздавить, чтобы не оставила яиц. И, наконец, последнее:       — Мы ведь обе знаем, что отрезанные цветы всё ещё могут ранить.       Женские губы дрогнули.       «Обе»… «Неназываемая»…       Уголки губ поползли вверх от очередного осознания собственной точности, с которой она попала в цель. Тонкая дрожь пробежала по плечам Маргери, но бабушка, не оборачиваясь, просто хладнокровно поднесла бумажку к подсвечнику, уничтожая все доказательства откровенно мятежного послания. Игра престолов началась давно, игроки приходили и уходили неудостоенныевнимания леди Тирелл, но сейчас морщинистые руки зачесались от предвкушения — новая фигура, что решила считать себя достойной обращаться именно к ней.       — Должно быть, в этом доме так много ушей, что стены давно забыли вкус тишины, — язвительно бросила Нимерия, стоя в отдалении, но ровно на той грани, где её голос ещё мог прозвучать достаточно внятно. Она не вскинула головы, не позволила себе ни улыбки, ни насмешливого взгляда — только острые, как кинжалы, слова, скользнули сквозь воздух, как шпилька, воткнутая в парик. В её тоне не было юношеского дерзновения — только хладнокровное пренебрежение, которое, казалось, она могла раздавать по наследству. Её губы, едва заметно изогнувшись, дали понять, что это было не просто замечание, а тонко заточенное оружие, выпущенное под видом пустяка.       — Но в этом доме, — сладко, как мёд текущий с ложки, произнесла Маргери, — Всегда найдётся достаточно мечей, чтобы отрезать уши, если те слишком уж любят слушать, куда не просят.       Она сделала шаг вперёд, медленно, с выверенной грацией лилии, знающей, что её корни питаются не только светом, но и кровью. Лицо её было непроницаемо, как изваяние, а глаза — внимательны, изучающие, но не доброжелательные.       — Или языки, — добавила она уже тише, почти шепотом, но так, чтобы дорнийка точно услышала. — Зависит от настроения.       Маргери не уступала бастарду пустыни в язвительности — и каждый из её слов был таким же тщательно продуманным, как узор на вышивке её платья: тонким, сложным и смертельно красивым.       — Хватит! — голос Оленны Тирелл разрезал воздух, как лезвие ножа сквозь спелую мякоть. Ни крика, ни резкости — только суровая, ледяная сталь уверенности, способная одним словом усмирить дракона. Серебряная голова слегка повернулась, и зелёные глаза, тусклые от прожитых лет, но по-прежнему острые, как булавки, обвели внучку и дорнийку. — Девчачьи склоки сейчас не к месту. Нас ждёт не рукоделие и не турнир. Оставьте нас.       В её голосе не было просьбы. Только приказ — сдержанный, собранный, хладнокровный. Как королева на тронном заседании, она даже не ждала согласия. Просто обратилась к Квентину, словно комната уже опустела:        — Я хочу говорить с вами. Только с вами.       Квентин молча склонил голову, выказывая почтение, полное достоинства и дорнийской сдержанности. Его движения были плавны, точны — ни капли унижения, но вся вежливость мира. Он лишь краем глаза скользнул по лицам женщин, когда за его спиной раздался порыв недовольного воздуха — сдержанный, но ощутимо горячий, как песок под солнцем. Это дышала Нимерия, не привыкшая покидать поле до последнего удара. Маргери Тирелл не отставала — её губы скривились в обиженном превосходстве, в позолоченной горечи той, кого оставляют за порогом совещания. Но и она, как и дорнийка, подчинилась. Пусть и не без колючего взгляда на леди Оленну, что держалась, словно в этом доме была королева только одна — и это далеко не Маргери.       Когда дверь за ними сомкнулась, в помещении воцарилась тишина, наполненная ароматом редкой розы — мед, дым и серебро. Оленна провела по лепестку пальцем и, наконец, подняла глаза на Мартелла. Никакого ужаса в них не было. Ни страха, ни сомнения. Только едва заметный отблеск чего-то древнего, пережитого, но не забытого — как если бы в её глазах ожили строки песен, что когда-то пелись шёпотом у каминов, где дети просили сказку, а старикивздыхали, помянув беду.       Не просто так бумажку с весьма витьеватым и острым содержанием привезли именно дети Солнца. Не ради самозванца Дорн внезапно принялся размахивать копьями и издавать боевой клич, до этого хранив молчание больше пятнадцати лет. Говорят, что первая мысль, мелькнувшая в голове самая верная — Мартеллы бы не пошли за тем, кто не имеет хотя бы малейшего права на ношение короны, и в ком нет ни капли дорнийской крови.       Оленна знала только одну девушку, что в открытую желала возвращения и костью стояла в горле многих лордов Совета. Но Дейенерис Таргариен не скрывала своего имени, она бы не упустила возможности исписать половину свитка ради того, чтобы вместить свой обширный титул, и банально девчонка не ведает о том, с кем конкретно в Вестеросе вступать в диалог. И вот появилась вторая, определенно вторая.       Та, что по мыслям Оленны должна была принести в род Тиреллов ненавистную драконью кровь, разбавленную солнечными лучами и прожаренным песком.       Когда новость о том, что Элия Мартелл разродилась темноволосой девочкой, долетела до Хайгардена, леди Тирелл бросила довольный взгляд на подрастающих внуков — Уиллас и Гарлан. Кого из них не выбери — Тирелл, от кончика мизинца на ноге до самого тонкого волоса на голове, более чем прекрасная партия для дочери наследного принца. Для исполнения желаний Оленны Рейнис была единственным подходящим вариантом из всех отпрысков Таргариенов. И вот когда впервые среди высоких лордов зазвучали слова о свержении нынешнего короля, а дата турнира, что должен был собрать всех последователей наследного принца, была назначена — лорд Мейс, по настоянию матери, заготовил для Рейгара предложение, от которого тот вряд ли бы отказался.       Простор выступит под его знаменем в обмен на руку принцессы Рейнис для одного из его сыновей.       Так бы и случилось, не явись Безумный Король на турнир, и не сбеги Рейгар с девчонкой Старков.       А потом Роберт со своей оскорбленной честью, мальчишка Ланнистер, вонзивший меч в спину Эйриса, и кровавая ночь в Красном Замке.       Королева Шипов несколько раз моргнула, сбрасывая с сознания пелену воспоминаний и разрушенных мечт. Единственное, что тревожило Оленну в данный момент — не пытается ли Доран Мартелл одурить её, прикрываясь намеками на погибшую племянницу, совместными усилиями возвести на трон его собственных детей или даже самого себя. От змей можно ждать чего угодно, особенно в разгар бушующей грозы. Взгляд скользнул по идеальной осанке Квентина — что она потеряет, если окажется права? Ничего, абсолютно ничего. Три из Семи Королевств восстанут против трона, заручившись поддержкой друг друга — Север отойдет Старкам, а союз Мартеллов и Тиреллов будет править в оставшихся частях континента.       — Скажите мне, принц Квентин. — юноша еще сильнее расправляет плечи весь обращаясь в слух. — И не думайте лгать мне, я все равно вижу вас насквозь. Сколько у вашего отца братьев?       — Один, леди Тирелл. — по мальчишечьему лицу мелькнула тень усмешки — он правильно понял правила этой игры.       — А сколько сестёр, принц Квентин?       — К сожалению, в живых ни одной, леди Тирелл. — женщина кивает, потирая подушечками пальцев дерево своего стула.       — Сколько у вас братьев?       — До сегодняшнего дня был один, леди Тирелл.       — Сестер? — женщина чуть поддается вперёд, выжидающе заглядывая в темные глаза дорнийца.       — Одна, леди Тирелл. — женские глаза чуть прищуриваются, а мальчишка позволяет себе дернуть уголком губ. — Одна — родная по крови отца. Восемь — родных по крови дяди. И еще одна…       Оленна несдержанно откидывается на спинку стула, вскидывая подбородок.       — Родная по крови тётушки.       Предстоит выяснить, как так получилось, что Тайвина Ланнистера провели, как ребёнка. Но это однозначно не первостепенная задача в нынешних реалиях.       — Должно быть, в Дорне все немы, — ехидно протянула Оленна, не отводя взгляда от Квентина, — Раз слух так и не вышел за его пределы. Скольким, интересно, ваш дядюшка Оберин вырвал языки за то, что болтали больше, чем следовало?       Она говорила тихо, без ярости, но её слова были, как иглы, вонзающиеся под кожу — с точностью хирурга и ядом аптекаря. За этими словами стояла не просто подозрительность, а уважение — к той сети, которую кто-то в Дорне сумел сплести столь искусно, что даже самые цепкие воробьи Королевской гавани не смогли унести ни перышка.       — Или, — добавила она спустя короткую паузу, — У кого-то из Мартеллов язык оказался достаточно гибким, чтобы шептать в правильные уши и при этом остаться целым.       И вновь её взгляд впился в юношу — как пробный клинок на шёлке. Квентин не дрогнул, ни на мгновение. Холодный взгляд, ровное дыхание, ни тени колебания в мраморных чертах юного Мартелла. В этой тишине, затянутой шелестом занавесей и гулом пчёл за окном, он был словно статуя, облечённая в плоть и кровь. Рейнис доверила рассказать правду лишь ему — не своим кузинам, не обожжённой ненавистью Нимерии, не буйной Арианне.       Ему.       Потому что знала — кровь Дорана Мартелла в его жилах была не просто следом, она несла по его телу всё, что делало его отца, князя Дорна, мудрым правителем, умеющим внушать животный страх молчанием и спокойствием: тихую силу, стойкое терпение, умение держать яд на языке, не проливая ни капли.       Принц говорил мало и сухо, самое необходимое упоминал мимоходом, словно касаясь случайной царапины на щеке — припомнил мейстера, что произнес запретное имя вслух посреди пустующей комнаты. Последний выдох сорвался с его губ в маленькой комнате с видом на апельсиновые рощи, а потом кровь залила ступени Солнечного Копья. Не по прихоти — по необходимости. Один пример, чтобы другие продолжали молчать, не поддаваясь искушению произнести запретные буквы.       Оленна терпеливо молчала. Ее пальцы медленно сжались на подлокотнике кресла, где пряталась сила, не уступающая сталью мечу. Она опять поддалась воспоминаниям, но в этот раз мысли были далеки от Рейгара — того, кто погиб, ведомый пылкой мечтой и музыкой, обратившейся в прах на Трезубце. Красивого принца, что сгорел в сиянии своей трагедии. Нет, восхищение её было иного рода — холодное, тихое, укоренённое не в любви, но в уважении.       «В этом и заключалась суть», — думала Оленна, глядя на спокойное лицо юного Мартелла, за которым скрывался не только посол, но и свидетель. Они, в столице, привыкли считать, что наследие Таргариенов — это серебро волос, кровь драконов, и песни о судьбе, но Дорн помнил иначе. Дорн не забыл крики в башнях, где убивали женщин и детей. Дорн помнил, как мейстеры молчали, а лорды отворачивались. И теперь Дорн возвращался не с клинками, а с именем, которое её подданные не выдали бы и под страхом смерти.       Оленна, приоткрыв завесу тайны, увидела за линиями письма и безупречными лепестками розы всё, что было нужно, но немного под видоизмененным углом: высокомерие, свойственное королевским особам; остроумие, которого хватило на короткие, но довольно тяжелые строки; неприкрытое желание заполучить шанс… Шанс родиться заново не только ради отмщения, но и шанс построить разрушенный мир заново.       Эта женщина, скрывающаяся под именем Неназываемой, не собиралась играть в корону. Она решила ткать ткань нового мира, используя серебро лжи, черноту памяти и алую нить крови. Рейнис— определенно больше некому было собрать в себе Солнце и Пламя — возвращалась требовать трон, будто бы давая лордам выбор. Только вот взрослая женщина знала, в чем он заключается: «Либо со мной, либо в Пекло».       Леди Тирелл, привыкшая держать в кулаке королей, вдруг ощутила холодную дрожь за грудной костью. Не от страха — от предвкушения. Если девчонка ожила… значит, Вестеросу предстоит самая опасная партия со времён Драконьей пляски. И ей, Леди Оленне Тирелл, ещё только предстояло решить — останется ли она игроком или станет лишь фигурой.       Оленна прищурилась, глядя на розу, будто в ней и заключался ответ на все её сомнения. Она знала и о другой — той, что за морем, с тремя драконами и гневом в глазах. Дейнерис Таргариен была силой стихий, не обузданной, жгущей всё, чего касалась. Её имя звучало, как боевой клич, её поход — как буря. Но у Рейнис было то, что станет основополагающим фактором для многих лордов, что решат вновь выступить под черным знаменем.       Жизнь.       Дарованная ей матерью в землях Вестероса, отнятая здесь же, и вернувшаяся в тело вместе с песками родственной семьи. Рейнис Таргариен — их, а Дейенерис… Дейенерис чужая, какие бы слова не говорила. За Неназываемой скрывалось другое: не пламя — дым; не кровь — яд; не гнев — выжидание. Оленна знала, что разум легко поддаётся очарованию силы, особенно той, что сверкает, как золото и кричит, как дракон, а Дейенерис именно этой силы. Но человеческий разум настолько же умен, насколько и глуп. Он забывает, что истинная власть в руках не тех, кто рушит, а тех кто выживает несмотря на близость к смерти. Тех, кто выжидает подходящего момента, пока вокруг все молят действовать. Любовь к родной земле не позволит ей сжигать города — только войти в них. Не позволит разрушить трон — только подменить сидящего на нем. И всё это была куда действеннее, куда страшнее. Старуха-цветок усмехнулась, ощущая, как под ливнем воспоминаний её разум раскрывается, подобно бутону.       Неназываемая может победить.       Не потому, что сильнее, а потому что терпеливее. Потому что начала свою игру раньше, чем остальные. Потому что уже выжила там, где должна была умереть. Её победа — вопрос времени и чужой крови, чужих ошибок, чужих амбиций. Она — та, кто придёт последней, но последней будет смеяться. Либо сидя на Железном троне в короне, либо смотря в глаза самой Смерти, что придет за ней второй раз.       А Тиреллы… Тиреллы всегда знали, когда пора меняться, и с чьей стороны стоять. Они выбирали не правду, не честь, не любовь. Они выбирали победу, и если победа внезапно спрячется за маской, за письмом, без герба, но с розой, — то что ж… Роза всё равно расцветёт.       Пока мужчины меряются ранами, выковывая себе короны из чужих черепов, пока наперебой бросают армии, золото и клятвы в жаровню тщеславия — кто-то иной поднимается по ступеням власти. Не рывком и не с боевым кличем, а плавно, без шума, как тень при свете последнего заката.       Пока они спорят, кто из них наследник грома, кто больше любит страну, кто лучше сражается и кто плодовитее, — женщина, чьи корни уходят в пески Дорна, а дыхание пахнет пеплом старого Вестероса, поднимется выше.       Тёмноволосая, с выправкой, достойной императорской статуи, и умом, что бьёт точнее меча. В её поступи нет суеты, только танец точности. В её речах нет страсти, только яд, дозированный, как лекарство. В её руках — не зверушки, а сеть: из фамилий, долгов, предательств и памяти. Памяти о крови, о том, как легко она проливается и как трудно отмывается.       Она ищет мести, и она же строит порядок.       Не предлагает дружбу — она ищет дополнительные фигуры, что разместятся на её стороне доски.       Она не та, что полагается на мечи, что лелеет детские иллюзии о добре и зле. Не та, что всхлипывает у стен, где пролита кровь. Она — та, кто эти стены прочертит заново. Ибо трон не возьмёшь рыданием, не возьмёшь преданием, не возьмёшь даже драконами. Его берут, когда тебя перестают называть — но начинают бояться.       Оленна повернулась к Квентину с выражением задумчивой вежливости, в котором легко читалась ирония. Её голос был тих, но в этой тишине звучала власть:       — Вы ведь, дорогой и юный друг, не станете скрывать от старой женщины одну пикантную деталь, правда? Кому еще ушел столь же прекрасный цветок? — произнесла она, будто просила рассказать о садовых удобрениях, а не о политических союзах, способных перевернуть Вестерос.       Квентин не отвёл взгляда, не дрогнул ни одним мускулом лица — воспитание в Солнечном Копье учило выдержке лучше, чем любые доспехи. Но акцент, который леди Тирелл сделала на слове «друг», был не просто ядовитым — он скользнул, как клинок под рёбра, не раня, но предвещая боль.       Оленна не нуждалась в прямых угрозах. Она знала, как заставить задуматься каждого, кто ещё считал, что может быть умнее. В её голосе звучала забота, но слова пахли старым ядом — проверенным, надёжным. Её интерес был прост: не имя, не статус, не долг, — а доля. С кем ещё будет делиться самопровозглашенная, восходящая королева? Сколько ещё роз она протянула, не назвав имён, но разметив союзников? И кому отведена роль соратника, а кому — временной пешки?       Вопрос звучал как любезность, но был пробой на прочность.       Не Квентина — его госпожи.       Его голос был по-дорнийски мягок, но в этой мягкости чувствовалось что-то, отточенное веками пустынного солнца и интриг под сенью башен Ланца Света:       — Тому, чьё сердце сейчас пылает в огне несправедливости и жажды мести.       Оленна прикрыла глаза, словно смаковала вкус этой фразы. Ни имени, ни дома, ни титула — лишь эмоция, столь мощная, что её хватило бы, чтобы расплавить сталь. Усмехнулась, но в её глазах не было ни тени насмешки — лишь осторожная бдительность, присущая тем, кто раз за разом обводит взглядом поле боя, прежде чем сделать первый ход.       — Таких сердец, пылающих в огне, множество, милорд, — сказала она, пройдясь вдоль оконного проёма, отбрасывающего на пол длинную тень. Заметила, как едва дернулись пальцы на правой руке юноши, а глаза его, абсолютно неосознанно, скорее от неопытности в таких тонких делах, как политика, скользнули по шелковому полотну, изображающему весь Вестерос, всего лишь на лишнее мгновение задержались на северной части королевства. И этого мгновения хватило, чтобы губы Королевы Шипов дрогнули в усмешке — глупо и самонадеянно со стороны Рейнис надеяться на мечи северян, но одновременно с этим довольно смело и рассчетливо — впоследствии укротить буйную неотесанную стаю волков сможет только вожак.       — Но не все из них носят на голове корону, сотканную из тысяч северных легенд… Легенд о чести, долге, волчьей крови и затянувшейся зиме. Легенд, чьё эхо по сей день витает в каждой таверне, в каждом зале, где шепчутся о том, кто достоин меча и трона.       Она повернулась к Квентину, глядя прямо, почти вызывающе, а на дне дорнийских глаз мелькнуло понимание своей ошибки.       — Не он ли теперь пылает сильнее других, потому что теряет всё, даже то, чего ещё не успел коснуться?       Оленна замолчала, но внутри неё мысли клубились, как буря над морем. Эта девушка — если её вообще можно было назвать так в обычном смысле —была как яд, выдержанный и крепкий, настоявшийся на горечи поражения и соли утраченного трона. Она не рвалась вперёд с мечом наперевес, натыкаясь грудью на выставленные копья — нет. Она собиралась расползтись по трещинам короны, по самым уязвимым местам. Только вот её главным оружием, — если девчонка все же захочет надеть венец, а не просто просочиться на страницы истории, — должен стать разум. Не пламя, не терпение, не драконы, а разум. Именно он будет подпитывать мужчин, уже успевших обагрить свои руки кровью, словно заменитое дорнийское вино. Рейнис Таргариен — женщина, носящая в своем теле кровь Солнца и Дракона, и в этом ее истинная опасность. Она не закричит о своих претензиях — она будет действовать молниеносно, яростно, и молча.       Оленна скользнула взглядом в огромное окно. С улицы доносились звонкие удары клинка о клинок, редкие смеющиеся возгласы внука и какого-то мальчишки, согласившегося схватиться в тренировочном бою с рыцарем цветов, щебет Маргери нарочито восхваляющей брата перед дорнийкой — все это заставило мысли течь одна за другой.       Армия Хайгардена была цветом рыцарства — обученные, надменно гордые мужчины в золоте и зелени, взлелеянные солнцем и вином, умеющие сражаться красиво, но не всегда с нужной жестокостью. Их клинки сверкали, как зеркала, но сердца их слишком часто дрожали при виде настоящей резни. Против них — определенно Север. Грубый, мрачный, молчаливый. Люди, что привыкли терять, прежде чем брать. Те, кто сражался не ради славы, а потому что иначе жить не умел. Упрямые, как лед. Опасные, как зима, что никогда не торопится, но всегда приходит.       Оленна мысленно взвешивала армию своего дома на ладони. Вес ощущался — красивый, тяжелый, слишком громоздкий. А теперь представила армию Севера — костлявую, угрюмую, но с такой прожорливой тягой к победе, что её не остановить ни смертью, ни потерями. И теперь, если эти две силы соберутся под одной тенью…       Нет, под одним пламенем — не от открытого огня, а от искры, — тогда баланс изменится. И именно в этот миг Оленна поняла, что война начнется не на полях — а в умах тех, кто сумеет рассчитать все ходы задолго до победы.       Говорят, что Ланнистеры всегда платят свои долги — золотом, кровью или хитростью. Но в последние месяцы Оленна всё чаще задумывалась: неужели однажды придёт день, когда и у столь могущественного рода иссякнут средства?       Король-завоеватель мёртв.       Король-мальчик с лицом женщины и душой зверя, воспитанный матерью, чей рассудок давно сгнил под тяжестью амбиций.       А Хайгарден и без того был уже достаточно щедр, выдавая займы Королевству. Полки, пиры, обручения.       Маргери уже становилась принцессой, когда Ренли Баратеон просил её руки, а получил в разы больше, чем смазливое девичье личико. И вот теперь разговоры о новой помолвке, но уже для юного короля зазвучат громче — Ланнистерам не по карману вести несколько войн одновременно. Всё меньше оставалось золота в их рудниках, за которое ещё можно было попытаться купить стабильность — всё явнее были видны попытки львов удержаться в Красном замке.       И вот теперь на горизонте появилась та, что требует, предлагая. Просит склониться, прикрываясь красивыми речами, заставляет слушать и размышлять над сказанным, будто над сказанием.       Рейнис Таргариен.       Неназываемая.       Никаких титулов, свадеб, земель и звенящих монет она не обещает. Знает, что клятвы и честь давно утратили ценность и все равно к ним обращается — глупость или расчет? Намекает: плата за отказ, будет в разы выше, чем за союз. И теперь леди Тирелл всерьез придётся задуматься — что сможет предложить её внучке король, пока еще восседаюший на Железном троне? Пустое место рядом с короной, что вечно будет трещать и рано или поздно рассыпется в прах? Или может очередную могилку под стенами Красного Замка?       Слишком много врагов нажили себе Ланнистеры среди высоких лордов, слишком хороши их соперники на поле брани, слишком шаткое положение светловолосых детей Роберта Баратеона в данный момент. И всё же именно Джоффри назван королём, и именно его придется опутать шипованными стеблями — главное не просчитаться, или же вовремя сбросить его с пьедестала.       Но теперь на горизонте есть чуть более выгодная альтернатива, молодая, еще не окруженная бесчетным количеством стервятников, нуждающаяся в поддержке не менее именитого дома на континенте, чем её собственный. Одна загвоздка — даже если в этот час, Королева Шипов просчитает каждый ход, как в былые времена просчитывала ходы на столах для игры в цитадель, — она знает: Неназываемая одним движением способна перевернуть разложенные фишки. Не по глупости, не по случайности, не по детской ошибке. А потому что в ней — кровь. Та, что кипит, когда другие вымерзают. Та, что танцует, когда всё вокруг рушится. Та, из-за которой Боги замирают, наблюдая за падением подброшенной монетки, а люди молятся, чтобы она упала нужной гранью к верху.       Да, Дорн дал ей выживание, хитрость, умение ждать и наносить удар в нужный миг. Но Таргариеновское в ней — не крылья и не герб, а вот это — вспышка на грани. Тонкая трещина в безупречной маске. Безумие, сверкающее в глазах, когда весь мир идёт по её плану… а потом вдруг перестаёт.       Безумие не пьяное, как у её деда, не самоуверенное, как у дяди, не исступлённое, как у драконов. Её безумие — это холодный огонь. Пламя, что не разгорается — а жжёт тихо, под кожей, так, что не замечаешь, пока не обугливаются кости.       Оленна чувствует это почти кожей. Рейнис Таргариен не просто расчетлива, она живёт на грани. Однажды, когда все фигуры встанут в нужной комбинации, она может перевернуть доску. Не ради победы, а ради того, чтобы напомнить: из пепла встаёт не только феникс — встаёт буря. Вот тогда, возможно, даже Хайгарден склонит голову. Но будет уже поздно, слишком высокая цена будет уплачена.       И голос Оленны прозвучал ровно, как натянутая струна: без спешки, без дрожи, с той интонацией, которая в других устах была бы угрозой, но в её — обещанием. Она не кланялась призракам и не играла в фантомы. Но уважение к силе, особенно к той, что умела ждать и наносить удары в нужный момент, в ней всегда было.       — Передайте Неназываемой, что дом Тиреллов вскоро даст ответ. Нельзя заставлять ждать Её Величество. — сказала она, и голос её прозвенел, как звонкое прикосновение серебра к бокалу. Квентин не искал второго смысла — он слышал его ясно, даже без того, чтобы Оленна не произнесла его вслух.       Ответ придёт.       Он будет весомым, бесспорно достойным Рейнис и самой леди Тирелл. Остается только надеяться, что он гарантирует поддержку, а не станет отказом. Королева Шипов сделает свою ставку, и пусть пламя из Дорна будет горячим, она найдёт возможность направить его в нужное русло, а вот кому от этого направления станет лучше — вопрос времени. Главное, чтобы Рейнис Таргариен не решила сжечь всё вокруг до основания.