Лазурный даомэй блуждающий в ночи

Гу Цзы удивлённо моргал. Человек прямо перед ним — его названный отец. Первая мысль промелькнула: ударить его. Вторая: немедленно поговорить с Сюань Цзи. Третья, самая острая: если он сейчас промедлит, потеряет отца в третий раз. Но, с потребностью выругаться, он вспомнил, что не может шевельнуть даже пальцем. Тело пронзило двойным, рваным ощущением: сначала вязкий, парализующий холод, который будто скручивал мышцы в тугие узлы, а затем — взрывной жар. По венам нёсся практически кипяток, из-за чего кожа на сгибах локтей и под коленями натянулась, став горячей и влажной, неприятно чесалась. Мелкая дрожь ещё не успела уйти, будто она задержалась в его костях. Ци Жун не отпускал мальчика. Ребёнок рыдал, захлёбываясь слезами, которые не успевали скатиться с подбородка и застывали на его лице хрупкими бугорками льда. Его дыхание было слышно — прерывистое, с тихим посвистом, как у больного ребёнка. При этом маленькие ладошки, кажется, были готовыми проткнуть его кожу, и вытащить таким образом из Лазурного Фонаря даже уже не циркулирующую кровь. Руки Ци Жуна покрывались инеем, что пугало. На пальцах инеем склеивались волосы, а суставы немело скрипели при каждом движении. Кончики его пальцев уже приобрели восковой, мертвенно-белый цвет. Когда он дышал, изо рта вырывался тонкий, белёсый пар. Неужели он хотел убить Лазурного Фонаря? Ци Жун смотрел на него со спокойным выражением, которое в его ситуации выглядело почти абсурдно — слишком ровное дыхание, неподвижные брови, только едва заметно двигавшаяся скула, выдавала напряжение. — Папа... Папа... В этом мальчике он с ужасающей ясностью узнавал самого себя. Даже манеру всхлипывать, слегка поджимая нижнюю губу и моргая как будто от дыма. *** "Блять, да наверняка сейчас сдохну!" Точно множество острых, невидимых лезвий, которые вгрызались прямо в сухожилия. На руках белый цвет распространялся вверх от запястий, превращая кожу в бледный, безжизненный пергамент. Кожа на костяшках пальцев стала глянцевой, натянутой. На руках появился белый цвет, что не сильно радовало. Он чувствовал, как кожа трескается у ногтей — мелкие болезненные кусочки, будто крошки льда. Мальчик напоминал Гу Цзы, только в своё время Гу Цзы был ещё ниже ростом. Его воротник тогда тоже постоянно сползал набок — привычка, которую у него так и не выбили. Если бы в этот момент Ци Жун не чувствовал онемения во всём теле, он бы точно со смеху на полу валялся! В уголке его глаза всё же дёрнулась крошечная мышца, выдавая нервное напряжение. Генерал Цзяньшэнь сейчас и "тот" Гу Цзы очень уж отличались. В голове морозился мозг — даже мысли будто покрылись инеем. Бин Ху, с растерзанной щекой, вытягивал всё тепло из тела, которого, казалось, и так не было. Рана на руке Ци Жуну снова начала кровоточить. Он почувствовал, как по предплечью стекает тонкая, липкая струйка. Кровь быстро густела на морозе и почти сразу темнела, словно чернила. Всему терпению был предел. А у Ци Жуна его было не больше одной ча бэй. На счёт «три» он его отбросит.. Раз. — Папа... Два. — Знаешь, мне стало... Три. — ...мне стало так тепло... Ци Жун резко оттолкнул ребёнка. Тот, кажется, едва почувствовал толчок от обессиленного, измождённого треклятой статуэткой демона, но всё же отошёл в сторону. Больше ощущалось как поглаживание. Бин Ху отошёл, и смотрел почти обиженно. Слегка нахмурив брови, и, с желанием надуть губы с щеками — было никак, когда одной щеки нет, воздух просто не задерживался внутри, через рваный край раздавался тихий свистящий звук — глядел исподлобья. Он ещё раз шмыгнул носом — пустой звук, будто что-то внутри щекотало слизистую, но не работало. "Ещё блять посмотри на меня так! Щас дам!" — не терпеливо понеслось в голове у Ци Жуна. Даже пальцы у него дёрнулись — старый рефлекс, когда хотел кого-то вразумить. Никакой отдачи, зараза такая! Хоть спасибо! Или он считает, что благодарить должен сам зелёный гоблин за то, что не умер? "Какие непослушные дети бывают! В моё время дети шугались по под столами, а не имели совесть так смотреть! Пузатая мелочь, не учили с людьми взрослыми разговаривать! А с теми, кто спас, отогрел и приголубил — тем более! Бессовестный!" Медленно, Бин Ху выпрямился. Взгляд становился спокойнее, пока не стал на грани нежности. Он медленно развернулся и подошёл к окну, покрытому инеем. Иней на стекле лёг тончайшими кружевами, будто работе мастерового стеклодува. Было не разглядеть ничего, но ребёнок, будто и без того зная и понимая что там, произнёс: — В тот день был снег, — констатировал факт. — Да... Был снег. — неуверенно для чего-то добавил он. Шмыгнув носом, он почесал его рукой. После этого движение нос чуть дрогнул — словно он привык трогать его, когда нервничает. Разправил одежду, потянул нитку у края рукава ханьфу, слегка поправил ладошкой волосы. Будто готовился сказать что-то важное, выравнивая дыхание. — У меня... У меня не было одежки... Отец помнит об этом? — малыш обратился к Ци Жуну. Последний, не скрывая, легко помотал головой. — Нет, — добавил словно для уверенности он. Наступила тишина. Она была густой и тяжёлой. Ощущалась физически. Вязкая, липкая, растеклась в помещении. Лунный свет, пробивавшийся через окно, ложился на пол бледными прямоугольниками, в которых медленно кружились пылинки. Иней на стенах поблёскивал, словно рассыпанная соль. Холод отдавался в досках пола, и каждый вдох стягивал горло. Мальчик с разодранной щекой не сводил с Ци Жуна широких, пустых глаз. — Знаешь... Я так долго ждал тебя... Ты же обещал вернуться. Я сидел в том сарае, а снег задувал внутрь. — он постучал по окну пальцем. Почему-то не было слышно звонкого стука ногтиком. Приглядевшись, вопросы пропали. На нём не было ногтя. *** Ша Хуа, выйдя из места, аналогичного сауне, глубоко вдохнул. Когда тебя с двух сторон готовы тыкать вилами неизвестные люди, а твой друг и по совместительству генерал только издевается, становится нехорошо. Ай-яй-яй, Гу Цзы! Ша Хуа, улыбаясь, направился к повозке. Заглянув внутрь, он стал искать свой драгоценный и священный пифэн. Почему священную? Она только что спасла от тварей! «Ладно... Так глубоко вдыхать не стоило», — пожалел Ша Хуа. Запах был отвратительным: тяжелый, влажный, как гниющая солома и мокрая земля, смешанный с едкой металлической нотой — запахом сырого камня и застарелой смерти, который он чувствовал даже через ткань своего ханьфу. У повозки, которая и впрямь выглядела как чрезмерно роскошный саркофаг на колесах, суетился Ша Хуа. Он заглядывал внутрь, торопливо перебирая подушки и свернутые одеяла. Его силуэт дергался от нетерпения. В темноте ничего не было видно! На что он надеялся? Протяни руку — не увидишь пяти пальцев! — Ша Хуа, что вы ищете? — Голос Сяо был ровным, без тени эмоций, и прозвучал неожиданно близко. Ша Хуа вздрогнул, как от удара током, и, пригнувшись, резко обернулся. С перепугу он даже не заметил искажения имени. Он оступился в повозке, глядя на него. Сяо выглядел угрожающе. Почему-то на секунду ему показалось, что тот выглядит совсем иначе... Повязка на глазу? Что? Моргнув, Ша Хуа увидел, что её уже не было. Его лицо, отражавшее нервозность и стыд, мгновенно расплылось в приторной, облегченной улыбке, когда он узнал Сяо, держащего в руке фонарик Ци Жуна. — Я ищу свой пифэн! Внутри стало так холодно, что я подумал: если не надену его, то сам превращусь в сосульку! — Он театрально обнял себя, демонстрируя дрожь. — Ясно, — коротко ответил Сяо, делая шаг ближе. Его взгляд был прикован не к лицу слуги, а к его шее. Повисло неловкое молчание. — Слушай, мог бы дать мне этот фонарик? Совсем не вижу ничего. — С этими словами он потянулся к фонарю. Сяо презрительно фыркнул, тут же отводя его руку в сторону. — С моих рук. Ша Хуа почесал голову, после чего пожал плечами. Пифэн обнаружился. Ша Хуа, довольный, точно слон, был готов вприпрыжку побежать обратно, но его остановил Сяо. — Что? Мне нужно идти, генерал не ждет. Сяо, отойди. Движение Сяо было мгновенным и безупречно точным. Это был не удар, а скорее резкий, низкий толчок основанием ладони. Он не использовал кулак, чтобы не оставить явного следа, а применил всю силу своего тела, концентрируя ее в коротком, рвущемся вперед рывке. Цель — точка чуть ниже мочки уха, над ключицей. Сяо сделал полшага вперед, его носок едва коснулся земли, обеспечивая ему устойчивость. Правая рука, согнутая в локте, вылетела вперед. Он ударил резко, но не размашисто, чтобы не привлекать внимания. Ша Хуа не успел даже издать звук. Мгновенно пропала связь между его мозгом и остальными мышцами. Его глаза, широко распахнутые в момент удара, остекленели, а голова откинулась назад, словно на сломанном стержне. Его руки, которыми он только что судорожно держался за край повозки, разжались. Тело Ша Хуа рухнуло тяжело, без малейшей попытки сгруппироваться. Оно было похоже на мешок, полный мокрых камней. Сначала его плечо врезалось в резное позолоченное колесо повозки. Глухой, неприятный стук от удара кости о металл эхом отозвался в ночной тишине. Затем, соскользнув с колеса, он тяжело упал на землю, приземлившись на бок. Его падение подняло облако сухой, вонючей пыли и грязи, которые тут же осыпались обратно. Он лежал, раскинув одну руку в сторону, а вторая запуталась в драгоценном пифэне, который он так и не успел достать из повозки. Плащ, спавший с его плеч, накрыл часть его лица. Сяо сделал шаг назад, избегая поднявшейся пыли. Он спокойно посмотрел на неподвижного Ша Хуа, его ровное, почти бесстрастное лицо не выражало ни сожаления, ни триумфа. Он просто подождал, пока тело слуги перестанет подергиваться. Удостоверившись, что Ша Хуа действительно спит, Сяо молча прислонился к борту повозки, скрестив руки на груди, и стал ждать возвращения своего сюнчжана. Все прошло как по плану. Вдруг он услышал тихий, едва различимый стук по стеклу изнутри дома. Сяо вздрогнул. Его брови тут же сошлись «домиком», а лицо внезапно стало очень жалким. Что с Ци Жуном? *** — Сначала было холодно, а потом... потом стало совсем не больно и тепло. Я всё смотрел на дверь. Думал, ты вот-вот придёшь. — Бин Ху непонятно улыбнулся. Почему непонятно? Неизвестно, для чего, кому и зачем. С его тоном лицо вовсе не совмещалось. — Но ты не пришёл. Представляешь, я не мог даже выйти! А потом... А потом я мог всё... Но всё равно было так холодно. Я не мог себя согреть. Гу Цзы подозрительно смотрел на него. Ци Жун — не выражал эмоций. Только едва заметно сжал челюсть. — Я искал тебя... Так много людей пострадали... Пострадали, пострадали, пострадали... Из-за тебя! Папа, почему ты не пришёл?! Ты клялся, клялся, клялся! — кажется, начался приступ истерики. Его голос было одновременно слышно отовсюду. Перед глазами мелькала картина, которую до этого никто из "гостей" статуэтки не видел: Бин Ху лежал на снегу, его подбирали какие-то мелкие насекомые, тело краснело, синело... Глаза точно засохли... А потом исчезло. Ци Жун молча слушал. Чёрная прядь волос упала ему на лоб, но он не стал её отбрасывать. Даже не моргнул. В его взгляде не было страха, только мрачное понимание. — Не к тому обращаешься. Бин Ху своими стеклянными глазами уставился на него. А после заулыбался и хихикнул, прикрывая лицо ладошкой. Ладошка была тонкая, почти прозрачная — сквозь неё виднелись прожилки инея. Сперва — тихо, невесомо. А потом громко, но так не искренне. Резко затихнув, он едва зашевелил губами. — Он никогда не придёт... Мальчик, поджимая губы, подошёл к Ци Жуну, вновь зарываясь в объятия. Его волосы пахли морозом — тем резким, болезненным холодом утреннего ветра. Наступила тишина. Она была настолько густой и тяжёлой, что давила на барабанные перепонки. Она ощущалась физически, как слой плотного, вязкого масла, растекавшегося в помещении. Прошло несколько тягучих секунд. Гу Цзы, наконец сумев пошевелить губой, произнёс ровным, официальным тоном, нарушая зыбкую тишину. — Статуэтка — дух мальчика, который издевался над своим отцом. Он неоднократно пытался его убить, а однажды зимой запер того на улице, надеясь, что тот замёрзнет. Но вышло наоборот — погиб сам. Теперь его дух ищет отца, чтобы завершить начатое. Если я не прав, поправьте меня. Множество людей подтвердили это. Вы слишком долго терроризировали эту территорию, я, генерал Цзяньшэнь, уничтожу эту статуэтку! Страх, что сейчас Ци Жуна просто убьют, испугал. И тут он услышал его голос. Тот самый, каким Ци Жун говорил с ним, Гу Цзы, когда тот в пять лет приходил ночью, испуганный до слёз. От этого знакомого, давно забытого тона у Гу Цзы внутри всё сжалось — резко и больно, будто в груди внезапно схватил спазм. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, каким слишком давно не являлся. — Гу Цзы, — тихо сказал Ци Жун, и его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Успокойся. Не видишь, ребёнку страшно и грустно? Ци Жун перевёл взгляд на мальчика, и тон его стал мягче, грубовато-заботливым. Он чуть наклонил голову — жест старый, привычный, будто он пытается заглянуть ребёнку в глаза так, как делал раньше. — Сам таким не был? — Ци Жун как бы невзначай провёл здоровой рукой по ледяным и мокрым волосам мальчика, не обращая внимания на холод, жёгший кожу. Его рука дрогнула — не от страха, от боли в обмороженных пальцах. Тише он добавил — Готов спорить. Бин Ху, расскажи, что ещё помнишь? Я не твой отец, но я уверен, что я лучше чем он. *** Когда на деревню обрушились самые лютые морозы, и последние крошки еды исчезли, отчаяние отца стало осязаемым, как лёд. Оно висело в воздухе — в тяжёлом дыхании, в звуке шагов по промёрзшим половицам, в скрипе их старой двери. Отец ходил по дому, как зверь в ловушке. Он смотрел на сына, а потом отводил взгляд. Мальчик видел в его глазах не только холод, но и что-то худшее — страх, смешанный с ужасом. Он постоянно теребил рукав, словно не знал куда деть руки. Пальцы были красные, потрескавшие от холода. Бин Ху, понимая, что ни на что не способен от слова совсем, не оставалось ничего кроме как молча смотреть. Внезапно отец остановился. Взглянув на Бин Ху, он сел перед ним на колени, глядя в глаза. Его дыхание пахло кислым — голодным. — Ты бы смог подождать меня? — он выглядел очень нервным. Всё время где-то себя потирая, жуя изнутри щеку. Он сглатывал слишком часто — будто глотал собственный страх. — Что отец имеет ввиду? — ребёнок склонил голову в бок. Отец молчал. Долго и протяжно. Боялся начать разговор о чем-то страшном? Бин Ху не нравилось, когда с ним разговаривали загадками. Он чуть поджал нижнюю губу — привычка, когда он тревожился. — Совсем немного, я ненадолго. * Они дошли до полуразвалившегося сарая. Запах гниющего сена и влажной земли встретил их. В углу трещали, замерзая, старые бамбуковые прутья — тонкий, неприятный звук, как ломалось что-то живое. Отец быстро уложил мальчика в угол, завалив его хламом, который мог хоть немного защитить от ветра, гуляющего сквозь щели. Его руки дрожали — он не мог скрыть этого. Сначала было просто холодно. Пронзительный, злой холод, который пробирался сквозь щели сарая и тонкую одежонку. * Он попытался встать, подойти к двери — вдруг отец стоит за ней? Но ноги не слушались, они стали ватными, непослушными. Он упал в снег. Теперь он лежал, свернувшись калачиком, лицом к той самой двери. Дрожь внезапно прекратилась. Кожа побледнела, приобрела синюшный, мраморный оттенок. Пальцы на руках и ногах онемели полностью, превратившись в бесчувственные деревяшки. Ему стало... безразлично. Мысли становились обрывочными. «Папа... скоро...» «Холодно...» «Почему не идёт?» Его дыхание стало редким и поверхностным. Сердцебиение замедлилось, став тяжёлым и глухим. В ушах стоял монотонный, нарастающий гул. И тут холод добрался до самого главного. Мозг, лишённый притока теплой крови, начал умирать. Сознание поплыло. Картинки из памяти вспыхивали и гасли, как искры: лицо отца, тёплый очаг, обещание вернуться... Он больше не видел двери. Только тёмный, сужающийся тоннель. Последняя, примитивная мысль, уже не словами, а чистым чувством: ждал... Сердце сделало последние, аритмичные удары и остановилось. Бин Ху перестал дрожать. Перестал дышать. Он лежал в позе эмбриона, лицом к двери, которую так и не открыли. Его тело постепенно становилось частью зимнего пейзажа — холодным, неподвижным, покрывающимся тончайшей плёнкой инея.А в груди, на месте сердца, осталась лишь ледяная, вечная тоска, которая столетия спустя будет вымораживать дома и звать того, кто его так и не спас. *** Ци Жун не успел ничего ответить. Мальчик, чьё ледяное тельце он всё ещё держал, улыбаясь, сказал: — Тёплый, — прошептал Бин Ху. Его форма начала терять очертания, растворяясь в лунном свете. Ледяные пальцы, вцепившиеся в рукав Ци Жуна, стали прозрачными. Холод, сковывавший воздух, отступил мгновением. На полу, там, где только что стоял мальчик, лежала знакомая белёсая статуэтка. Тишина стала просто ночной. Ци Жун ахнул, отшатнувшись, и схватился за предплечье. Лазурный Фонарь поднял с пола статуэтку. «Будет нужна», — пробормотал он и сунул её в рукав ханьфу. Кожа на руке была мертвенно-бледной, покрытой инеем. Пальцы почти не гнулись. Обморожение было серьёзным — он чувствовал, как кожа потрескалась. В тот же миг Гу Цзы смог пошевелить пальцами. Оцепенение рухнуло, будто его разбили молотом. Он не сдержал рыдания, которое вышло сдавленным, почти стонущим. Ци Жун повернулся к нему. — А с тобой что, божество? — растерянно спросил он. — Отец... — выдохнул Гу Цзы, и голос его сорвался. Ци Жун, удивлённый и растерянный, улыбнулся. Губы дрогнули, как у человека, который давно разучился улыбаться по-настоящему. — Да неужели? Генерал отвернулся, опуская взгляд. Ци Жун подошёл к Гу Цзы и расставил руки для объятий. Тот просто подошёл и, неловко, почти по-детски, прижался лбом к его плечу. Его волосы коснулись одежды отца — пахли холодом и дымом. Он сжимал складки одежды — старая привычка, оставшаяся ещё со времён академии. Ци Жун на секунду замер, затем тяжело вздохнул и здоровой рукой похлопал сына по спине. Лазурный Фонарь лишь отметил про себя, каким отвратительно высоким стал его сын, и тихонько фыркнул. *** На улице их ждала картина, идеально дополнявшая абсурдность ночи. Ша Хуа лежал на земле в глубокой отключке. Рядом, прислонившись к стене повозки, стоял Сяо. Его обычно бесстрастное лицо было искажено тревогой. Он вцепился в рукав так, что костяшки побелели. Тонкая струйка пота стекала по виску — он, похоже, долго ждал. Увидев Зелёного демонв, он резко выпрямился. — Ци Жун! Что так долго? Ты... — его взгляд упал на слегка потрёпанного Ци Жуна. В глазах Сяо мелькнула неподдельная паника. — Что с тобой? Он лишь махнул здоровой рукой, отмахиваясь от суеты, как от назойливой мухи. — Мы закончили. — А что с Ша Хуа? — поинтересовался генерал, потряхивая за плечо слугу. — Спит, наверное, — беззаботно улыбнулся Сяо, поддевая носком обуви край плаща спящего. Гу Цзы недоверчиво покосился на него. *** Было около часа Кролика, когда по улице, которая не знала покоя, показался ещё один экипаж. «Зачем столько небожителей в одно место?» — осуждающе подумал Ци Жун. Однако Гу Цзы, видимо, было не так наплевать. Он тяжело вздохнул, массируя переносицу. Лазурный Фонарь был готов умереть со смеху! Он даже не воспринимал Гу Цзы как кого-то взрослого и серьёзного, и то, как тот важно подходил ко всем и чтото что-то говорил, смешило его. Ци Жун и Сяо отошли в сторону, чтобы не попадаться лишний раз на глаза. Сяо, ни с того ни с сего, взял и стал осматривать его обмороженную руку. Ничего на ней не оказалось. Даже сам Ци Жун удивился, когда не обнаружил следов: обморожения как и не было. Лазурный Фонарь откинул волосы назад, улыбнувшись. Проблемой меньше. Хотя рана от стекла на руке осталась. Цзянь Мэйсюэ... Ци Жун просто не понимал. Он не помнит её! Хоть убейте! Самому хотелось бы узнать, да никак. Хотелось открутить ей руки, но сперва лишь узнать, кто она. Зелёный гоблин даже не заметил, когда Сяо варварски вытащил из его рукава статуэтку. Непонимающе глядя на Ци Жуна, Сяо склонил голову набок. Первый же тут же перехватил её, кладя в карман. — Ты с ума сошёл, такое трогать?! — А ты?! Ци Жун серьёзно посмотрел на Сяо. Повозка сзади что-то резко затормозила. Она ещё не успела остановиться, когда изнутри раздались два громких, несовместимых голоса. — ...Я же сказал тебе не трогать это! Ты всегда всё только портишь! Ты не можешь просто держать свои руки при себе хоть на десять минут?! — Это ты всегда истеришь из-за мелочей, будто не генерал, а девица! Тебе сколько лет, Фэн Синь? Разве не ты сам его туда положил, чтобы я его тронул? Ци Жун напрягся. Фэн Синь и Му Цин. Отлично. Всего, чего ему не хватало сейчас, — это два сварливых генерала, устраивающих цирк в проклятой деревне. Его и без того натянутые нервы затрещали. Но затем дверь повозки распахнулась. Генералы, продолжая пихаться локтями, вывалились на грязную дорогу. И вслед за ними, с мягкой, обеспокоенной улыбкой на лице, ступил он. Сяо, быстро заморгав, вдруг закричал: — Наследный принц! Подож... Ци Жун, абсолютно неплевательски, подхватил его и закинул себе на плечо, точно мешок. — Нам пора! — Подожди! Мне нужно к нему! Наследный принц, сто- Но это совсем не интересовало Ци Жуна.