Птенец

      «Нужно-нужно-нужно» — стучит в висках, навязчиво и беспощадно.       «Иди нахер, нахер, нахер» — отвечает Томми, вгрызаясь зубами в вонючую подушку из оленьего меха. Лежа в своём дурацком гнезде, уставившись в потолочную балку.       С кухни доносятся приглушённые голоса. Глухой бас Техно. Спокойный, ровный тон Филзы. Обсуждают что-то бытовое — запасы картофеля, чёрт побери, или хуеву тучу на горизонте. Не войну, не предательства, не месть. Ерунду. И в этой дурацкой нормальности есть что-то омерзительное. Как будто он, Великий ТоммиИннит, всего лишь временное неудобство, маленький дикий енот, которого приютили на пару дней.

«Приютили».

      От этого слова сводит желудок. Не просил! Загнала проклятая, кривая биология. И теперь должен. Филзе. И, что хуже всего, косвенно — этому розововолосому…       Дверь отворилась. Не поворачивает головы, продолжает сверлить взглядом потолок в надежде, что тот рухнет и прикончит на месте. Шаг затих у кровати.       — Не спишь.       — Какой ты проницательный, Шерлок.       Филза сел на край, и матрас предательски прогнулся. Всё существо, все эти предательские чувства и инстинкты потянулись к этому теплу, к этому запаху. Внутри рычит и скручивает, заставляя бороться с позывом развернуться и впиться носом в рукав, как щенок.       — Как себя чувствуешь?       — Потрясающе. Лучше не бывает. Особенно когда держат в заложниках твои же инстинкты и пара психов, которые вдруг решили поиграть в счастливую семью.       — Томми.       — Что «Томми»? — наконец поворачивает голову, и голубые глаза вспыхивают от едкой обиды. — Это ведь правда, старик! Я тут, потому что моё тело решило устроить бунт! А вы… вы тут, потому что вам, видимо, надоело просто рубиться на мечах, и решили освоить профессию нянек для ущербных? Или получаешь извращённый кайф, играя в папочку для каждого залётного беспризорника?       Лицо спокойное, но в глубине глаз что-то дрогнуло — старая, знакомая Томми боль, которую сейчас он с удовольствием ковырнул.       — Я здесь, потому что ты — птенец, — сказал Филза наконец, медленно и чётко, будто объясняя что-то очень несмышлёному ребёнку. — А я — единственный взрослый крылатый, который может помочь на всём сервере. Всё остальное… сейчас не имеет значения.       — О, имеет, блядь! — приподнимается на локтях. Сердце бешено колотится, подпитывая и гон, и ярость. — Убил своего сына. Разрушил Л'Манбург с этим… — ядовито кивает в сторону двери, — …с этим психом. А теперь сидишь тут и пытаешься гладить по головке, будто я твой новый питомец? Какой лицемерный бред!       — Не глажу по головке, — вздыхает. — Пытаюсь помочь справиться с собственным телом. И да, совершал ужасные поступки. Но это не отменяет того, что происходит сейчас. Не смешивай.       Молчание повисло тягостное, нарушаемое только потрескиванием дров в соседней комнате и сдавленным ворчанием Томми себе под нос.       — А у тебя… — начинает снова, уставившись в стену, и голос теряет агрессию, становясь просто дотошно любопытным. — Как это, собственно? Гон. Это что, просто… день в календаре крестиком помечаешь? Будильник срабатывает: «Опа, время страдать, Фил, вешай на дверь табличку «Не беспокоить, трахаюсь с анархистом»?       Филза тихо, с присвистом выдыхает — что-то среднее между усмешкой и стоном. Съёживается, пальцы слегка дёргаются на коленях.       — Не… не совсем так буквально, — говорит, подбирая слова. — Это больше как… нарастающее давление. Неделю, иногда две. Потом пик, который нужно… пережить.       — «Пережить». Классное слово, — прошипел Томми. — И ты… переживаешь. С ним, — уши налились жаром, но он продолжает гнуть свою линию с особой наглостью. — Это как, блять? Вы что, просто занимаетесь сексом по расписанию, и всё проходит? Типа лечебный коитус? Раз в год — и снова свеж и готов к уничтожению правительств?       — Отчасти физический контакт действительно помогает сбросить напряжение, — глаза избегают прямого взгляда подростка. — Дать инстинкту то, что он требует. Но это не «просто секс», Томми. И уж точно не «по расписанию». Это не про удовольствие в обычном смысле. Это про… выполнение обязательств. Про помощь.       — Обязательств, — повторяет слово с едкой горечью. — Значит, он тебе должен? Или ты ему? Это что, контракт, блять? «Я, Техноблэйд, обязуюсь помогать тебе, Филза Майнкрафт, в периоды гона в обмен на…» На что?       — Это не сделка! — голос звучит с лёгким раздражением, и на секунду они встречаются взглядами. — Мы — партнёры. Во всём. Да, это… началось с необходимости. Но…       Томми переворачивается на бок, упираясь головой в кулак, и смотрит на Филзу с видом следователя, который выводит преступника на чистую воду.       — Ты его… ну… любишь, что ли? — спрашивает шёпотом, но с такой наглой интонацией, что самому стало смешно и стыдно. — Или это просто взаимовыгодный симбиоз, как у гриба и дерева? Ты — дерево, он — гриб-паразит?       Филза окончательно смущается. Трёт переносицу, явно желая оказаться где угодно, но только не здесь, под перекрёстным допросом любопытного подростка.       — Это… сложно объяснить тому, кто не… — запнулся.       — Кто не трахался с Богом Войны ради выживания? Продолжай, интересно!       Филза словно подкошенный, резко наклоняется вперёд и — впервые за всё время их знакомства — прячется. Как гигантская птица, в сгибе своих собственных огромных чёрных крыльев. Перья смыкаются перед лицом с лёгким шелестом, оставляя Томми в изумлении смотреть на эту внезапную живую ширму из маховых перьев.       — О, серьёзно? — внутри что-то ёкнуло от неожиданности. Филза, древний, прячущийся от вопроса подростка? Это было… смешно. И чертовски интригующе. — Крылья в качестве щита? Это новый уровень трусости, старик!       Молчание в ответ красноречивее любых слов. Томми приподнимается на локтях, а потом, движимый внезапным азартом и старой привычкой лезть туда, куда не просят, пытается пробить оборону. Тянется к месту, где, как предполагает, должно быть лицо, пытаясь раздвинуть плотный слой перьев.       — Давай же, покажи своё смущённое старческое лицо! Не стыдись своих греховных связей с пиглином!       Пальцы нащупывают ткань и твёрдые мышцы плеча. В этот момент, потянувшись, неловко приподнимается выше, отталкиваясь от спины. Из «крепости» раздаётся тихий, но отчётливый вздох. И затем чёрный барьер приоткрывается — в щели блеснул один голубой глаз. И в этом взгляде не было ни смущения, ни раздражения. Была хитрая, едва уловимая улыбка. Та самая, что бывает у хищника, когда добыча сама идёт в лапы.       — Попался.       Прежде чем Томми успевает сообразить, крылья резко раскрываются — мощным, упругим движением, создавшим внезапную воздушную волну. Тело теряет точку опоры и Томми застигнутый врасплох, ахает и пошатывается, пытаясь удержать равновесие. Но было поздно. Он грузно падает вперёд — прямо в раскрытые объятия.       Сильные руки ловят, мягко и сразу прижимают к груди. А затем — тьма. Углубляется во вновь непроницаемый кокон. Звуки снаружи становятся приглушёнными. Остаётся только ритмичный стук сердца под ухом, глубокое, ровное дыхание над головой и всепоглощающее ощущение безопасности.       Инстинкт поёт от радости. Взрывается ликующим торжеством.

НАКОНЕЦ-ТО. ИДЕАЛЬНО. ЗАЩИЩЕНО.

      Всё напряжение, вся борьба, весь внутренний спор — испаряются, смытые этой волной первобытного удовлетворения. Тело обмякает, становится безвольным и тяжёлым. Даже разум, всегда такой громкий, на секунду отключается, уступая место чистому, животному ощущению покоя.

      Томми не издаёт звука протеста. Просто лежит там, зажатый в этом крылатом коконе, лицом уткнувшись в грудь. Ненавидит себя за это. Всем остатком сознания. Но ненависть такая тихая и далёкая по сравнению с громоподобным ревом инстинкта, кричащего «ДА!».

      Из темноты над ним доносится голос, тихий, вибрирующий:       — Победа за мной, Томми.       Пытается буркнуть что-то вроде «отстань» или «выпусти», но получается лишь сдавленный стон. Побеждён. Собственной биологией. И этим чёртовым крылатым старикашкой, который оказался хитрее.       Сопротивляться бесполезно. Проиграл этот раунд. С треском. Остаётся только чувствовать столь желанное тепло и тихо, про себя, материться на весь белый свет.