Я = ты

      Один умный человек однажды вычислил пять стадий принятия неизбежного: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие.       Я очнулась в больнице с трубкой в носу и иглах везде, где только можно. Первой мыслью стало: сколько почек я должна продать, чтобы оплатить лечение? Я ведь даже не купила страховку получше, черт возьми. По привычке закидывалась обезболивающими, по всем проблемам, кроме гинекологических, и — привет. В этой стране дешевле умереть.       Я слабо помнила, что случилось после, кроме того, что Коллин или как там его на самом деле зовут, меня не добил. Может, не хотел, может, не хватило силенок, может надеялся, что я сама подохну в лесу.       В памяти всплывали только отрывки: как ползла по земле из последних сил в непонятном направлении. Может, глубже в лес, может, к дороге.       Мне хотелось верить, что я ползла в правильном направлении.       Врач говорил, что мне чертовски повезло, что я — таракан из мира людей и обычно в таких условиях не выживают. Что же, у меня было предостаточно дел в мире живых, как-то не до беззаботного подыхания на опушке леса.       Например, вернуться домой через три сраных дня, поесть мороженого с Итаном, прийти на свадьбу Джил без приглашения и плюнуть ей в рожу.       Ребята меня искали всей, мать ее, деревней. Как только узнали, что я жива — оба примчались в Коннектикут.       Звонила Нэнси, Дина, черт, даже Тони позвонил — может, надеялся, что я отстегну ему бабок за такую несметную заботу?       А я не хотела никого видеть, кроме одного единственного человека, но он меня в таком виде уж точно не должен лицезреть.       Это позднее я обьяснила Энди, своему новому доверенному лицу и он клятвенно обещал мне, что Итана ко мне не пустят.       Жалкое зрелище, зачем портить моему новоиспеченному другу настроение видом моей побитой морды?..       С тех пор, меня выписали из больницы, Итан сам пригласил меня жить к себе. А я тогда ответила:       — Я уже к тебе переехала, дурачина.       Моя рутина стала крайне простой: все сьемки и интервью отменили, я ходила в полицейский участок давать показания как на работу. После — в супермаркет, перед — Старбакс. Сухая отчётность, факты, перетерные в пыль бумажной волокитой. Даже на вопросы отвечала так, будто это какую-то другую Иззи изнасиловали и оставили умирать в лесу. А я к этому человеку не имела ни малейшего отношения. Просто откуда-то знала подробности — где, когда и как. Сухой рапорт, как криминальная хроника в газете. Ты переворачиваешь страницу, хмыкаешь, и забываешь. На следующей странице смешной анекдот про начальника и секреташу, а на последней — кроссворд, который со временем заменили на судоку, чтобы охранники тоже могли тренировать мозги. О том, кого изнасиловали на пятой странице ты уже и не вспомнишь — ты вспоминаешь, как охотники называют штуковину, для ловли барсуков в норах.       — Вы отлично держитесь, — сказал детектив, когда закрыл папку. Писанина окончена.       — Спасибо, — ответила я, будто была уполномоченными лицом той самой Иззи.       По дороге домой я купила ледяной чай и новый брелок для новых ключей. Для ключей, которые дал мне лично Итан, лично в руки, хотя у меня уже был дубликат Энди. Но эти — новые, блестящие, ещё пахнущие металлической стружкой и строительной и пылью. Новым ключам — новый брелок.       Одним из вечеров мы смотрели ситком по кабельному. Старый, с закадровым смехом и старым добрым американским юмором ниже пояса. Лично мне было смешно — я кидала в рот попкорн, хлопушку за хлопушкой, как вдруг Итан повернулся ко мне и с таким серьезным лицом выдал:       — Я все еще люблю тебя.       — Не надо, — я отвернулась. — Все в порядке. Все пройдет.       Он положил руку мне на руку, потом она перепозла на бок. Приобнял.       Я вздрогнула. Прикосновения по-прежнему давались мне тяжело в принципе, а прикосновения Итана — слишком родные и недоступные, чтобы к ним лишний раз привыкать.       — Не надо…       Старая Иззи этим бы и ограничилась, но теперь на ее место пришла Иззи-которая-не-в-порядке. Я стойко держалась, может, с минуту, потом разревелась, свалила на кухню, чтобы налить себе сока. Пока наливала — выронила стакан. Потом бутылку. Потом тарелку. Звук бьющейся керамики успокаивал и заглушал все вокруг. Лязг и треск битой посуды помогал мне отвлечься от этих неоспоримо важных трактатов про дружбу завтра, про метания, про чувство вины и попытки спасти утопающего.       И только когда на кухне не осталось больше ни одной целой тарелки из Икеи, а я сидела на полу в осколках керамики, Итан подъехал ко мне и протянул руку.       — Легче?       Я помотала головой.       Мне хотелось исчезнуть, раствориться, перестать играть в эту тупую игру, но я не могла ее прекратить.       Ее окончательно прекратил Итан.       — Иди сюда. Вставай.       Я встала.       Он обнял меня, слишком крепко для друга и сказал то, чего я уже не ожидала услышать.       — Кого я обманываю? Ты нужна мне. Останься. Не как друг.       У меня ноги подкосились, но Итан держал крепко.       — Не стоит, — ответила я, — не стоит разбрасываться такими словами из чувства вины. Это все эмоции. Это — пройдет. Не делай мне еще больнее. Пожалуйста.       — Дура, — повторял он, — ты и мне тогда, в палате, сказала это из чувства вины?       — Нет.       — Вот тебе и ответ.       — Я понял, что могу потерять тебя. Сегодня, завтра, вчера… И не хочу, чтобы последние слова, которыми мы обменяемся, будет: «а потом ты поведешь свою подругу есть мороженое». Дерьмо собачье. Тупое вранье.       Оставался ли смысл метаться? Компостировать друг другу мозги годами, потому что не можем ни разойтись, ни сойтись, как нормальные люди? Где есть это пресловутое описание нормальности, как по учебнику, с описанием шагов, прям по пунктам: что делать, если ты облажался, где найти супер-клей, который склеивает не только пластик, но и все остальное?       — Но так как было уже не будет. Многое изменилось. Мы больше не те люди.       Я знала, что как раньше, уже никогда не будет. Этот поезд уже ушел. Нас ждал новый и мы не знали, что ждет что будет, когда мы войдем туда.       Мы делили одну жизнь на двоих. Все давно перепутано, перемешано, осталось только собрать заново. Как чертовски сложный паззл. Одно я знала наверняка — я хочу его собрать. Склеить, покрыть лаком, запихать в рамку и повесить на видное место.       — Я знаю.       В этот день он снова поцеловал меня. Так долго, страстно и желанно, что все стало уже не таким важным. Ощущалось, как в первый раз.       — Мы обманули миллионы людей. Мы умные. Мы разберемся, — добавила я.       — И наймем клининг, чтобы убрать весь этот хаос.       — И наймем клининг.       На следующей неделе я принялась перекрашивать стены в старой квартире в социально приемлемый бежевый. Чтобы новые жильцы не думали, что здесь до них жили сатанисты, приносящие в жертву плохо прожаренный стейк. Процесс перекраски стен шел так себе. Сначала я старательно выводила края, проходила кисточкой по малярному скотчу, а потом бахнула целое ведро краски в стену.             Большая клякса цвета слоновой кости расплескалась на черном полотне, а затем и на плинтусах, паркете… сука. Раскидала все, что было в комнате, перемазалась в краске ещё больше, хотя должна была сейчас все судорожно тереть растворителем.       Щёлкнул замок и в квартиру ввалился Энди с чемоданами.       — А ты, я смотрю, продолжаешь все облагораживать.       — В задницу иди.       — Я уже в нее зашёл.       — Стендапер хренов.       Энди сел на пол рядом со мной и уставился на стену. Я уже полчаса на нее бессмысленно пялилась.       — Постмодернизм?       — Психоз.       — Всегда говори, что это постмодернизм. Мол, так задумано.       — Так задумано, — пожала плечами я.       — Растворитель есть?       Я мотнула головой в сторону стола.       — Стену оставим. А вот пол придется оттереть. Есть в этом пятне что-то такое.       Ага. Кристально чистая ярость.       — Джесс не заценит. Но думаю мы договоримся.       — О, она тоже переезжает?       — Ага. Уже получила перевод на работе. А у меня всё ещё есть дела в Чикаго. Идёт работа над новой книгой, потом реклама, дела, дела… Джесс оказалось проще переехать ко мне.       — Не знала, что Итан пишет новую книгу. Он говорил мне, что выдохся.       Энди рассмеялся и похлопал меня по плечу.       — Он тебе еще не говорил?       — Не-а.       — Значит, позже расскажет, — с загадочной улыбкой ответил он. — Мы нашли автора, который напишет ее якобы от лица Итана за дивиденды. Ну, от твоего. Этот сукин сын настоящий талант.       — Везет же некоторым, — вздохнула я. — Я могу только в постмодернизм.       — Это клякса на стене.       — Заткнись. Это постмодернизм.       Я быстро училась.       Спустя неделю меня пригласили на опознание подозреваемых. Я упорно не хотела ехать. Не хотела видеть его рожу или, что ещё поганее, видеть, что его рожи среди подозреваемых нет.       Кажется, в русскую рулетку играют не так. При игре в нее нет недовольных, потому что мертвые не жалуются, а уж счастливчики — тем более.       — Хочешь, я поеду с тобой? — спросил Итан.       О нет. Он и так слишком часто видел, как я наматываю сопли на кулак, не хватало ещё, чтобы меня там развезло. Порочный круг надо разрывать как можно скорее. Выдергивать, как больной зуб — раз и нету, а не тянуть понемногу.       Потому, перед походом в участок я осушила шот текилы, раз ксанакс уже закончился. А без допинга никуда.       Меня привели в опознательную комнату и попросили выглядеться, знаком ли мне хоть кто-то из них.       Ответ отрицательный.       Даже не знаю, хотела бы я, чтобы этот ублюдок сел прямо здесь и сейчас или гулял на свободе дальше, но его там не нашлось.       Я помотала головой.       — Вы уверены Мисс Мур?       — Я уверена.       Может, это даже и к лучшему. Сукин сын изворотлив и незаметен. Все делал с четким пониманием — что, как и куда. Вряд ли он так просто попался бы полиции. Да я даже тачки его не запомнила, что о нем самом говорить.       Черт.       По дороге домой я наткнулась на газетный ларек, где почти на всех первых страницах светилась моя грустная морда с заголовками разной степени паршивости.       Я позвонила Энди.       — Заткни их нахрен.       — Кого, прости, заткнуть?       — Этих сраных журналюг. Я не хочу чтобы из каждого утюга трещали об этом.       По ту сторону трубки Энди позвали в джакузи.       — Не получится. Ты медийная личность, поздно. Оно само уляжется.       — И когда оно уляжется?       — Когда появится новость посочнее.       — А, то есть надо дождаться, когда умрет какая-нибудь знаменитость, когда на землю ебнется метеорит или в китайском зоопарке родится пять панд за раз?!       — Ну вот, ты сама все понимаешь.       — Гори в аду.       Энди вздохнул.       — Так, ладно. Говорил Итану, скажу и тебе — выпей свои сраные лекарства. Поспи. Потом снова выпей свои сраные лекарства. Тебе их не просто так прописали.       Я сбросила трубку.       С небольшим ремонтом было покончено за двое бессонных ночей. Все мое время сфокусировалось на унылых стенах унылого цвета и мыслях о новом скандале, который мог бы встряхнуть прессу. В Твиттер я даже не лезла.       Энди и Джессика въехали в квартиру на втором этаже, а я и остатки моих вещей полностью перебрались на седьмой. По-прежнему спала на диване, причем двадцать часов в сутки, как кошка. Свернувшись в плед, как буррито. Питалась одними кукурузными палочками и солнечной энергией.       Ушла ярость. Ушло непонимание.       Остались только мы — я и сон. Я бежала из реальности в сны, бежала от Итана, который предлагал переползти к нему на нормальную кровать.       О, черти, я готова была душу продать просто за право провести ночь с ним на одной кровати в его доме, а теперь не могла даже перевернуться на другой бок.       На третий день разговор, который давно должен был состояться, случился.       — Реальность дерьмо, — сказал Итан.       Он сидел рядом с диваном и подтыкал края пледа под меня.       — Я буррито, — сопела я.       — Я знаю. Потом станет лучше.       — Обещаешь?       — Обещаю. Только если ты вдруг не решишь запереться в ванной, потому что испугаешься, что уже поздно строить что-то новое. Потому что ты — другой, уже вряд ли кому-то нужен.       — Кретин. Если бы ты умер, я бы нашла и убила тебя снова.       — А ты идиотка.       — Я буррито.       — Я не смогу вытащить тебя из душа или откуда-то ещё.       — Ладно.       — Это не ответ.       — Я хочу спать. Можно, я просто посплю?..       Через дрёму я слышала, как Итан копошился, но сил, чтобы посмотреть, что он там творил, у меня не осталось. Я все время находилась в пьяном сне. Позднее я почувствала, как он уселся рядом на край дивана, и обнял меня почти целиком. Я подвинулась.       Все повторялось. Мы снова спали вместе в гостинной на одном диване полностью вымотанные.       И снова стало хорошо.       На последнем опознании я узнала своего насильника. Скотт Саммерс, из Алабамы. Подсыпал девчонкам транки, затем насиловал, убивал, насиловал трупы. Копы связывали с ним ещё минимум пять убийств, хотя признался он всего в двух.       Скотти грозил электрический стул и это доставляло мне дичайшее удовольствие.       Каждой твари по паре, каждой мрази по смертельной казни, — повторяла я у себя в голове.       С поимкой Скотти пришло некое озарение.       Пока Итан спал, я, ночами, марала бумагу. Я наконец-то поняла, каким должен быть конец моей истории. Нелогичным. Не тем, к каким мы обычно привыкли. Может, это неправильно, с точки зрения драматургии, но и я не чертов драматург, чтобы выдавать все как по струнке. Эта история стала моей отдушиной, маленьким оплотом печали, который я изливала на бумагу и наконец-то смогла поставить точку.       Никто не добился того, к чему шел. Иллюзионист не вернул свою жену. Его знакомая никогда не вернётся в свой мир. Изобретатель портала застрелен, как паршивая псина. Герои бежали из страны, чтобы начать новую жизнь и взяли с собой друг друга.       Прям как мы. Достойная точка.       Я дописала последнее предложение и заныкала тетрадь подальше, чтобы никто не прочёл. Вряд ли такой успешный писатель, как Итан, оценит мои потуги в творчество. Вряд ли оценит их и гений, написавший новую книгу вместо него. Я совсем не хотела, чтобы моя писанина стала поводом для обсуждений. Вся тетрадь — маленькая попытка сравняться с кем то великим, по факту оказалась заменой ксанаксу и сексу.       И мне помогло.