Птенец

      Это всего лишь игра, Томми.       Липкая, холодная пустота поглощала, затягивая вниз, в темноту, унося с собой диски, статус, всю прежнюю жизнь. Он хрипел, цепляясь руками за воздух, пока не достиг дна.       — ТоммиИннит, — голос прозвучал прямо над ухом, знакомый до тошноты.       Он поднял голову. Таббо. И за спиной — ухмыляющаяся маска, отражавшая отсветы окружающей их лавы.       — Изгнан!       Слово обрушилось тяжестью целого мира. В горле встал ледяной ком.       — Таббо! — крик утонул в сжимающейся темноте.       Треск. Зажмурился, но сквозь веки видел, как шипящий поток стекает вниз, крадясь к ногам. Он отполз, прижавшись спиной к неровной стене. Лава пожирала пространство между ним и выходом.       — Ты никому не нужен, — шепот был так близко, что он почувствовал движение воздуха на щеке. — Никто тебя не примит таким.       И в этой абсолютной тишине эти слова не звучали ложью. Они вырывали изнутри все, что он пытался скрыть, все во что верил. Его резко дёрнули назад, прочь от жара, вглубь камеры. Чьи-то пальцы впились в плечо, скользнули по спине…       Мир перевернулся, и он с глухим стуком грохнулся с кровати на холодный пол, ударившись плечом. Воздух ворвался в лёгкие с хриплым, захлёбывающимся звуком. Лежал, вцепившись пальцами в деревянные доски, пока мир не перестал раскачиваться. Запах гари и влажной земли все еще стоял в ноздрях. Он протер лицо, ожидая увидеть на пальцах сажу или грязь. Ничего. Только лёгкая дрожь.       Комната была пуста. Серый, трупный свет предрассветья вымывал из нее все краски. Под ладонью — холодные, смятые простыни. Ни тяжелого тепла крыла, ни ровного дыхания рядом. Тишина звенящая, абсолютная, давила на барабанные перепонки.       Сел, обхватив голову руками, потом впился кулаками в грудь, прямо над бешено колотившимся сердцем. Каждый удар отдавался болью в заживших, но никогда не забывавших ребрах. Дышать было больно. Мозг, цепляясь за жалкие остатки логики, попытался собрать другие осколки ночи. Поле. Снег. Фигура на краю леса. Горящие глаза. Левая рука непроизвольно потянулась к запястью, к тому месту, где холодные пальцы сжимали с нечеловеческой силой. Синяка не было. Но кожа горела, будто от ожога. Бред. Игра расшалившихся нервов.       Нужно было движение. Воздух. Уйти от этих четырех стен, которые, даже не будучи обсидиановыми, сжимались вокруг него все теснее. Выполз из-под одеяла, на ощупь натянул свитер. Прикосновение грубой шерсти к спине заставило вздрогнуть — под тканью, будто бы все еще чувствовались призрачные касания. Он тряхнул головой, пытаясь стряхнуть ощущение. Крадучись, как вор, выбрался в пустой коридор.       Дом спал мертвым, подозрительным сном. Техно исчез — вероятно, на одной из своих бесконечных вылазок. Филзы не было ни на кухне, ни у очага, где угли были холодны и черны, как пепел.       Он уже потянулся к висящему на крючке плащу, чтобы выскользнуть в холод и проверить, остались ли на снегу у крыльца следы, кроме собственных, когда краем глаза заметил открытую створку слухового окна в потолке. Веревочная лестница раскачивалась от сквозняка. На чердак.       «Чего блять…» — прошипел он, но ноги уже понесли к лестнице. Любопытство — его вечный проклятый двигатель — смешалось с острой, животной потребностью увидеть кого-то живого, настоящего. Вскарабкался по шатким ступенькам, просунул голову в проем и замер. Заваленный хламом чердак был пуст. Но в дальнем конце, где в скате крыши зияла еще одна дверца, она была распахнута настежь. Оттуда, вместе с лезвием ледяного воздуха, доносились голоса. Тихие. Один — низкий, усталый, знакомый до боли. Другой — легкий, с далеким эхом, словно доносящийся со дна колодца.       Сердце Томми, только-только начавшее успокаиваться, снова забилось тревожной дробью. Гостбур. Призрак. Последнее, что ему сейчас нужно, — чтобы болтливый призрак узнал о его присутствии здесь. Гостбур мог болтать с кем угодно. Местонахождение, ставшее известным… Нет. Он прижался к шершавой, прохладной стене у проема, слившись и заставил себя дышать тише.       — …сынок, это нездоровая идея. Ты можешь случайно упасть отсюда, — голос Филзы звучал мягко, с той отцовской, усталой заботой.       — Но мне нравится быть высоко, папа! — в голосе Гостбура звенела чистая, неомраченная радость, от которой что-то едко сжалось у Томми под ребрами. — Здесь ветер, и видно далеко-далеко! И я уже мертв!       — Это не значит, что нужно искушать судьбу...второй раз, — Филза вздохнул.       — Хорошо! Я буду осторожным-осторожным! Смотри, папа, то облако — похоже на овечку! А то — на Стива!       — Вижу, — тон стал теплым, медовым, погруженным в этот простой, невинный момент. — Помнишь, мы с тобой в старом доме тоже с облаками угадывали? Ты тогда сказал, что одно — на меня похоже, с растрепанными крыльями.       Томми прижался к стене сильнее, чувствуя, как холод от дерева просачивается сквозь ткань. Собственная память выдавала другие картинки: не облака, а карты сражений. Не смех, а приглушенные споры. И всегда между ними — мечи, долг, политика, и неизбежный конец. Ладонь снова потянулась к груди, где ноющая пустота от таких разговоров смешивалась с призрачной болью от старых ран.       — Я помню! — воскликнул Гостбур. — Оно было пушистое и большое, как твое крыло! А потом пошел дождь, и мы забежали внутрь, и ты напек тыквенных пирогов!       — И ты съел половину одним махом, — тихо, с легкой усмешкой отозвался Филза. — А потом жаловался на живот.       —Потому что они были очень-очень вкусные! — беззаботно парировал Гостбур. — Папа, а ты… ты счастлив сейчас?       Тишина повисла тяжелее, наполненная только завыванием ветра. Томми замер, невольно втянув голову в плечи, будто ожидая удара.       — Я… стараюсь, сынок, — наконец сказал Филза, и голос снова стал тяжелым, вернувшимся из сладкого прошлого в суровое настоящее.       — В последнее время и вправду накопилось много трудностей.       — А твой друг? Он тебе помогает?       — Техно… — Филза сделал паузу, и Томми представил, как он ищет слова, глядя куда-то вдаль. — …Да. Он помогает. По-своему. Без него твой старик давно бы раскис.       Томми закатил глаза в темноте.       — А я рад! — сказал Гостбур. — Хорошо, когда у папы есть такой хороший друг.       Томми не выдержал. Ему стало неловко, постыдно, почти физически больно стоять здесь, подслушивая эту тихую, интимную нежность, которой для него не было и никогда не будет. Он начал отступать, стараясь, чтобы веревки не скрипели. В этот момент сверху донесся последний обрывок:       — А еще я рад, что ты не один, папа.       Томми спустился вниз, в гулкую тишину дома. Голоса сверху растворились в шуме ветра. На кухне было темно, пусто и холодно. Он подошел к окну. В отражении в стекле он видел свое лицо — бледное, с синяками под глазами, искаженное внутренней бурей.       Взгляд упал вниз, на снег. Снегопад ночью почти занес старые следы — собственные, жалкие борозды от босых ног. Но прямо под окном, в полосе, защищенной выступом крыши, снег лежал неровно. И на этом более свежем, нетронутом слое были вмятины. Две. Глубокие, как от сапогов, простоявших на одном месте долгое время. А от них — череда нечетких, широко расставленных отпечатков, ведущих к дому от леса и обратно. Кто-то подходил. Стоял и смотрел в окно. И ушел. Возможно совсем недавно.       Ледяная волна прокатилась по спине, сменив внутренний жар. Это не сон. Он возвращался.       Резко отпрянул от окна, налетев на кухонный стол. Краем ладони задел глиняную кружку. Та с грохотом упала на пол и разбилась.       Из глубины дома тут же донеслись быстрые, тяжёлые шаги. В дверном проеме появился Техноблэйд, с влажными от снега волосами. Скользнул по разбитой кружке, по бледному, встревоженному лицу Томми, а затем — к окну.       — Решил разрушить не только гармонию, но и весь дом? — спросил он.       — Следы, — выпалил Томми, тыча пальцем в окно. — Там… под окном. Смотри. Кто-то был.       Техно медленно,с преувеличенной небрежностью, бросил ещё один взгляд в указанном направлении. Он слегка наклонил голову, будто разглядывая узор инея на стекле.       — Следы? — переспросил он с лёгкой, язвительной недоуменной ноткой. — Я вижу снег, Томми. Немного наметённый ветром. Всё.       — Да не «немного»! — Томми в отчаянии шагнул к окну, прижимаясь к стеклу. — Вон там, видишь? Вмятины! И ведущие от леса! Кто-то подходил, блять!       — Возможно, зверь какой. Или твоё воспалённое воображение дорисовывает картинку, — Техно пожал плечами и повернулся, чтобы уйти. — После вчерашнего твоего «приключения» на морозе это неудивительно.       — Это был не зверь! — крикнул Томми ему вслед, чувствуя, как паника смешивается с яростью от этого игнорирования. — Это был Ранбу! Я его видел! Вчера ночью!       В алых глазах не было ни удивления, ни тревоги. Только холодная, аналитическая оценка.       — Ранбу, — повторил он, растягивая слово. — Интересно. И где же, по-твоему, сейчас находится этот самый Ранбу?       —Я… я не знаю! Он был тут!       — Ранбу, — продолжил Техно, как будто объясняя что-то очень тупому ребёнку, — последние несколько недель не покидает Сноучестер. Он занят. У него, как ты, наверное, забыл, теперь есть приёмный сын. Майкл, кажется. Ты правда думаешь, он бросит младенца, чтобы бродить по ночам у моего порога и пугать тебя?       Томми открыл рот, но слова застряли.       — Он был! Я его видел! — это прозвучало уже слабо, по-детски упрямо.       —Ты видел то, что хотел увидеть, — безжалостно заключил Техно. — Или то, что тебе показала твоя перегруженная система. Тревожность.Гипербдительность. Паранойя. Всё это — симптомы для птенца, оторванного от стаи, вне опеки родителя. Твой мозг ищет угрозы повсюду, даже там, где их нет. Ничего более.       «Вне опеки родителя».       Слова ударили, как пощёчина. Горячая волна стыда и гнева хлынула в лицо.       —Филза мне не родитель! — выкрикнул Томми, и голос сорвался на высокую, визгливую ноту. Он отпрянул от Техно. — И я не его дурацкий птенец! Вы… вы оба просто… Я здесь из-за чертового гона! Не потому что вы мне нужны!       Он больше не мог это слушать. Не мог видеть это спокойное, всезнающее лицо. Рванувшись прочь, влетел в гостиную, к потухшему камину, и плюхнулся на ковёр перед ним, спиной к дверям, к Техно. Он сжался в комок, уткнувшись лицом в колени, пытаясь заглушить внутренний вой — смесь незаслуженного обвинения, непризнанного страха и унизительной, детской потребности, которую ему так цинично диагностировали.       Следы были настоящие. Он это знал.