Ниже его достоинства

Следующие несколько дней они почти не общались: Арамис тренировал Жака, а Атосу, Портосу и д’Артаньяну Тревиль будто нарочно, чтобы поддерживать страдания в своем старшем мушкетере, поручал самый дальний патруль, в котором они проводили почти весь день, а возратясь, находили Арамиса совершенно измотанным, с потухшим взглядом и с безнадежностью в поникших плечах — Жак успехами, предсказуемо, не блистал и выматывал своей тупостью наставника. Друзьям было невыносимо жаль Арамиса, и как-то раз Портос озвучил зревший у всех вопрос: «Почему Тревиль сам не занялся этим дурачком, раз взял на себя обязательства его выучить?». На вопрос ответа не прозвучало, но каждый имел собственное мнение. У Атоса это было подозрение, что Тревиль сам понимал, что из Жака ничего не вылепить и без угрызений совести спихнул это дело на плечи своего подчиненного. Волей судьбы им оказался не Атос, а Арамис, но первому от этого легче не становилось. Как ни сентиментально это ни звучало, но он тосковал в разлуке. Иногда Арамис все-таки обедал с ними и пытался улыбаться и отшучиваться, но, чем меньше оставалось времени перерыва, тем больше тоски читалось в его глазах. Однажды, забывшись, он даже посмотрел на Атоса так же открыто как прежде — и во взгляде его граф успел разглядеть отчаянье и, кажется, просьбу о помощи. Издав какое-то тихое восклицание, Атос ухватил его за локоть и, исполненный живого участия, вгляделся в милое, уязвимое лицо, даже не пытаясь скрыть любовь, которая владела им в эту минуту особенно полно. Однако, по-видимому, распознав его чувства, Арамис вместо того, чтобы оттаять, наоборот, вспомнил об их ссоре и тотчас же закрылся, и выражение его глаз и черт стали непроницаемыми. Получивший новый укол в сердце, разочарованный, Атос отпустил его руку, но взгляда не отвел и продолжал смотреть с тихой грустью, пока Арамис не поднялся из-за стола и, надвинув шляпу на нахмуренный лоб, не покинул спешно компанию, чтобы вернуться на свою стезю обреченного на неуспех учителя. — По-моему, Арамис похудел, — проводив его взглядом сказал сочувствующий д’Артаньян, — скоро совсем растает. — Да он почти и не ел ничего, и этот идиот его вконец измотал, — отозвался Портос, раздраженно качая головой — он, казалось, больше всех переживал за своего закадычного друга. Атос ничего не ответил, глядя в свою кружку с вином. Вероятно, ему стоило бы взять часть ответственности на себя, раз Тревиль изначально хотел поручить Жака ему, и он решил сегодня же поговорить об этом с капитаном. * * * Уже вернувшись, он понял, что, даже если Тревиль согласится на его предложение, Арамис может не обрадоваться такому положению дел, и это ухудшит их и без того натянутые отношения. Поэтому, не обнаружив ни Жака, ни Арамиса в тренировочной зоне, Атос стал расспрашивать немногочисленных мушкетеров, уже начавших расходиться в этот час по домам и харчевням. — Я видел, как он ушел прилечь в сарай, — подсказал, наконец, один из них, махнув в сторону старой конюшни, которая уже второй год использовалась под склад ненужных вещей, которые скапливаюся абсолютно у всех и абсолютно сами собой. От конюшни здесь остались загоны и кипы сваленной соломы, среди дня служившей постелью то одному, то другому непритязательному мушкетеру, вконец утомившемуся от тренировок или своих обязанностей. Он и впрямь нашел его в сарае: безмятежно спящего, красиво запрокинувшего голову, прикрывающего изящной рукой свой лоб со спадающим на него темным локоном и согнувшего картинно ногу. Спал мушкетер, расположив себя на нескольких подушках, плотно набитых соломой и выглядел невыносимо соблазнительно — точно дева на классических полотнах, спасавшаяся от воспылавшего страстью фавна. Арамис не мог не зажечь в глазах своего зрителя недвусмысленное желание, и Атос, освещая себе обзор факелом, испытывая муки совести, какое-то время смотрел и силился заставить себя либо уйти, либо разбудить спящего красавца — пускай даже поцелуем — но он не сделал ничего из этого. Он жадно оглядел уязвимого и безотчетно соблазняющего его Арамиса, облизал губы, зацепив их зубами, потом оглянулся на дверь, подошёл к деревянной раме и ухитрился закрепить горящий факел. Подумав недолго, он опустился на пол, опираясь коленом между ног мушкетёра. После чего осторожно отнял ногу Арамиса от пола, (тот не проснулся), слегка отодвигая в сторону, придвинулся ближе, прижимаясь пахом к его паху, и, удерживая мускулистое бедро, качнулся вперёд, одновременно прижимаясь к Арамису грудью и животом, а губами целясь в незащищенную шею. Он был возбужден, разгорячен и чувствителен, и все, что он мог почувствовать в соприкосновении с желанным телом насыщало его трепетом и истомой — он едва не застонал всего лишь прижавшись к нему… Исполненный острой, невыносимой и невознаграженной жаждой любви, он успел несколько раз поцеловать горячую шею, будто именно для того и изогнутую так призывно, вкусить несколько участков солоноватой кожи, включая острый кадык, лизнуть впадину ключиц, качнуться — медленно и чувственно, «глубоко» — имитируя акт любви, четырежды, с нажимом и все более разгорающимся жаром, когда спящий, наконец, очнулся от своего сна и уставился на него изумленными и даже паникующими глазами со всполохами огоньков по коричневому ободку. — Что ты делаешь? — спросил Арамис ошеломленно, цепляясь за его плечи, но от шока ещё не отталкивая. Губы его были бледными и зрительно сухими и, наверное, потому, бросив на них предварительный взгляд и не задумываясь дважды, Атос подался выше и поцеловал их, смачивая собственной слюной, облизывая языком и вторгаясь им в приоткрытый рот. Арамис замычал, прижал мужчину к себе теснее — руками и зацепившейся за бедро Атоса ногой, и жадно, подаваясь навстречу, ответил было на поцелуй, ввергая того в немыслимый восторг, как вдруг, отлепив свои губы от его, вскрикнул: «Атос, огонь!» и с силой оттолкнул от себя. Старая деревянная перегородка тотчас же полыхнула во всю мощь, намереваясь сгореть вместе со всем сараем, заполненным бечевой, канатами, старыми седлами и бог весть чем ещё. И, может, даже, обрушив потолок на мушкетёров, забрать их вместе с собой в бескрайнее небытие. — Плащ! — крикнул Арамис, стаскивая с себя собственный и принимаясь сбивать им все более разгорающиеся языки пламени, ползущие по вертикальной перекладине, — Атос, черт возьми!.. Тогда Атос отмер и, тотчас же скинув плащ, накинул его на горизонтальную переборку. Огонь тотчас же потух, оставляя в воздухе дым и запах сгоревшего дерева. — Что произошло? — когда они вышли на свежий воздух спросил Арамис, ещё плохо соображая после такого нетривиального пробуждения и отряхивая свои кудри от пепла и от соломы. Ему не стоило знать о закреплённом на деревянной перегородке факеле, быстро решил Атос, опасавшийся, что его снова сравнят с недалёким Жаком, и подумал, может ли он попытаться теперь обнять Арамиса. Заключив, что да, раз тот ответил на его поцелуй, он почему-то все же не решился этого сделать. Только протянул руку к видневшейся даже в темноте соломинке на плече Арамиса и, не задевая ткани его дуплета, осторожно снял ее. — Я пришел поговорить с тобой, — сказал он тихо. Арамис молча смотрел на Атоса сквозь ночной сумрак. — О чем? О том, что заниматься любовью без клятв это преступление? Если это была попытка убедить меня, то твой метод не очень действенный, зато любопытный, — он улыбнулся, и от этой его улыбки графу стало жарко и почему-то весело. — Нет, я хочу помочь тебе с Жаком, — сказал он, чувствуя рвущийся из живота счастливый смех, — Несправедливо, что Тревиль повесил это на тебя… Арамис издал короткий смешок: — Ты так улыбаешься, как будто это все какая-нибудь шутка. Арамис не казался рассерженным, и Атос позволил себе подойди на шаг ближе. — Просто я люблю тебя, — сказал он мягко, приобнимая его за локоть. Тот посмотрел на обнимающую его руку, потом поднял взгляд на графа. Голос его слегка дрогнул, когда он заговорил: — Но ведь я по-прежнему не достоин тебя, Атос. Со мной можно заняться любовью в сарайчике, но не более того… — Боже мой, сколько ещё ты будешь меня мучать своими упреками! Разве о том речь?! Арамис отступил на шаг, спасаясь от его возмущения. — Я не собирался… — начал было он, но Атос снова поймал его за руку. — Ты будешь против, если я стану помогать тебе с обучением Жака? — спросил он, заглядывая сквозь ночной сумрак в настороженные глаза, — Я хочу просить Тревиля… Арамис со смешком перебил его: — Моей руки? Мой отец жив, ты можешь спросить разрешения у него. Тревиль не может распоряжаться моим девичеством — «Твоим девичеством»… — повторил эхом Атос, и улыбка, растянувшая его губы, окончательно избавила его от раздражения, — Так что насчёт Жака? — спросил он уже мягче. Арамис погладил его руку и доверительным тоном поведал: — Не стоит. Дело безнадежное, пусть позор ляжет только на мои плечи. — Настолько безнадежное? — Увы, — сказал Арамис, после чего задумчиво посмотрел на Атоса долгим взглядом. Тот, не понимая выражения его глаз, отозвался скорее машинально: — Тогда это ещё более несправедливо… Арамис тряхнул головой, заканчивая надоевший уже разговор, и, приступив ближе к собеседнику, тихо спросил: — Время позднее, граф, не хотите взять бутылочку вина, и навестить старого друга? Это неожиданное предложение показалось совсем странным, тем более, что взялось оно из неоткуда. Вопросительно изогнув бровь, Атос спросил его, глядящего внимательно и с необъяснимой хитрецой: — Ты думаешь, Портос будет нам рад? Тот посмотрел на него удивлённо и затем рассмеялся: — Портос? Нет, я имел ввиду себя. Сердце в груди Атоса сделало ощутимый кульбит и после этого акробатического этюда зашлось счастливым восторженным маршем.