Как выжить, если тебя убили (но ты жива)

Цитата 3.

Неважно, в чьём теле ты проснулся. Важно, чьи правила в нём установишь.

…Я ещё всем докажу. Внутри что-то щёлкнуло, словно ствол к виску приставили. Щелкнуло — и включило ярость. Свиньи, не первый раз стреляют мне в голову. Я попыталась встать, а тело — вот мразь — решило, что это не приказ. Предложение, блять. Бросило меня в сторону, мол, ползай, красавица. Откликнулось с такой неохотой, будто это был не позыв к жизни, а предложение выйти в туалет во время интересного фильма. На такое тело я не подписывалась. Снег — предатель — вцепился в ладони сотней острых стекляшек. Кожа онемела, суставы заскрипели ржавым хором, но я сжала кулаки, заставляя боль прошибать онемение. Дорогая моя госпожа этого паскудного мира, пошла нахуй со своим «не могу». Ноги дрожали, но внутри пылало, будто я проглотила раскалённые угли. Мышцы сводило так, что хоть волком вой. А каждый мускул орал в ответ: «Мы — не ты! Того тела нет! Снижай планку, сучка!» Достаточно. Чё за нюни распустила, а? Давно пиздюлей не получала, так тётя стукнет, мама не горюй — буду я не сидеть, а лежать. Месяц. Минимум. Без права на сопли и сладкое. Сил нет? —Бери хитростью, — отзывается её голос, знакомый, как запах табака от кожи. Голос той, что была до этого сумасшествия. Её голос. Да и плевать, чьи это пальцы. Моими станут. Тренировать можно всё: слепого, безногого, безрукого. Я видела... Видела хуже. Боль — это иллюзия слабости, а слабость, как говорил тренер, — наша сила. Поэтому не «не могу», а «не хочу». Я дёрнулась, чувствуя в крови сладкую отраву. Кипяток ненависти. Адреналин. Он не предаст меня, любимый допинг. Я сделала вдох — рваный, острый, будто драный в клочья плакат вместо горла. Но с этим вдохом тошнота отступила. Грудь сжалась, скрипнула, лишённая смазки, с трудом пропустила воздух в лёгкие. Ну что, картонный мирок, решил дать силушки богатырской? Как же это мило. Сейчас разревусь конфетами и стану утирать розовые сопли. Жаль только... Плакать и делиться я не умею. Если этот грёбаный сон не хочет заканчиваться — иди нахуй, я стану богом. Я поднялась, полагаясь на адреналин и внутреннюю заебисю. Не буду же я ждать смерти покорно, как милая принцесса? Хуй вам! Колени подогнулись, как ветки под мокрым снегом, но я удержалась. Тело дрожало, плакали мышцы по началу рабочего дня, каждая клетка визжала, что она чужая, хлипкая, слабая. Я плюнула на этот визг. Шаг. Снег хрустит, как хрящи убитых заказов. Ещё шаг. Ноги — как мятая картошка, но идут. Не хотят — а всё равно идут. И в груди как-то тепленько стало, склизко так, липко. Пришла, сучка. Маленькая такая, прям мерзкий слизняк в моём мире. Как же без вредителей? Пришла с пафосными фразочками... — Всё будет хорошо, — выдавила я сама себе, и тут же поняла, что для меня это значит: «всё» — это кто-то будет истекать кровью, а «хорошо» — что это буду не я. Лицемерка. Сжался. Кто? Воздух. Душит. Блять-блять-блять. Вот так бывает, когда я целюсь кому-то в башку. Я почувствовала их — заранее. Почти успела обернуться — почти. Если бы не эта... тварь. Я рвано обернулась — и в тот же миг меня схватили. Холодное дыхание стали коснулось кожи. Металл. Близко. Слишком близко. Я дёрнулась — вбок, на рефлексах. Почти упала. Почти. Но устояла. Запястья горят от хватки, пальцы словно вросли в кость. Воняет железом и прогорклым жиром — от них, от этой хватки. Сердце ухнуло вниз, и мир провалился в белое. Вспышка. Не память — удар под дых. Мамин голос. Лето. Я босая. Смеюсь. Простота, от которой сейчас рвёт кишки. Уйти к ней? Так просто? Задания. Тётя. Ворон. Вся моя гребаная жизнь — одним выстрелом в висок. Нет. — Иди к чёрту! — хриплю я в лицо прошлому, в лицо тому, кто держит. — Сдохни, мразь! Дёргаюсь, бью головой, лбом, чем угодно — лишь бы вырваться. Всё тело пульсировало болью, но я нащупала пальцы того, кто держал — скользкие, в перчатке, но слабое место есть у всех. Вывернула большой палец. Не резко — но с усилием. Хруст. Рык. Визг где-то сзади. Чуньтао? Я выкрутилась из чужих клешней. Слабо. Всё ещё слабо, блять! Уже оклемался, мудила. Не побежала. Ползком, как могла, шагнула назад, почти на четвереньках. Колено подвело, упала на локоть. Жжёт. Ладно. Живы пока — и то хлеб. Слева — свист дубины. Я извернулась, резко, инстинктивно. Блять, чуть не разревелась от счастья. Хоть что-то есть. Это не полный ноль. Повела рукой по земле, нащупала горсть мерзлого снега вперемешку с гравием и швырнула ему в лицо. Грязно. Глупо. Эффективно. Он зарычал, заслонился. А я уже была в движении — таран в мешке с костями. Врезалась плечом в его ноги. Костью о кость— глухой стук. Он захрипел, полетел вперёд, я — следом. Снежная пыль. Хлюпающий звук и тяжёлое, свистящее дыхание. Никакой красоты. Тело гудело разбитым трансформатором. В висках — гул собственной крови, заглушающий всё. Соберись, сучка. Равновесие, пах, глаза, колени, шея. Ломаем слабости, а не себя... Рядом что-то сверкнуло. Меч. Настоящий. Как ночь в старом подвале, самой холодной зимой. Перед глазами: синий, белый, голубой. Его одежда. Опять гребаное ханьфу. И плюс — угроза мне в карман, свалившаяся с ветки. Мягко, как тень. Встал между мной и разбойниками. Защитничек? С неба прямиком в говно? Привет, падающая звезда... Вроде парень. Молодой. Волосы собраны в низкий хвост, кимоно как из дорамы, но… не глянцевое. Не идеальное, настоящее. Стоял спокойно. Меч держал так, что стало ясно: умеет. Но не кричал. Не позировал. Просто был. И всё равно раздражал, до одури, до скрипа в зубах. Что-то в нём есть такое, мерзопакостное. Разбойники рванули, как в театре. Идиотизм. Первый удар он отбил без лишних движений, будто не удар, а так — сдвинул их с дороги. Они падали. Не красиво, как в кино, а громко, неловко, как куль с картошкой. А я? Я всё стояла. Дышала рвано. Тело молило об отдыхе, мышцы тряслись. Ярость стучала молотом о наковальню в моей голове, туманила мысли. Меня чуть не убили. И я снова была слабой? Вдруг — стало до одури весело. От этой бессмысленности. От абсурда. Я, пережившая десятки перестрелок, лежу в снегу, и меня спасает парень в ханьфу. Спазм, судорога где-то под рёбрами. За что я борюсь? Здесь же нихуя нет. Опять двадцать пять. Как в детстве, когда сердце бьётся слишком громко, а ноги не идут. Только тогда меня спасла тётя. А сейчас… сейчас это чмо. Я пытаюсь вдохнуть — и промёрзлый воздух врывается в грудь так, будто мне туда засыпали битого стекла, и лёгкие на мгновение просто отказываются работать. Вот… Блять. Остатки гордости с хрустом ломаются где-то внутри и осыпаются, как сухая корка льда под сапогом. Сейчас — я за ним. Сейчас — мне плевать, как это выглядит. Сейчас — я хочу жить. Снег под ногами рыхлый, он хлюпает и скрипит одновременно, когда я скольжу в сторону, ныряя за спину одному из них, чувствуя его тепло даже через слои одежды — живой, тяжёлый, слишком близко. Нога взлетает сама,без приказа, и врезается ему в пах с тупым, влажным хрустом, от которого у меня снова мутнеет в глазах. Он не кричит — только складывается, будто из него внезапно вынули кости, оседает на колени в снег, хватает ртом воздух, который больше не помогает. Я не смотрю. Смотреть нельзя. Пальцы уже набирают мерзлую землю, с комками льда и грязи, ладонь мгновенно немеет от холода, и я швыряю это в лицо другому — тому, что уже рвался вперёд, к Чуньтао, слишком быстро, слишком уверенно. Комья разбиваются о щёки, глаза, рот. Чуньтао визжит — звук тонкий, надломленный, он режет хуже любого ножа. Я шагаю к ней, тяжело, как по воде, колени дрожат, но держат, потому что падать сейчас — значит умереть. — Замри, сука, — выдавливаю я со смешком, и собственный голос пугает меня больше, чем они: ровный, уверенный. Сбоку — движение. Воздух свистит у виска, дубина проходит так близко, что я чувствую, как она раздвигает мороз, и я разворачиваюсь всем телом, вбивая колено в живот очередному бандиту, ощущая, как под ударом поддаётся плоть. Кто-то валяется в снегу мешком — серым, неподвижным, ненужным. Под руку попадается нож. Он тяжёлый. Холодный до боли. Настоящий, сука, реальный. И вместе с холодом внутри вспыхивает моё, глубинное знание, которое не требует слов. Куда бить. Как держать центр тяжести, чтобы не завалиться. Когда отступить на полшага,чтобы выжить. Чуньтао прижимается ко мне, пальцы цепляются за рукав, она лепечет что-то сквозь всхлипы, тёплые и липкие от слёз: — Госпожа… спасибо… вы не бросили… Сердце грохочет где-то в горле, мышцы ноют, будто их рвут изнутри, и я сжимаю рукоять ножа сильнее. Я ей не отвечаю. Разворачиваюсь — и он уже здесь. Парень в кимоно стоит слишком близко, дышит ровно, спокойно, словно бой его не касается, и смотрит так же, как тот первый — не оценивая, а узнавая. Будто знает обо мне больше, чем я сама. Я сжимаю нож, направляю остриё на него, и мир сужается до этого тонкого, звенящего расстояния между нами. — Не подходи, — выплюнула я, сбивчиво дыша. — Кто ты такой? Разбойники разбежались, как тараканы по миру, а он всё смотрел. Медленно. Без страха. И почему-то — с мерзким, душещипательным интересом. Даже с удивлением. Словно узнал. И именно в этот момент, как по сценарию, мимо нас пронёсся паренёк, противненько взвизгивая: — Ваше Высочество! Он вильнул, будто заяц на сковородке, выдал нечто, отдалённо смахивающее на поклон, и тут же принялся хлопотать вокруг странного типа, проверяя, не ранен ли тот, цела ли его драгоценная царственная задница. А я... стояла с занесённым ножом, плечи гудели, дыхание сбивалось, руки тянуло вниз от тяжести. Готовая. Решительная. Но, чёрт возьми, всё же не в своём мире. Тут, оказывается, сначала выясни, кого ты собираешься прирезать, потом поклонись, составь план, согласуй с придворными — и только после этого, если не успел угодить в петлю, — милости просим к убийству. Мне ничего не осталось, кроме как тяжело выдохнуть, опустить нож и, с выражением мудрой безнадёги на лице, бесшумно выбросить его в сторону. Пусть валяется. Как там говорили? Сильнее ножа — терпение; сильнее кулака — ум. Хотя, честно, единственным моим желанием было убить их всех нахуй. И Чуньтао, и этого из дорамы, и шестёрку его. И только сейчас прибежавший парень-прихвостень наконец повернулся ко мне, прищурился, как будто солнечный зайчик попал прямо в хитрый глаз, и выдал с укоризненным вздохом: — Госпожа Е… опять вы? Я заморгала, глаза слезились, будто ресницы слишком длинные или веки чужие. Нет, блять! Теперь мои. Это не сон, не глюк и не побочный эффект долбоёбства. Это я. В чужом теле. С титулом. Вся эта фэнтезийная поебень с реинкарнацией бывает только в аниме с хорошими девчонками, которые прям обожают мир, куда их занесло. А я… по-любому в коме, и всё это — игры воспалённого мозга. Ладно. Череп не треснул. Мир тоже. Придётся играть в эту хуйню, пока не найдётся выход. Или пока я не взорву это всё к херам. Значит, я теперь «Госпожа Е». Карьерный рост, блять. Одни плюсики. Но вот этот его тон... Тон, от которого в моей прошлой жизни врубали «Сектор газа» на полную и орали хриплым вокалом под гитару, пока соседи не стучали в батарею. «Всё заебло, заебло, заебло…» А здесь, видимо, принято вздыхать и молчать. Какая скука. Неужели эта Госпожа настолько всех достала, что её имя тут вслух произносят только со вздохом глубинного, экзистенциального отчаяния, знакомого и бандитам, и князьям? Я мысленно прокляла эту загадочную обладательницу тела. Чуньтао тем временем снова сделала поклон, извинилась и пробормотала что-то похожее на: — Она ударилась головой… А потом, сквозь всхлипы, выпалила главное: — …принц Линь. Принц. Мать её. Линь. Ну конечно. А кто ж ещё должен был появиться в нужный момент? Великий, блистательный — и абсолютно не в восторге от происходящего. Он подошёл. Без особого энтузиазма, с видом человека, которого прервали посреди важного внутреннего спора. Глянул на меня — как на занозу под ногтем. И укрепил мои подозрения: да, эта госпожа Сиу явно умела пробуждать в людях яркие, насыщенные чувства. В основном раздражение, тоску и желание немедленно уйти в монастырь. — Хватит, — сказал он холодно, спокойно, как будто я — дворцовая шавка, слишком громко тявкнувшая не в ту сторону. — Я люблю Е Бинчан. Не вас. Я зависла. Ебать. Нет. Нет-нет-нет. Вот сейчас было опасно близко к инфаркту. Ещё и любовный треугольник? Во-первых — кто такая эта ёбаная Е Бинчан?! Во-вторых, она (то есть я, то есть мы… ну, в смысле, тело моё, но не совсем моё… короче, похуй, я запуталась) — ещё и за принцем бегала?! За вот этим самым принцем, который сейчас смотрит на меня так, будто я испортила ему кредитную историю, карьеру и репутацию впридачу? А Его Холодное Высочество между тем продолжал, как ни в чём не бывало, пока я всё ещё пыталась совладать с этим телом: то дыхание сбивается, то колени дрожат, то руки будто не мои. — Я помог вам лишь по доброй воле. Не более. Ну да, ну конечно. Просто вышел на вечернюю прогулку по лесу-убиваке, встретил даму в беде (надоедливую, по всей видимости), решил вытащить. Из чувства долга. Сухо. Чисто. Без эмоций. Гуманизм в действии. И всё. Сказал, что хотел, попрощался — и ушёл. Не оглядываясь. А я осталась стоять — колени ватные, руки немеют. Шик. Блеск. Красота. Я вселилась в местную драму-квин с манией величия и любовным треугольником. Что дальше? Магические месячные? У неё же даже гордости нет… С меня хватит, суки! Я сжала кулаки, собрала в кучу остатки мозгов и выдала чётко, почти без нот истерии: — Э-э… вы все ебнутые, да? Где я нахуй, кто я, и что за… принц Линь? Чуньтао завизжала, словно ей сунули в рот лимон с перцем, и сползла на пол, закрыв лицо руками. — Госпожа… — выдавила она, вся дрожа. — Бля-я-ять, — перебила я, махнув рукой. Терпеть это нытьё было за гранью. — Да пошли вы все! Конкретику мне дайте! Конкретику, блять, слышишь. Что это за чучело огородное было, а?! Или принц Линь тут со своими пушистыми друзьями устраивает цирк для моих нервов? Чуньтао, дрожа, чуть отняла руки от лица, но глаза её оставались огромными, как у перепуганной мышки. Она пискнула: — Ладно вы родителей забыли. Но это… Как вы могли забыть принца Линя…? Она замерла. В глазах — слёзы. В руках — трясущаяся верность. Я шумно втянула воздух. Боль под рёбрами уже отдавала в спину. Вот веселуха, блять. Родителей, значит, забыть — это норм, галочку поставили. А как только речь про какого-то пафосного хряка в шелках — всё, конец света, держите меня семеро. — Да хоть Его Высочество Дыня, — перебила я. — Мне плевать, кто он и сколько у него там побрякушек на шее. Я. Хочу. Знать. Что за пиздец здесь творится? И как мне отсюда выбраться? Я подняла нож с пола и шагнула к ней. Не для красоты, не для понтов. Лезвие будто само нашло мою ладонь, а в голове стало странно спокойно. Я девушка нервная: сначала дерусь с миром, а потом вспоминаю, что правила всё же существуют. Чуньтао взвизгнула так, что снег с веток осыпался, и шарахнулась назад. Сапожки скользнули по насту, она нелепо махнула руками и рухнула прямо в сугроб. Поднялась на четвереньки, дрожа, оставляя в снегу тёмные следы от ладоней, и захлебнулась всхлипом: — Госпожа, я скажу! Всё скажу!.. Я посмотрела на неё сверху вниз. Маленькое тело, тонкие пальцы… но нож в моих руках лежал словно продолжение меня самой. Опыт жизни сделал своё: Яра умеет убивать. И это не игра. — Вот и молодец, — сказала я тихо, даже сама удивилась, насколько чужим и надменным голосом это прозвучало. — Давай, Колокольчик, вываливай всё, пока я добрая. Я легко крутанула кинжал в руке и ждала. Молча. — П-принц Линь... — Чуньтао сглотнула, взглядом бегая по горизонту. — ...первый наследник Его Величества. Народ его очень любит. Называет принц Камелия, — выдавила она, пытаясь улыбнуться сквозь волнение. Я пробежала глазами сверху вниз. Маленькая девочка, а внутри — цыпочка-паникёр, которой только и остаётся, что визжать и молиться, чтобы никто не умер. Слабачка. Хотя… если подумать, полезная особь: можно хотя бы шум на неё списывать. — Говори нормально, — сказала я, стараясь звучать спокойно, хотя в голове всё еще маячил образ ножа, тяжёлого и холодного. — Перестань трындеть про него! Расскажи про меня, ёб твою мать! Чуньтао дернулась, как будто я только что ударила её взглядом, и дрожащим голосом выдала: — Вы были влюблены в принца, но он вас отверг. Скоро он женится на вашей старшей сестре, и вы были против. Я усмехнулась, растерянно глядя туда, куда ушёл этот принц. Вот только этого мне и не хватало — душевных мук. Я всё ещё уверена, что это всё — деревья, снежный лес, птички, морозный воздух, скрип снега под ногами. Плод моей больной фантазии… но подыграть-то можно. Голова шла кругом. Госпожа Сиу была влюблена… в слизняка. Прошу прощения, в Его Высочество принца Линя. И почему только он меня так бесит? Самодовольный птенчик, а не человек. Любить это? Ни за что, блять. Я выдохнула морозный воздух, споткнулась о собственные ноги и обняла себя руками. Холодно. Снежные ветки скрипят, ветер шуршит в ветвях — кажется, деревья уже шепчутся о моём поражении с жуткой радостью. — В этого, блять, кретина? — хотела крикнуть, но вместо крика вышел тихий хриплый смешок. И как на зло, снег начал хрустеть под ногами особенно громко. Голова гудела, мысли путались, а лес вокруг будто хохотал. Чуньтао тем временем поднялась с сугроба. Нос красный, волосы растрепаны, но глаза… чёрт возьми, глаза горели. Она всё дрожала, но смотрела на меня уже не как на безумную госпожу с ножом, а как на кого-то, кому нельзя позволить окончательно развалиться. — Госпожа, — её голос сорвался на писк, но она выдавила слова до конца, — если вы всё забыли… я вас давно знаю. Я всё помню. Я моргнула. Вот это поворот: только что она визжала так, будто её режут, а теперь стоит и трясущимися руками поправляет одежду, будто готова прикрыть меня собой. — Ты, маленькая, сама-то понимаешь, что говоришь? — спросила я, чуть склонив голову и играя ножом на пальцах. — Я тебя сейчас реально могла прирезать. Чуньтао сглотнула, но не отступила: —Знаю. Но вы не стали бы. Не настоящая вы. И вот тут меня пробрало. То ли от наглости, то ли от того, что в её дрожащем голосе впервые прозвучала сила. — Ха, — выдохнула я. — Гляди-ка, Колокольчик. У тебя и мозг в черепушке имеется. Чуньтао вскинула глаза — с испугом и гордостью. Я опустила нож. В висках застучало, земля мягко поплыла под ногами. Вот только этого не хватало — дрожащей преданности на ножках. И мир наклонился в сторону,как плохо закреплённая картина.