Неправильные звезды

Дни после стычки слились для Руслана в тягучую, серую массу. Тело заживало медленно, оставляя на коже новые синяки и ссадины, но душа кровоточила непрестанно. Внутри всё скрежетало. Ненависть к Дане и его шайке, к их грубой, животной силе, стала единственным, что удерживало его от полного падения в бездну. Эта злость была острой, жгучей, она заменяла собой всё остальное — страх, отчаяние, даже боль. Он продолжал ходить по своим привычным маршрутам, избегая прямого столкновения, но город, казалось, сжимался. Его места, ранее надёжные, теперь казались проницаемыми. Каждый вечер Руслан, возвращаясь домой, запирался в ванной, где в тишине и одиночестве тонкие лезвия скользили по коже бедер. Предплечья теперь он берег – их слишком легко было заметить. Каждый новый шрам был молчаливой победой над внутренним криком, способом переключить невыносимую душевную боль на контролируемую физическую. Он не плакал. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь иногда мелкая дрожь проходила по его телу, когда боль становилась слишком острой. Он просто смотрел на себя в зеркало — холодный, отстраненный, словно изучал чужое, чудовищно изуродованное полотно. Даня тоже не забыл. Лицо Руслана, искаженное не страхом, а чистой, ледяной ненавистью, преследовало его. И те шрамы. Он пытался выкинуть это из головы, списать на "конченные выходки", но образ въелся. "Слабак, что с него взять" говорил он себе, затягиваясь очередной сигаретой, а затем, когда руки начинали предательски дрожать, — шприцом. Наркотики стали его единственной реальностью, мутной, размытой, но хоть как-то заглушающей ненависть к самому себе. Ломки становились чаще, друзья начали отворачиваться, видя, как Даня скатывается всё глубже. Он стал ещё агрессивнее, ещё циничнее, пытаясь убедить себя и других в своей силе. Теперь встречи с Русланом стали для Дани почти ритуалом. Не из-за желания избить, а из-за какой-то дикой, непонятной потребности снова увидеть тот взгляд. Тот взгляд, который не ломался. Однажды Руслан сидел на холодном парапете у заброшенного речного порта, слушая очередной микс из тяжелого металла и электроники. В старом, поцарапанном блокноте он быстрым, нервным почерком набрасывал искаженные силуэты города, в которых видел лишь грязь. Он был полностью погружен в себя, когда почувствовал чужое присутствие. «Ну что, чмошник, опять рисуешь свои сопли?» голос Дани был хриплым, прокуренным. Его глаза были покрасневшими, в них читалась усталость, но и привычная агрессия. Рядом с ним стоял лишь один из его "друзей", тощий, с вечно бегающими глазами. Остальные, видимо, уже отвернулись от Дани. Руслан не ответил, лишь сильнее сжал блокнот. Его рука дернулась, он почувствовал, как сердце бешено заколотилось. Он пытался сохранить внешнее спокойствие, но внутри всё дрожало. «Че, опять молчишь??» Даня подошел ближе, выхватил из рук Руслана блокнот. Руслан не успел отреагировать. Даня с отвращением полистал страницы, на которых были наброски мрачных, искаженных лиц, абстрактные узоры. "Фу, какая мерзость. И это твои стишки, да? Про то, как тебе плохо?" Руслан резко поднялся. В его глазах полыхнул огонь, но он молчал. Он знал, что любые слова будут использованы против него. Даня, ухмыльнувшись, медленно порвал блокнот пополам, затем ещё раз, и ещё, пока от него не остались лишь рваные клочки бумаги, которые он бросил на землю. "Вот так. Может, теперь поймешь, что твои сопли никому не нужны". Руслан почувствовал, как внутри него что-то сломалось, что-то тонкое и хрупкое. "Ну что, прослезился?" усмехнулся Даня. Руслан медленно поднял взгляд. В его глазах не было слез, только пустота. Он не сказал ни слова, просто повернулся и пошел прочь, медленно, с достоинством, не оглядываясь. Даня наблюдал за ним, и привычная злость почему-то не приносила удовлетворения. Вместо этого он почувствовал странное, неприятное жжение внутри. Этот парень был странным. Он не плакал, не кричал, не молил. Он просто смотрел и уходил.

***

На следующий день, Руслан отправился на мост. Старый железнодорожный мост, что пересекал черную, сонную реку. Это была его последняя граница. Обычно он приходил сюда, чтобы стоять на самом краю, чувствуя, как ветер выдувает из него все мысли, оставляя лишь звенящую пустоту. Сегодня всё было иначе. Сегодня он пришёл не чтобы подумать. Он пришёл, чтобы закончить. Небо над городом было свинцовым, низким, давило. Река внизу казалась чернильной, холодный ветер пронизывал до костей. Руслан медленно, шаг за шагом, подошел к краю. Он не был в истерике. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Внутри него была лишь глубокая, всепоглощающая усталость. Усталость от боли, от борьбы, от постоянного скрежета в голове. Лезвия, спрятанные глубоко, казались слишком мелким способом борьбы. Сегодня требовалось что-то окончательное. Он перелез через перила, встал на узкий выступ, держась за холодный металл. Высота не пугала. Вода внизу манила. Она обещала тишину, покой, забвение. Его глаза были прикованы к течению, которое казалось бесконечным. В этот момент он не чувствовал ни страха, ни грусти, ни злости. Только абсолютную, всеобъемлющую пустоту. Он не плакал. Он просто хотел, чтобы всё прекратилось. Даня в этот вечер тоже искал уединения. Ломка наступала, как хищник, и ему нужно было спрятаться, чтобы никто не видел его слабости. Он купил дозу, но принимать её на виду было нельзя. Мост, казалось, был идеальным местом. Отсюда открывался вид на огни города, которые в его мутном сознании казались далекими и чужими. Он медленно поднимался по скрипучим ступенькам, когда увидел его. Силуэт на краю. Сначала Даня подумал, что это просто какой-то такой же "ненормальный", как и он, ищущий уединения. Но когда он присмотрелся, сердце сжалось от внезапного, ледяного ужаса. Это был Руслан. Он стоял на самом краю, лицом к реке, застывший, как статуя. Его поза, его спина, его абсолютная неподвижность — всё говорило о чем-то страшном. Это не было слабостью. Не было криком о помощи. Это была решимость. Окончательная, неотвратимая. Руслан не оглядывался, не ждал. Он просто был там. Даня застыл. Воздух вокруг него, казалось, заледенел. Все его "пацанские принципы", вся его бравада, всё презрение к "слабакам" рассыпались в прах перед этим видом. Это не было зрелище, которое можно было проигнорировать, или отмахнуться, или посмеяться. Это был человек на краю. Настоящий край. И Даня, который сам был на краю, вдруг понял это всем своим существом. Он увидел не "ноющего долбаеба", которого можно было бить, а пустоту, которую он так хорошо знал в себе. Внутри Дани развернулась невидимая борьба. Он хотел крикнуть, бежать, что-то сделать. Но ноги не слушались, язык онемел. Он просто стоял, не отрывая взгляда от Руслана. Страх, холодный и пронзительный, сковал его. Страх не за себя, а за того, кто стоял на мосту. Почему? Он не знал. Не понимал. Просто... не мог допустить. Секунды тянулись бесконечно. Казалось, что Руслан сейчас шагнет вперед. Даня почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он издал какой-то нечленораздельный, гортанный звук, полустон, полукрик, который вырвался из его груди, несмотря на всю его волю. Руслан вздрогнул. Медленно, очень медленно, он повернул голову. Его глаза, в которых несколько мгновений назад была только пустота, теперь были полны той же холодной, мертвой ярости, которую Даня видел на их первой встрече. Но теперь в ней была еще и глубокая, невыносимая боль. Он посмотрел на Даню, и в этом взгляде было всё. Презрение к слабости, заставило Даню издать звук, и главное — невысказанное "почему ты здесь?" Руслан не сказал ни слова. Не спрыгнул. Не упал. Он так же медленно, с той же отрешенностью, перелез обратно через перила. Его движения были точными, выученными. Он прошел мимо Дани, не глядя на него, не останавливаясь, не издавая ни звука. Его лицо было по-прежнему бледным и бесстрастным, но Даня видел — и теперь чувствовал — эту бездну под маской. Даня остался стоять, прислонившись к холодной бетонной стене, дрожа. Не от холода, не от ломки. От ужаса, который пронзил его насквозь. Образ Руслана на краю моста, его мертвый, но такой живой взгляд, въелся в память. Это было нечто иное, чем просто "разборки" или "постановка на место". Это было за гранью его понимания, за гранью его "пацанских принципов". Он держал в руке пакет с дозой, но не мог даже взглянуть на него. Вся эйфория от наркотика казалась мерзкой и ничтожной перед этой пронзительной правдой. Руслан исчез в темноте. А Даня остался на мосту, в одиночестве, под свинцовым небом, впервые по-настоящему осознав, что есть боль, которая страшнее любой драки и любой ломки. И эта боль, почему-то, теперь сидела у него в груди, липкая и холодная, как страх. Ненависть к Руслану никуда не делась, но теперь она была... другая. Смешанная с чем-то новым, жгучим и крайне неудобным, что он не мог ни понять, ни заглушить.