In the Darkest of Times

НОЛЬ

      Капитолий не может даже пальцем тронуть Тома Риддла, потому что он — монолит. У него нет ни родни, ни близких. Нет ничего, о чем он заботился бы. Он выиграл свои Игры почти двадцать лет назад и с тех пор пожинает плоды. Богатство и роскошь, краеугольные камни его дистрикта, стали теперь краеугольными камнями его жизни.       Нет ничего, что нельзя было бы купить за деньги, и все, чем он теперь занят — это поиски способов скоротать время, собирая секреты и безделушки, чтобы заполнить показную, пустую жизнь.       В конце концов, президент Гриндевальд это устраивает и он оставляет его в покое, потому что Том играет в игру очень хорошо. Том дразнит и флиртует с лучшими представителями Капитолия, никогда не давая им того, чего они хотят, потому что дело уже не в их желаниях. Больше нет. Они хотят его — в своей жизни, в своих постелях, — а Том позволяет им тешить свои иллюзии. Ему нравится играть с ними, доводить до безумия, прежде чем отшить.       Его время на арене давно закончилось, но есть множество новых игр, игр, которые касаются того, чего хочет он. Все, что он хочет, и когда захочет. С момента победы на Играх, он всегда получает то, что хочет.       Том Риддл — Победитель, и он не принадлежит никому.

ОДИН

      — Я хочу, чтобы вы взяли все, что, как вы думаете, знаете об Играх, и отбросили это. Выбросили прямо в окно. В этом году для Квартальной Бойни мы меняем все.

ДВА

      Игры показывают каждый год. Том смотрит их каждый год. Большинство трибутов из бедных дистриктов — слабые, недалекие дети, которые гибнут в первые сорок восемь часов.       Том видит своего мальчика на экране первым. Самый первый трибут, выбранный в этом сезоне, по странной случайности оказывается мальчишкой именно такого типа, которого он и сам выбрал бы из толпы — тощий, длинноногий и костлявый. Большие зеленые глаза, взлохмаченные волосы. Хрупкий, но сильный. Это будит знакомое существо у него в груди, выманивает его из тихого логова. Том чувствует, как оно разворачивается и рассматривает мальчика с интересом.       Экран приближается. Какие прекрасные глаза, сверкающие, как изумруды, даже под мрачным, задымленным небом Двенадцатого дистрикта. Вызов в этих глазах и столько потенциала в мускулистых линиях гибкого тела.       Какая потеря, думает он. Какой позор. Им придется увидеть, как такая нераскрытая, не пробужденная в должной мере красота гибнет, утолив кровожадность Капитолия. Без сомнений, этот мальчик станет красивым трупом, пронзительным моментом — но моменты мимолетны. Их недостаточно.       Многие трибуты гибнут в первые сорок восемь часов, но этот нравится Тому. Он хочет попробовать, прикоснуться. Он хочет большего, чем просто мгновения на экране.       На сцене Гарри Поттер хватает руку Джинни Уизли и поднимает ее к небесам.       Том тянется за телефоном и делает звонок. Времени мало.

ТРИ

      Беллатрикс берет его под локоть, когда они садятся в поезд. Она старая подруга, дорогая ему в том смысле, что она одна из немногих, кого он может терпеть дольше часа, не желая задушить.       Он почти уверен, что если бы попросил, она с радостью надела бы его кольцо и раздвигала ноги для него каждую ночь. Однако сама она не просит, и именно поэтому он держит ее рядом. У Беллатрикс есть гордость, чего не скажешь о большинстве граждан Капитолия.       — Мальчик — мой, — говорит он ей, когда они приближаются к купе поезда с их добродетельными трибутами.       Беллатрикс закатывает глаза. Это легкомысленное проявление презрения, призванное скорее раздражать, чем укорить его.       — Столько красивых мальчиков в Капитолии, а ты выбираешь этого облезлого крысенка из Двенадцатого, — говорит она, и ее грудной, чувственный голос наполнен преувеличенным отчаянием. — А я-то думала, ты взялся за эту работу, чтобы проводить больше времени со мной!       Именно это он ей и сказал, когда они вытеснили Люциуса Малфоя с этой должности несколько часов назад.       — Мы будем менторами еще много лет, — небрежно отвечает он. Когда они достигают двери, он добавляет: — Ты займешься девочкой и не дашь ей мешаться под ногами.       Беллатрикс чмокает губами, кидая на него задумчивый взгляд.       — Ты будешь должен мне, — говорит она наконец.       — Хорошо. — Том нажимает кнопку двери. Ему не терпится увидеть своего мальчика.       Дверь открывается слишком медленно на вкус Тома. Он позволяет Беллатрикс войти первой, зная, как она ценит возможность появиться с театральным драматизмом, и скользит следом за ней. Двое юных трибутов сидят за длинным столом, полным еды, к которой никто не притронулся.       Девочка первой вскакивает на ноги.       — Где наш ментор? Разве он не должен был встретить нас здесь? Аберфорт?       — Изменение планов, — заявляет Том. — Новые правила Квартальной бойни.       Благословение для него — получить эту возможность.       Он смотрит на Гарри Поттера. Сутулые плечи, круглые очки сверкают, как драгоценные камни. И пусть Том не может дождаться момента, когда получит шанс разобрать его на части и вскрыть изнутри эту хорошенькую голову, он держит себя в руках. Он должен быть терпелив. Он видит теперь, что его мальчик настороже. Ах, он из тех, кто не отдаст своей жизни из боя; он умеет выживать. Похоже, его мальчик — из тех, кто привык продираться сквозь худшее и выходить, пусть и в лохмотьях, живым.       — Вы — Том Риддл, — говорит Гарри. Он смотрит на Тома с недоверием, но времени изменить это у него предостаточно.       Том знает, что нужно Гарри, и точно знает, как это дать. В глубине души Гарри хочет того же, чего хотят все одинокие, лишенные родительской ласки мальчики его возраста — кого-то, кто слушает. Кого-то, кому не все равно.       — Да, это так. Первый дистрикт, — говорит Том резко обоим трибутам, но то, что он говорит дальше, — только для Гарри, потому что именно ради Гарри он здесь. — Я буду вашим ментором на Играх в этом году.

ЧЕТЫРЕ

      Завоевать мальчика легко. Он не привык к роскоши Капитолия, к теплу сытного обеда в животе. Том воркует и утешает, с трудом скрывая удовольствие, когда Гарри позволяет ему приблизиться и дотронуться. Рука на спине, рука на плече.       Однако Гарри плохо реагирует, когда Том заходит слишком далеко. Он замирает и становится холодным под чрезмерно фамильярным прикосновением Тома. Том отстраняется, понимая, что переступил черту, но не желает сожалеть об этом, и откидывается в кресле.       Он так легко считывает страх мальчика. Похороненный под бравадой и попытками убедить себя в обратном, Гарри до смерти боится умереть. Его истинная храбрость проистекает из готовности умереть, несмотря на этот страх, так же как его самоуничижительная натура — поверхностный симптом гораздо более глубокой проблемы.       Чтобы Гарри доверился ему, Том должен стать его спасителем, его спасательным кругом, последней хворостинкой, за которую можно будет ухватиться, когда вся надежда потеряна. Том должен обещать ему победу и укреплять его уверенность. Заботиться о Гарри, присматривать за ним. Затем, когда это доверие будет завоевано, использовать его, чтобы заманить мальчика в постель.       Это поистине благое дело — гарантировать, что последняя неделя жизни этого мальчика будет приятной. Даже жадное существо, живущее в пещерах пустой груди Тома, согласно.

ПЯТЬ

      Том теряет мальчика, когда тот попадает в лапы Капитолия на короткое время, но он находит путь в комнату ожидания, чтобы они могли провести время наедине.       Гарри сидит на серебряном столе, одетый в бирюзовый медицинский халат, спускающийся ниже колен. Дикая копна его волос приручена, очки сняты, а кожа отмыта, практически отшлифована, до безупречного загорелого полотна.       Он расцветает, когда Том входит в комнату. Какое прекрасное зрелище. Мальчики Капитолия ни в какое сравнение не годятся. Никто из них не кажется более настоящим; никто из них и в подметки не годится Гарри.       Том идет к нему сразу же, нежно обнимает его под предлогом осмотра изменений. Гарри ерзает, явно пытаясь оставаться неподвижным, и Тому отчаянно хочется поцеловать его за такую трогательность.       — Превосходно, — объявляет Том, любуясь глубоким румянцем, поднимающимся к лицу и шее его мальчика. — Они будут тебя обожать.       Гарри ему не верит. Более того, он даже не пытается притвориться, что верит. Том чувствует вспышку раздражения глубоко в груди. Гарри не считает себя достойным, и Капитолий усугубит эту проблему, осыпая его бессмысленными похвалами — или, что хуже, насмешками.       — Гарри, — твердо говорит Том, — послушай меня. Ты совершенно очарователен. — Его рука поднимается, чтобы приласкать мягкий румянец щеки мальчика. — Капитолий полюбит тебя, но только если ты позволишь. Я верю в тебя.       Хотя его лицо краснеет еще больше, Гарри не отвечает.       Том сдерживает порыв огрызнуться. Его попытки ободрить встречают сопротивление, потому что его мальчик чрезмерно осторожен и требует мягкого подхода.       — Ты не убийца. Я понял это, когда увидел тебя. Но ты умеешь выживать. С этим я могу работать. — Затем, потому что ему нужно знать, он спрашивает: — Ты мне доверяешь?       Гарри покусывает нижнюю губу и потирает хрупкую кость запястья. Соблазнительно. Том хочет заменить зубы и пальцы Гарри своими собственными.       — Да, — наконец говорит Гарри, — да, доверяю.       Успех. Том доволен честностью Гарри, распахнутым сердцем и доверчивой натурой своего мальчика. Тьма внутри него гудит и беснуется.       — Хорошо, — хвалит Том. — Позволь мне позаботиться о тебе, Гарри. Обещаю, ты не пожалеешь.

ШЕСТЬ

      Проблема приходит в виде девочки. Гарри привязан к ней, и если Том не ошибается, девочка, в свою очередь, романтически привязана к нему. Он видел это раньше: тонкие взгляды, упрямые взоры. Любовь в ее самой наивной, невинной форме.       Беллатрикс, должно быть, тоже это видит. Ей нравится девочка, она уже вскользь упоминала об этом Тому. Огненная — вот слово, которое использовала Беллатрикс, чтобы описать ее, и Том не мог не согласиться. Джинни Уизли — открытое пламя, которое грозит сжечь все дотла. Такая девочка только разрушит планы Тома.       Том наблюдает за взаимодействием двух трибутов во время ужина. Полная картина Гарри Поттера складывается очень быстро. Этот мальчик — мученик, ищущий ценность для себя в смерти, а не в жизни. Однако это единственный случай, когда готовность Гарри умереть полезна. Он оттолкнет девочку самостоятельно, лишив Тома необходимости организовывать это.       Незаметным кивком Том дает сигнал Беллатрикс положить конец спору. Пусть он останется неразрешенным, чтобы Том мог заполнить пробел и стать всем, что нужно его мальчику.       Девочка рано ложится спать, расстроенная и злая. Беллатрикс следует за ней; смешинки танцуют в ее глазах, когда она подмигивает Тому, обернувшись через плечо. Том едва сдерживается, чтобы не вытолкнуть ее в ближайшее окно.       Гарри остается. Он застенчив. Он слоняется по огромной квартире, словно не принадлежит ей, пусть это и не совсем так. Он принадлежит Тому теперь.       — Иди сюда, — говорит Том. — Садись. — Он немного пьян от вина, но достаточно трезв, чтобы очаровать мальчика. У него есть цели на сегодняшний вечер: успокоить тревогу, укрепить доверие и получить обещание.       Но, о, его мальчик — восхитителен. Тому слишком легко отвлечься, позволить взгляду блуждать там, где не следует. Он осыпает Гарри комплиментами и упивается реакцией. Пусть мальчик верит, что он прекрасен и желанен, потому что это, на самом-то деле, и правда. Том желает его.       Затем разговор возвращается к девочке. По общему признанию, это вина самого Тома — он первым затронул эту тему, но ему нельзя позволить Гарри принести себя в жертву ради какой-то заурядной девки. Сама мысль об этом отвратительна.       Гарри, конечно, протестует.       — Джинни — мой друг       — Очень мило с твоей стороны так говорить, но это приведет к твоей смерти в первый же час, если ты не будешь осторожен, — сообщает ему Том. Любовь, романтическая или нет, — оружие, смертельное в руках Капитолия. — Моя работа — сохранить тебе жизнь. Ты самый важный человек для меня, не она.       — Она моя подруга, — повторяет Гарри. — Я не собираюсь причинять ей боль.       Упрямый мальчик. Том чувствует, как растет гнев. Гарри верит, что девочка может победить, но не питает такой веры в себя. Том докажет, что он неправ. Трибуты из бедных дистриктов часто гибнут в первые сорок восемь часов Игр, но Гарри не будет одним из них.       — Я хочу, чтобы ты поклялся мне, что не сдашься, — говорит Том, сжимая руку Гарри, заставляя Гарри понять, насколько ценна его жизнь. — Даже если вся арена сгорит дотла, ты сделаешь все в своих силах, чтобы остаться в живых.       — Я не сдамся, — неуверенно говорит Гарри, сдаваясь под настойчивостью Тома. — Обещаю.       — Спасибо, Гарри. — Том чувствует облегчение. Это странное ощущение, проходящее по его телу, как тяжелая доза морфия, — успокаивая порыв, требующий утащить Гарри Поттера в постель и приковать к ней цепями. Но они еще не достигли такого этапа отношений. Вероятно, лучше ему уйти сейчас, прежде чем сделает что-то, о чем пожалеет утром. — Раз так, — добавляет он, — думаю, пора спать.       Темные ресницы Гарри трепещут, кадык нервно вздымается, а глаза широко распахнуты. В них плещется обожание.       — Спокойной ночи, львенок, — мягко говорит Том, кладя руку на колено мальчика.       Глаза Гарри следят за ним, когда он уходит. Удовлетворение сворачивается в животе Тома змеей. Гарри скоро станет его. Это только вопрос времени.

СЕМЬ

      Том учит своего мальчика всему, что знает. Два десятилетия знаний, сжатые в несколько часовых уроков, которые сводятся к одной цели: выживание. Пока Том учит, он также учится. Его мальчик умен и хитер. У него невероятные инстинкты и сила воплотить этот потенциал в жизнь.       Постепенно Том начинает убеждаться, что у его мальчика действительно есть шанс на победу. Он начинает представлять, как это произойдет. Гарри побеждает. Они смогут насладиться еще несколькими годами вместе, прежде чем блеск новизны неизбежно сотрется, и Том переключится на следующую безмозглую молоденькую красивую мордашку, которая привлечет его внимание.       Но Гарри поблагодарит его, несомненно, за спасение его жизни и обеспечение средств Капитолия, которые являются единственной достойной частью жизни Победителя.       Если Гарри будет осторожен, и если Том будет хорошим ментором, он сможет победить. Тогда он выйдет, прекрасный и сломленный, как и бесчисленное множество победителей Игр до него, и побежит прямо в нежные объятия Тома.

ВОСЕМЬ

      Спарринг — восхитителен. Его рука сжимается вокруг шеи Гарри, и это самая отвлекающая вещь в мире. Чувствовать тепло тела Гарри так близко, слышать тихое дыхание мальчика, пока он пытается скрыть свое влечение. Как сильно он хочет, чтобы Том обнял его и заявил на него свои права.       Это новая игра. Том дразнит Гарри на виду у всех, нашептывает ему на ухо, словно они — единственные, кто есть в комнате. Он прикасается под предлогом практики и тренировок, скользя руками по всему телу мальчика.       Гарри реагирует прекрасно; он — великолепный, тонкий инструмент, который Том кропотливо настроил, и отныне тот станет отзываться на него одного.       В последнее время Том взял за привычку ложиться спать последним. Гарри задерживается, если он остается, и Том пользуется этим бесстыдно. У них свои маленькие ночные беседы. Он смакует драгоценные моменты, когда Гарри кусает нижнюю губу и потирает мягкую внутреннюю кожу запястья, и Том представляет, как перегибает его через спинку дивана и напрочь забывает о необходимости сдерживаться.

ДЕВЯТЬ

      — Ты часто это делаешь, — лениво замечает Том.       Гарри ерзает на диване, моргая.       — Что делаю?       — Свое запястье. Ты трогаешь его.       Но только когда нервничает. Это загадка в форме тревожной привычки, и Том хочет знать, почему.       — О. — Гарри смотрит вниз. Его пальцы дергаются, и он опускает руки, пряча их между бедрами. — Это просто нервный тик. Я обычно даже не замечаю, что делаю это.       Том протягивает руку и берет ладонь Гарри в свою. Он рассматривает запястье, сине-зеленые вены и мягкую кожу. Там едва заметный шрам, который даже современная медицина Капитолия не смогла стереть. Область, должно быть, слишком нежная. Том проводит кончиком пальца по приподнятой коже, слушает, как дыхание мальчика сбивается.       — Как ты его получил? — спрашивает Том.       Гарри замыкается. Его губы сжимаются в линию, а взгляд убегает к дальнему окну.       — Гарри? — окликает он, поглаживая большим пальцем точку пульса. — Ты не обязан рассказывать мне, если не хочешь. Я понимаю, почему ты хотел бы оставить это при себе. В конце концов, мы не так хорошо знаем друг друга. — Намекнуть, что проблема в нем, а не в Гарри. Подразумевать, что это вопрос отсутствия доверия, а не нежелания Гарри расстаться с информацией.       — Это была глупая случайность, — говорит Гарри после паузы. — Просто... я упал. Ничего серьезного, просто неудачный перелом.       Том способен распознать ложь, когда слышит ее. Ей некуда спрятаться на равнинах открытого, честного лица Гарри.       Том также знает, что означает такая ложь.       — Понятно. — Том медленно выводит круг по нежной коже запястья Гарри, затем отпускает руку мальчика. У него есть подозрения. Возможно, ему придется поговорить об этом с Джинни.

ДЕСЯТЬ

      Джинни не доверяет ему ни в малейшей степени. Беллатрикс говорит, что та считает его совратителем, и его заставляет мысль, что она, по сути, права. Он с удовольствием лишил бы Гарри невинности прямо перед ее глазами. Ее перепуганное выражение лица стало бы отличным развлечением.       К сожалению, у него есть более важные дела. Том отводит ее в сторону на следующее утро и задает вопрос, который беспокоит его уже довольно долгое время.       — Какова домашняя жизнь Гарри? С его тетей и дядей.       — Не думаю, что это ваше дело, — горячо отвечает она, но в ее глазах мелькает сомнение, и это все, что ему нужно, чтобы копнуть глубже.       — Я полагаю, у меня уже есть определенные догадки, — терпеливо говорит он ей. — Но мне бы хотелось получить подтверждение своим выводам. Ты умная девочка, Джинни. Я уверен, ты понимаешь, почему эта информация важна. Спонсоры Капитолия любят трагическую предысторию. Если мне будет что им рассказать, они откроют для меня свои кошельки.       Джинни смотрит на него с яростью.       — Разве вы все равно не будете лгать им в лицо? Ведь именно это вы и делаете, верно? Преувеличиваете, выворачиваете правду наизнанку.       — На чистой лжи далеко не уедешь, — предупреждает он ее. — Она не устоит, когда камеры вернутся в ваш дистрикт для интервью и будут разглядывать каждый сантиметр вашей жизни под лупой. Мне нужна правда; столько, сколько ты можешь дать. Я не «преувеличиваю», когда говорю, что это может стать решающей разницей между жизнью и смертью.       Она мрачно смотрит на него, и покачивается на пятках, скрипя ботинками по полу. Затем ее решимость рушится, как Том того и ожидал. Она не хочет умирать. Она не хочет, чтобы умер Гарри.       — Гарри не любит говорить об этом, — запинаясь, говорит она. — Он никогда нам ничего не рассказывает.       — Что ты знаешь тогда? Должно быть что-то.       Руки Джинни сжимаются в маленькие кулаки. Ее лицо становится напряженным.       — Вы никогда не скажете ему, что я рассказала вам это. Это мое условие.       В ее тоне есть подразумеваемая угроза, которая бесконечно развлекает Тома. Эта девчонка-подросток думает, что может навредить ему, и это смешно.       — Не скажу, — обещает он. — Я не пророню ни слова.       Джинни хмурится.       — Он носит кофты с длинными рукавами летом, — медленно говорит она. — У него всегда необъяснимые синяки. Говорит, что падает или натыкается на вещи, но Гарри не настолько неуклюж. Он лазает по деревьям и прекрасно бегает по лесам за периметром дистрикта. — Она резко вдыхает, ее светлое лицо искажается от гнева. — Если он и бывает ранен, то потому, что кто-то другой причиняет ему боль.       Том находит мгновение, чтобы собраться, подавить поток ярости, который врезается в него, как несколько тысяч разрядов молнии. Кто-то причиняет боль Гарри. Уже причинил ему боль.       — Его родственники делают это? — опасно спрашивает он.       Она кивает; ее губы сжаты так сильно, что едва не белеют.       — Спасибо, Джинни, за твою честность, — говорит Том напряженным голосом. — Будь уверена, я заставлю их заплатить за то, что они сделали.       Джинни изучает его лицо, ища следы лжи, но ее она там не найдет. Том полностью намерен разоблачить родственников Гарри перед широкой публикой. Их будут ненавидеть. Они не увидят ни единого цента из выигрыша Гарри.       Если Том добьется своего, они никогда больше не прикоснутся к его мальчику и не взглянут на него.

ОДИННАДЦАТЬ

      Далеко за полночь Гарри тихо входит в гостиную, обнимая себя худыми руками за плечи.       Том замечает его в отражении стеклянной стены — молодое лицо, измученное стрессом, неловкая поза. Кошмар, предполагает он, и хотя он испытывает сочувствие к своему бедному мальчику, он также знает, что сейчас самое время нанести удар.       Эмоциональный, уязвимый, открытый. Гарри нужно успокоение. Он с радостью проглотит любые крохи, которые даст ему Том.       Том планирует дать ему все.

ДВЕНАДЦАТЬ

      — Я могу помочь тебе, — шепчет Том. Он проводит рукой сквозь легкие, как перо, волосы мальчика, скребет ногтями чувствительную кожу головы. Это заземлит Гарри, унесет его прочь от всего, что тревожит и не дает спать ночами. — Отвлечь тебя.       Гарри моргает на него оленьими глазами; взгляд Тома падает на его приоткрытые губы. Сердце его колотится, выстукивая ритм мой мой мой. Он проводит по подбородку мальчика, по гладкой коже, обнаженной плоти его горла, которое Том хочет усыпать метками и синяками.       Гарри, о, его прекрасный мальчик, закрывает глаза и предлагает себя, как приз.       Том бросается вперед и сталкивает их рты вместе, намереваясь поглотить каждый звук удовольствия, который вырвется из идеальных пухлых губ его мальчика. Он едва не парит, прижимая мальчика к стеклянной стене, проводя руками по выступающим бедрам и хрупким конечностям.       В Капитолии нет места религии, но если бы ангелы были реальны, Гарри был бы одним из них. С его густыми, вьющимися волосами, его великолепной озорной улыбкой, и его костями, тонкими, как птичьи крылья. Больше всего — его глазами, того жуткого зеленого оттенка, который преследует Тома глубокими ночами.       — Скажи мне, чего ты хочешь, — требует Том, задыхаясь от желания и предвкушения; его напряженная грудь тяжело вздымается. — Кого ты хочешь. Что тебе нужно, милый?       — Все, — умоляет Гарри сорванным голосом, и все нечестивые мечты Тома сбываются разом, — все, пожалуйста. Ты мне нужен, Том, ты мне нужен...       Будь он слабее, моложе, его колени могли бы подкоситься от прилива чистой похоти.       Но Том лишь слегка впивается зубами в теплую плоть шеи мальчика и оставляет там свое обещание:       — Дорогой мой, я дам тебе все, что тебе нужно, и даже больше.

ТРИНАДЦАТЬ

      Том разбирает Гарри на части, кусочек за кусочком. Он понимает, что у них не будет много времени вместе, и оттого решает придерживаться своего решения сделать потенциально последние дни мальчика приятными. Кроме того, Гарри настолько великолепен, что дополнительное время, необходимое для правильной подготовки, только еще больше возбуждает Тома.       Гарри умоляет изысканно и трется задом о пальцы Тома с нетерпением, которое сломило бы святого. Том раскрывает Гарри, добавляя палец за пальцем, и, слегка потерянный в своем обожании, наслаждаясь каждым криком удовольствия, который дает ему Гарри.       Он осыпает Гарри похвалами и поцелуями, потому что больше всего он хочет, чтобы Гарри понравился их секс. Он не любил трахать кукол. Гарри будет жаждать его еще долго после того, как их ночь закончится, и он придет умолять Тома о большем.       Том прекращает трахать его своими пальцами прежде, чем Гарри успевает кончить, и подталкивает мальчика выше на кровать. Они ждали достаточно долго. Он ждал достаточно долго. Том сбрасывает одежду с эффективностью и нависает над обнаженным телом Гарри.       — Ну же, милый. Раскройся для меня.       Его мальчик моргает, кажется, ошарашенный, но тут же подчиняется. Он, вероятно, остро чувствует отсутствие пальцев Тома внутри себя.       Том утыкается носом в висок Гарри и трется головкой своего члена о растянутую дырку мальчика, чувствуя, как Гарри дрожит в предвкушении. Не о чем беспокоиться. Гарри скоро будет очень теплым и полным Тома.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

      Позже, когда собственные желания Тома удовлетворены, а его мальчик лежит без сознания и расслабленный в постели, оттраханный до изнеможения, Том перекатывается на спину и смотрит в потолок.       Рычание голодной твари в его груди не утихало с тех пор, как началось его соблазнение мальчика ранее этим вечером. Если уж о том и говорить, оно стало громче и настойчивее, грохоча о клетку ребер Тома, твердя снова и снова о том, что Гарри теперь его.       Гарри — все хорошее, сконцентрированное в одном восхитительном сосуде. Свирепый маленький лев, которого Том приручил и затащил в постель. Но Том — эгоистичный, жадный человек, и теперь, когда он попробовал Гарри, — золотые лучи солнечного света и нежное сердце, — он не хочет отпускать мальчика. Он не желает отдавать Гарри Играм.       Рядом с ним Гарри переворачивается, слепо ища Тома даже во сне. Том прижимает мальчика к боку и кладет руку на его спину, фиксируя его на месте. Гарри вздыхает и тут же успокаивается, лицом прижимаясь к плечу Тома.       Том закрывает глаза. Игра реальна. Теперь есть ставки. Он желает выживания Гарри, что означает, что он должен начать планировать это.

ПЯТНАДЦАТЬ

      Беллатрикс ловит его посреди его       утренней прогулки позора обратно в комнату. В ее глазах нет смеха, когда она останавливается как вкопанная в коридоре, чтобы посмотреть на него.       — Что, — начинает она без предисловий, — ты будешь делать, если он умрет?       Сердце Тома пропускает удар.       — Что ты имеешь в виду?       — Если мальчик умрет, — говорит она, ее выражение полностью серьезное, — что ты будешь делать?       Том смотрит на нее с каменным лицом.       — Он не умрет.       Беллатрикс плотнее запахивает ночной халат и качает головой.       — Знаешь, я тоже так говорила.

ШЕСТНАДЦАТЬ

      Гарри не умрет.       Том молча повторяет эту мантру весь остаток дня, желая, чтобы это было правдой, но слова Беллатрикс сидят в его животе, как атомная бомба.       Даже тренировка наедине с Гарри мало помогает облегчить его внутреннюю смуту. Его эмоции становятся неустойчивыми. Они начинают выплескиваться. Том заставляет Гарри тренироваться усерднее, двигаться быстрее, и в конце концов, неизбежно, его мальчик ломается.       — Я слабак, — глухо говорит Гарри, поднимаясь на ноги и уходя. Уходя, словно Том не потратил бесконечные часы, убеждая этого проклятого идиота остаться в живых. — Это бессмысленно. Я умру там, потому что я чертов слабак. Я добыча. Если ты так хочешь победить, лучше помоги Джинни.       Тому наплевать на Джинни, но что-то в выражении Гарри — злом, горьком, раненом — вызывает в нем реакцию.       Это не разумная реакция.       Том шагает вперед, толкает своего подопечного к стене и целует его, как чертов подросток, лишенный и капли самоконтроля.       Гарри бьет его. Пинает его и отталкивает. Том почти не останавливается, потому что какого черта он будет останавливаться, если Гарри не понимает, насколько он важен, насколько он важен, насколько все это важно, потому что если Гарри умрет, и это будет вина Тома, какого хрена он будет делать? Что, черт возьми, он будет делать?       Том не хочет останавливаться, но это Гарри, и именно поэтому он делает обратное. Он отстраняется.       — Ты не добыча, — выплевывает он, впервые за многие месяцы испытывая ярость столь оглушительно сильную, и все из-за этого глупого, упрямого мальчишки. — Ты не умрешь на арене, потому что я не позволю тебе, ясно?       Гарри качает головой, и Том хочет ударить его.       — Ты понимаешь? — повторяет Том, и он звучал бы почти истерично, если б только не ужасающее количество ярости, искажающее его голос. — Ты мальчик из Двенадцатого дистрикта. Сейчас у тебя нет навыков физического боя. Это самый важный навык, которому ты можешь научиться у меня. Не как улыбаться простодушно, не как блистать на интервью. Борьба — это то, как ты сможешь выжить, — рычит Том. — Ты не можешь позволить эмоциям взять верх над тобой.       Его руки сжимаются в кулаки на форме Гарри, и на мгновение он представляет, как швыряет мальчика обратно к стене и кричит на него, пока тот не сдастся и не согласится с каждым словом. Если потребуется, он причинит ему боль, пока не добьется правильной реакции. Причинит ему боль.       Том замирает. Его мысли беспорядочны. Он реагирует плохо. Потрясенный, Том опускает руки, они подергиваются от напряжения. Осторожно, дрожащими пальцами он разглаживает складки на рубашке Гарри и пытается успокоиться.       Злоба на мальчика ни к чему не приведет. Гарри не понимает, почему ему нужно жить. Его отсутствие самосохранения — продукт его окружения. Это не его вина.       Гарри смотрит на него в молчании долгое, долгое мгновение. Затем его выражение меняется. Его взгляд, кажется, смягчается, несмотря на предыдущее насилие Тома.       — Хорошо, — говорит Гарри. Он кладет руку на грудь Тома и кивает. — Хорошо.       Том все еще в замешательстве, но нежное прикосновение Гарри заманивает его, как мотылька к пламени; он тянется вперед и прижимается лбом ко лбу мальчика. Его хватка ослабевает, дыхание выравнивается. Руки Гарри поднимаются, чтобы обнять его, и он наконец, наконец расслабляется.       Несколько минут спустя он отпускает.       — Хорошо, — рассеянно говорит Том, моргая, стараясь побороть головокружение. — Давай сделаем перерыв, — добавляет он, потому что не думает, что сможет справиться со спаррингом с Гарри снова так скоро. — Мы переключимся на что-то другое и вернемся к боевой тактике позже.       Той ночью Том наклоняется к уху Гарри и велит ему оставить дверь незапертой.       После того как все остальные легли спать, Том входит в комнату мальчика и заявляет права на него во второй раз, трахает так грубо, что он точно будет чувствовать фантомные ощущения днями позже.       Потому что если сперва Том приучил своего мальчика к удовольствию, наполнил его членом и кормил с ложечки похвалой, то теперь Том приучает его и к боли, к лезвию ножа, к хватке руки Тома, тугой, как петля на шее.       Гарри доверяет ему настолько, что это опьяняет. Он позволил бы Тому сделать с его телом все, что угодно. Но что Том действительно смакует — так это прекрасное лицо мальчика, щеки, покрасневшие и блестящие от слез, которые Том голодно сцеловывает, пробуя соль и кожу.       Гарри будет трудно сидеть утром. Том даст ему мазь, чтобы успокоить раздражение, но только после того, как увидит, как его дорогой мальчик потеет во время утренней еды, краснея от каждого движения его больной задницы на холодном металлическом обеденном стуле.       Беллатрикс закатит на него глаза, но Том никогда не заботился о том, что она думает, и не собирается начинать. А девочка, что ж… лучше пусть выбросит любые романтические идеи из головы сейчас, а не позже.       Прежде чем Том уходит на ночь, он целует плечо Гарри, — нежный жест прощания, предложенный без скрытого мотива. Гарри теперь его. Все, что Том делает с этого момента, — потому что он хочет. Он хочет.       Том возвращается в свою комнату и падает на кровать, закрывая лицо руками. Он пытается уснуть, но когда закрывает глаза, то видит Гарри. Одного лишь Гарри. Его совершенный, прекрасный мальчик. Том хочет держать его рядом вечность.       Он знает, что позволяет эмоциям взять над собой верх. Он впускает Гарри в свой разум и свое сердце. Проблема в том, что он просто не может заставить себя беспокоиться об этом.

СЕМНАДЦАТЬ

      Гарри получает восьмерку. Это солидная оценка, но не выдающаяся. Том корректирует свои планы с учетом этого изменения и уверяет себя, что этого будет достаточно.       Одиннадцать баллов Джинни, однако, становятся неожиданностью. Том гадает, что же она сделала, но размышлять приходится недолго, потому что позже тем же днем Беллатрикс рассказывает ему всю историю.       Акт неповиновения, выстрел, направленный прямо в самих Создателей Игр. Том жалеет, что не видел этого собственными глазами. Барти, должно быть, был в восторге. У него всегда была слабость к умненьким.       — Такой трибут, как она, появляется не каждый день, — беспечно замечает Беллатрикс, разглядывая свои вишнево-красные ногти. — Но, полагаю, для тебя это не имеет значения.       — Мы будем делать ставку на мальчика.       Гарри — его выбор, и сейчас уже не свернуть с этого пути.       Беллатрикс опускает руку и смотрит на него.       — Тебе повезло, знаешь ли, — тихо говорит она, и на ее лице появляется сочувствующее выражение, — потому что мне кажется, маленькая Джинни сказала бы тебе сделать то же самое.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

      Той ночью Том проводит двумя пальцами по мягким губам Гарри, раз за разом вгоняя свой член в тугую, жарку дырку своего мальчика. Гарри улыбается, едва не сияет от пьяной эйфории, неуверенно поддаваясь бедрами навстречу, и образ его, сам его вид, смягчает штормовые порывы темнейших желаний Тома.       В нем живет лихорадочная, ноющая жажда увидеть Гарри связанным, с кляпом во рту, оттраханным до исступления, — он хочет заставить Гарри рыдать, умолять остановиться. Но Гарри настолько охотно делает все, чего Том только ни пожелает, что этот порыв затихает без всякой борьбы. Наивысшее наслаждение — принять то, что дается добровольно, а то, чего Гарри хочет так явно — это принадлежать Тому.       Том будет владеть им. Его мальчик заслуживает того, чтобы им владели, чтобы его оберегали и баловали. Когда Игры закончатся Том оденет на него ошейник, разместив доказательства своих прав на него прямо этой красивой шее. Возможно, он подберет что-то с изумрудами, чтобы подчеркнуть эти сверкающие глаза.       Но пока ему достаточно много, не менее изысканного дара — Гарри сотрясает долгим, иссушающим оргазмом.       — Вот так, любимый, вот так.. — стонет Том, запрокидывая голову, пока сладкие вздохи Гарри звучат мелодичной симфонией в его ушах, а их тела трутся друг о друга.       Гарри вздрагивает; его глаза затуманены безумным экстазом, и он раздвигает ноги еще шире, словно пытаясь принять Тома глубже в свое тело. Его мальчик так предан, так жаждет угодить; он пристрастился к ощущениям, которые может дать лишь Том. Том сжимает прекрасное горло своего мальчика и представляет, как держит его в таком состоянии — отчаянно жаждущим глотка воздуха, скулящим на его члене.       Одна лишь эта мысль сбрасывает его с края; Том изливается внутрь с несколькими грубыми, небрежными толчками, и его жесткая хватка ослабевает достаточно, чтобы Гарри судорожно вдохнул воздух. Том издает стон, — хриплый, полузадушенный звук, — и обжигающий послеоргазменный жар пылает в теле, подобно лесному пожару.       Гарри извивается под ним, когда Том наполняет его своей спермой. Он пытается простонать имя Тома, но слово смешивается с нечленораздельным всхлипом, пока нижняя часть его тела трясется, а дрожащие руки упираются в вздымающуюся грудь Тома. Том остается внутри него; слабые выбросы спермы исходят из его мягкого члена при каждом невольном движении бедер Гарри.       Затем Гарри слабо шевелится, и его мотает — он явно пытается сохранить вертикальное положение, но выходит плохо. Том переворачивает их, зажимая запястья мальчика под изголовьем. Он мог бы подождать немного и трахнуть своего мальчика снова. Гарри был бы так красив, заливаясь слезами, пока Том массировал бы его простату и довел до мучительного пика еще одного оргазма лишь пальцами.       Том позволяет своему члену выскользнуть и проводит рукой по щеке мальчика. Голова его Гарри бессильно откидывается на подушки; мышцы лица расслаблены и податливы, восхитительные багровые губы буквально умоляют, чтобы их укусили. Если бы они повторили, Гарри не стал бы жаловаться. Он рыдал бы от переполняющих чувств, но не попросил бы Тома остановиться, Его мальчик так хорош, так совершенен — и Том позаботился, чтобы уверить его в этом, — но есть предел тому, что он может вынести, прежде чем его переполнят ощущения.       Из любопытства Том протягивает руку между ними, чтобы прикоснуться к мягкому члену мальчика. Он чувствует, как Гарри напрягается и мелко дрожит. Низкий стон нарастает в глубине его горла. Том проводит по его раз, другой, и Гарри громко всхлипывает в ответ.       — Ты мог бы кончить еще раз, — говорит Том низким, хриплым голосом. — Не так ли?       Гарри оглушенно моргает, его губы приоткрываются, обнажая розовый язычок. Его дыхание ужасно громко, — легкие работают, чтобы справиться со сладкой болью от руки Тома, ласкающей его сверхчувствительный член.       — Слишком, — наконец хрипит его мальчик; его слова едва слышны.       Том замирает.       — Ты хочешь, чтобы я остановился?       Гарри снова моргает, еще медленнее, чем прежде. Его нижняя губа дрожит, пока Том наблюдает, очарованный каждой малейшей сменой эмоции на лице своего мальчика.       — Н-нет, — выдыхает Гарри, жертвуя собой и идя у него на поводу даже в этом.       Том отпускает его. Освобождает запястья и член мальчика. Гарри издает удовлетворяющий рыдающий полувздох-полувсхлип облегчения и позволяет глазам закрыться. Зачарованный, Том переключает внимание на другое, и проводит руками по рукам и торсу Гарри. Собственническая часть его одобрительно мурлычет, когда его мальчик покоряется и расслабляется в ответ на его действия.       — Хороший мальчик, — нежно шепчет Том, надавливая на плоть и кости, твердо ощупывая тело мальчика руками, — мой львенок.       Постепенно его прикосновения становятся мягче, нежнее. Он прижимает Гарри к себе, вдыхает запах его вспотевшей кожи, прижимается носом к лебединому изгибу шеи. Хотя Том никогда не назовет то, чем они занимаются, «занятием любовью», время, проведенное с Гарри, — возможно, самое близкое к этому понятию, что у него когда-либо будет.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

      Лицо Джинни Уизли заполняет все экраны в комнате, когда она произносит: «Победа не поможет, потому что он — тот, с кем я сюда пришла», — и Том хочет, чтобы она умерла.       — Все ради Игр, — вполголоса бормочет Беллатрикс, не глядя на него. — Успокойся.       Он не успокоится, потому что заявление Джинни выходит за рамки игры. Неугасимая любовь, которую она провозгласила, невыносимо реальна.       Но как же толпа это смакует, оживленно перешептываясь о юной любви и подростковой драме. Том жаждет смерти и для них всех, но легче представить себе труп этой девочки, чем целое кладбище, заваленное тупицами из Капитолия.       Когда Джинни наконец выходит за кулисы, ее платье тлеет, испуская тонкие струйки дыма, не оставляющие следов на безупречных складках юбки. Если бы только пламя было настоящим, ах, если бы ее бледная плоть обгорела, почернела и стекала, пока она кричала…       — Хорошее шоу, — говорит Гарри, полный вымученной беззаботности, и какая-то далекая, чужая часть Тома расстроена этим. Он расстроен тем, что Гарри расстроен.       — Хорошее шоу, — эхом отзывается Джинни, глядя только на мальчика, даже когда Беллатрикс стремительно вмешивается, чтобы отвлечь их.       Том хочет ее смерти, да, но видеть ее такой подавленной… не вызывает ни малейшего ощущения триумфа. Эта победа не кажется победой.       Прямо через плечо девочки Гарри ловит его взгляд. Ищет успокоения? Ищет признаки ревности?       Ревности нет, понимает Том. Девочка больше не имеет значения.       Завтра Гарри будет на арене, где Том не сможет его защитить. Его работа как ментора мальчика официально окончена. Все, что теперь может сделать Том — подарить ему надежду.

ДВАДЦАТЬ

      Гарри умоляет той ночью, как самая сладкая шлюшка. Он облизывает губы, выгибает бедра и подстрекает Тома — разрушить — использовать его всеми худшими способами. Это сводит с ума. Том больше всего на свете хочет исполнить отчаянное желание Гарри и превратить своего идеального мальчика в кричащий, рыдающий комок нервов, но не может. Он знает, что не должен.       Так что Том заботится о своем маленьком львенке другими способами: он трахает его с той нежной, благоговейной бережностью, что предназначена для возлюбленных. Он раз за разом задевает простату мальчика, разжигает пламя удовольствия, пока Гарри не кончает, выгибаясь дугой и изливаясь на них обоих.       После этого Тому становится еще тяжелее сдерживать свои порывы, но он сохраняет ровный ритм, пока его прекрасный мальчик принимает его, и его задница сжимается вокруг пульсирующего члена Тома.       Гарри снова и снова хнычет, почти лихорадочно вцепляясь в Тома, словно боится, что тот отстранится и уйдет, оставит его. Том наваливается сверху, придавливая тело мальчика своим более крупным. Гарри должен знать, что он желанен, что у него есть причина остаться в живых. Все, что Том сейчас скажет, должно убедить его мальчика, что он важен. Что его любят.       — Ты такой хороший, — тяжело дыша, произносит Том, почти не осознавая слов, — такой хороший для меня, мой милый, мой великолепный мальчик…       Том прижимается носом к мягкой щеке Гарри, и сердце бешено колотится в груди, когда он кончает, толкаясь так глубоко, как только может. Когда он делает последний толчок, то чувствует, как его мальчик в ответ сжимается, будто намеренный выжать из его члена все до капли.       Когда Том выскальзывает из тела своего мальчика, щека Гарри удобно устраивается в ложбинке между шеей и ключицей Тома, и его тихое дыхание успокаивает горячую кожу. Том слушает этот звук какое-то время и чувствует тревожный прилив нежности. Гарри идеален. Том не может представить, что потеряет его.       После того как Гарри засыпает, Том зарывается лицом в его мягкие, потные волосы и молится богам, в которых никогда не верил, чтобы Гарри выжил.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

      Когда Том предлагает свое кольцо в качестве талисмана для арены, Гарри надевает его, не задавая вопросов, несмотря на то что оно не из его дистрикта.       — Оно твое, — яростно говорит Гарри. — Конечно, я надену его.       Это не тот дорогой, усыпанный изумрудами ошейник, который Том изначально представлял для своего мальчика. Но каким-то образом это лучше.

ДВАДЦАТЬ ДВА

      Когда Гарри бросается стремглав к связке ножей вместо того, чтобы бежать от хаоса, как Том ему прямо приказал, Том решает, что живьем сдерет с мальчика кожу.       Даже когда Гарри благополучно добирается до леса и увеличивает дистанцию между собой и остальными трибутами, Том не может расслабиться. Если Гарри готов ослушаться его приказа в первую же чертову секунду Игр, то что еще он вытворит дальше?       Перед Томом и так вырисовывается внушительный объем работ, а его упрямый мальчик, кажется, намерен сделать эту работу как можно сложнее. Придется разрабатывать запасные планы. Чтобы Гарри вышел победителем в нынешних Голодных играх, потребуется задействовать каждую крупицу его собственной хитрости.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

      Каждый день Том встает и приводит себя в порядок. Облачается в лучшие одежды, укладывает волосы безупречно. Он флиртует и очаровывает с изяществом. Внимательно следит за цифрами.       Беллатрикс смотрит Игры, пока он занят, или в те редкие часы, когда он спит. Он посетил десятки вечеринок, или, быть может, сотню — их было столько, что большинство он уже напрочь позабыл. Посещение этих бессмысленных мероприятий — мука, но это рутинное раздражение, с которым он может справиться. Важна лишь та внушительная сумма, что лежит на их счете трибутов.       Первая стычка Гарри с профи едва не останавливает его сердце. Будь Том на той арене, будь у него возможность добраться до этих тупых выскочек, угрожающих его мальчику…       Ярость и ужас сталкиваются в нем, — смертельная смесь, которую он должен игнорировать, потому что эти эмоции хуже бесполезности. Они отвлекают его и никак не помогают сохранить Гарри в безопасности. Единственное, что спасает жизнь Гарри — способность Тома сохранять хладнокровие и вытягивать средства из самых богатых граждан Капитолия. У него достаточно материала для шантажа, и сейчас самое время разыграть некоторые из этих карт.       Новости о безжалостной кампании Тома по наполнению казны его трибутов распространяются. Люди начинают просить о том, что Том не готов дать. Том Риддл продает свое время тому, кто больше заплатит, — говорят они. Но у Тома есть свои пределы. Есть вещи, которые он не сделает; есть обещания, данные самому себе, которые он не нарушит никогда. Если он уступит в одном, то уступит во всем. Он скорее опустошит все свои счета, финансируемые Капитолием, чем позволит кому-либо затащить себя в постель за пачку денег.       Когда Гарри ранен, Том посылает ему лекарство, чтобы предотвратить заражение. Когда начинается дождь, Том посылает ему пустую бутылку для сбора воды.       Дни тянутся, а Гарри остается в живых. Осколки ясного рассудка Тома держатся на тончайшей паутинке и сам он маскирует глубокие синяки под глазами лучшим тональным кремом, какой только можно купить за деньги.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

      Когда Джинни объединяет силы со светловолосой девочкой из Десятого дистрикта, Том принимает, что должен изменить курс. Все привыкли к тому, что дети из Двенадцатого гибнут на Голодных играх. Это заставляет их осторожничать со своей поддержкой, как бы Том ни был убедителен.       Но если ему удастся воссоединить двух несчастных влюбленных из Двенадцатого дистрикта, у людей появится причина болеть за них. Средства хлынут рекой, и у него будет достаточно, чтобы послать своему мальчику дар — что-то, что придаст ему сил для решительного удара.       Беллатрикс связывается с менторами Десятого дистрикта — парой прошлых Победителей из Третьего, которые более чем готовы объединить усилия, чтобы защитить своего оставшегося трибута. Похоже, не одна Джинни питает нежность к Луне Лавгуд.       Тем временем Том обращается к своему старому другу Барти.       — Ты просишь меня рискнуть, — говорит Барти, звуча, впрочем, заинтересованно. — Как на тебя не похоже, Том. Я могу лишь догадываться, что ты с этого получишь.       — Мой первый год в роли ментора завершится трибутом-победителем, — легко отвечает Том. — А для тебя — наивысшие рейтинги со времен шестьдесят седьмых Игр. — Он склоняет голову набок. — Дай зрителям то, за что можно болеть, помимо смерти и разрушения, и они толпами повалят к тебе.       Барти приподнимает бровь.       — Глоток юной любви?       Том улыбается без всяких эмоций.       — Разве не этого все хотят? Любви?       — Должен повторить: как на тебя не похоже, Том. До этого момента я бы подумал, что слово «любовь» исчезло из твоего лексикона в ту же секунду, как ты его выучил.       — Уморительно, — безжизненно говорит Том. — Договорились?       Барти задумчиво постукивает пальцами по бедру.       — Мальчик отвечает ей взаимностью?       Том говорит ровным тоном:       — Он готов умереть за нее.       Это досадная правда. Тем не менее Том уверен, что его мальчик знает, как играть в эту игру. Когда Гарри воссоединится с Джинни, он хотя бы изобразит романтику ради нее.       Барти долгим моментом изучает его лицо.       — Что ж, ладно, — говорит он. — Все равно для рейтингов будет лучше, если девочка останется в живых. Людям она нравится.       Том сдерживает желание скривиться. Если людям она так нравится, пусть уж будут так добры сохранить в живых мальчика, которого она любит, после ее смерти.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

      Барти посылает огненные шары за девочками. Том бесстрастно наблюдает, как они несутся сквозь лес, визжа во все горло, направляясь прямо к пещере, где сейчас прячется Гарри.       Гарри не разочаровывает — он слышит их крики и выходит помочь. Не все еще рыцари на белых конях, — когда дело касается мальчика Тома, — мертвы. Гарри целует Джинни в знак приветствия, и момент отвратительно сладок. Затем он дает девочкам свое лекарство, чтобы залечить их раны.       Возможно, это и к лучшему, потому что Том не собирается отправлять им новое лекарство, если уж Гарри в нем не нуждается. Девочка из Десятого — слабый боец, но Джинни понадобятся силы, если она собирается хоть какую поддержку Гарри оказать.       После поцелуя деньги начинают литься рекой, так быстро, что Тому нужна помощь Беллатрикс в управлении пожертвованиями. Люди Капитолия не могут вынести и мысли о том, что двое трибутов умрут, когда их роман только начался.       Том выбирает подарки для Гарри. Две бутылки спортивного напитка с электролитами и большая буханка фирменного хлеба Двенадцатого дистрикта.       Еще два трибута должны умереть, прежде чем Амбридж отправится в интервью-тур к друзьям и семьям оставшихся восьми. Том расставит все свои фигуры на места, когда это произойдет.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

      Луна умирает. Десятый дистрикт бросает оставшиеся средства Двенадцатому в знак поддержки трогательной дружбы Джинни с девочкой. Это приличная сумма, которую Том планирует потратить вскоре, прежде чем цены на подарки поднимутся слишком высоко.       Том уже в Двенадцатом, когда прибывает Амбридж. Он подготовил всю семью Уизли к интервью. Однако младший сын, Рон, требует особого инструктажа. Амбридж будет допрашивать его больше всех из-за его близких связей с обоими трибутами.       — Ты должен говорить все, что нужно, чтобы убедить нацию, что они безумно влюблены, — говорит ему Том. — Если хочешь, чтобы они остались в живых, ты будешь лгать.       Рыжеволосый мальчик сглатывает. Он высокий и долговязый, моложе, чем выглядит.       — Это была их идея? — спрашивает он.       — Это была идея твоей сестры, — говорит Том, что максимально близко к правде, и это большее, на что он способен.       — Я могу попробовать, — говорит мальчик Уизли после паузы. Затем он выпрямляет плечи, а голос обретает уверенность, когда он добавляет: — Я сделаю все возможное.       — Отлично. Я верю, что ты справишься. — Том кивает и кладет руку на плечо мальчика. — Это поможет твоему другу и твоей сестре выжить.       Рон кивает, и его челюсть твердеет с решимостью.       — Я могу еще хоть чем-нибудь помочь? Может, есть что-то еще, что мне следует сказать?       Том полагает, что должен радоваться, что у его мальчика такой преданный друг.       — Расскажи Амбридж о том, как с ним обращаются его родственники.       Как и следовало ожидать, Рон бледнеет, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег.       — Дурсли?       — Их нужно показать теми монстрами, которыми они являются. Я велел твоим родителям сделать то же самое, но у них мало что есть для свидетельства... — Том позволяет своему голосу затихнуть, давая мальчику Уизли соединить точки. Как лучший друг Гарри, мальчик знает детали, которых не знает остальной дистрикт.       — Гарри никогда не позволял нам поднимать шум, — говорит Рон. Он смотрит вниз на свои руки, затем поднимает взгляд на Тома. — Он всегда говорил, что все в порядке и что лучше ничего не делать.       — Гарри сейчас на арене, — резко говорит Том, — борется за свою жизнь.       Рон молчит. Том собирается отчитать его за это, но именно в этот момент Рон выдыхает, и тихим, дрожащим голосом, заканчивает:       — Скажите ей посмотреть под лестницей. Когда она пойдет говорить с ними. Скажите ей проверить под лестницей.       — Лестница, — повторяет Том отстраненно.       Глаза Рона полны вины.       — Они запихивали его туда — даже не в наказание, просто… они оставляли его... Ужасный образ его мальчика в тесном, пыльном чулане возникает в голове Тома. Его драгоценный мальчик, с которым обращались, как с каким-то грязным, мерзким существом. Том холодеет. Его ногти впиваются в плоть ладоней, прорезая кожу и оставляя красные полумесяцы, разжигая боль, — ее он не чувствует, все его тело онемело, каждая мышца застыла. — Продолжай, — требует Том низким, яростным голосом. — Что еще? — Он жил там, — испуганно говорит Рон, отшатываясь назад. — Долгое время. Гарри говорит, они переселили его, только когда соседка зашла без предупреждения. Они не могли позволить людям узнать.       — Я убью их, — рычит Том не задумываясь, потому что мир теперь залит глубоким, кровавым красным, и он едва может дышать от ярости, сдавливающей грудь. — Я, блядь, убью их.       Рот мальчика Уизли распахивается.       Том отталкивается от стола; ножки стула болезненно скребут по полу.       — Помни, что ты должен сказать, — рявкает он, голосом густым от бешенства, ткнув пальцем в направлении Рона. — Я займусь остальным.       Рон быстро дергает головой вверх и вниз.       — Да, сэр. Я все сделаю.       — И не говори ни слова об этом разговоре никому, — добавляет Том. Он не думает, что мальчик расскажет, и этот разговор никогда не послужит доказательством вины в любом случае, но лучше иметь обещание.       — Не скажу, клянусь.       Том покидает комнату и хлопает дверью достаточно сильно, чтобы сотрясти каркас всего ветхого дома.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

      Интервью в Двенадцатом дистрикте имеют необычайный успех у публики. Амбридж наслаждается «разоблачением» Дурслей как беспощадных мучителей, пока граждане Капитолия кричат, требуя их крови.       Том платит непомерную цену за две бутылки воды и отправляет их на арену сразу же. Озеро осушено под руководством Барти; пока у Гарри и Джинни есть вода, они воздержатся от поисков ее на периметре арены, где находится худшая из опасностей.       Оставшиеся трибуты из Пятого и Одиннадцатого умирают следующими. Мальчик из Пятого становится жертвой мальчика из Первого. Девочка из Одиннадцатого умирает, пытаясь достать воду из одной из ловушек Распорядителей игр. Том вычеркивает их имена из своего списка.       Осталось четыре трибута.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

      Злосчастные влюбленные из Двенадцатого отправляются охотиться за едой. Мальчик из Четвертого находит их, и начинается погоня, погоня, которая заканчивается ножом Гарри в его груди и стрелой Джинни в его шее.       Гарри закрывает безжизненные глаза мальчика после того, как раздается выстрел пушки. Он добр даже к тем, кто с радостью убил бы его.       Остается три трибута.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

      Джинни Уизли падает с вершины Рога Изобилия, как марионетка с перерезанными нитками, утаскивая с собой мальчика из Первого.       После этого остается лишь один кошмарный вопрос: кто умрет первым.       Том смотрит, охваченный паникой, как его мальчик пытается доползти до края Рога Изобилия. Гарри теряет сознание от потери крови, прежде чем заходит слишком далеко, что не менее тревожно, но если он переживет двоих внизу, врачи смогут спасти его ногу. Если он только продержится еще чуть-чуть.       Пушка звучит, когда умирает Джинни.       Два трибута…       Пушка гремит, когда умирает Кормак.       Один…       Летающие машины спускаются на арену, видеопоток обрывается, когда лицо Гарри проецируется на видеоэкранах по всей великой нации Панема.

ТРИДЦАТЬ

      — Я рад представить Победителя семьдесят пятых Голодных игр, Гарри Поттера из Двенадцатого дистрикта!

ТРИДЦАТЬ ОДИН

      Гарри немедленно отправляют на операцию из-за его травм. Том следит за операцией и подробно беседует с хирургом после. Нога Гарри заживет без проблем, но его запястье, вероятно, никогда не будет прежним, особенно учитывая, что это его второй серьезный перелом. Правильное восстановление займет месяцы, даже под руководством лучших врачей Капитолия.       После процедуры Гарри приходится дважды накачивать седативным. Его истерические, мучительные крики ужасают. Звуки такие, словно он умирает. Беллатрикс спрашивает, хочет ли он уйти, но Том качает головой и остается. Он должен остаться. Он должен это Гарри.       Во сне Гарри выглядит младше своих лет, хотя, казалось бы, куда уж. Трубки исходят из его руки, а больничная рубашка висит на его худом теле мешком. Его нога надежно обмотана толстыми белыми бинтами, запястье заключено в мягкую шину, которая выровняет его кости и поможет облегчить боль. Главный источник успокоения Тома — мягкое вздымание груди мальчика и ровный ритм линии на мониторе сердца.       — Ты счастлив? — тихо спрашивает его Беллатрикс. Ее лицо очищено от макияжа, а дикие волосы собраны в небрежный пучок.       Том не спал три дня, и он чувствует каждую проходящую секунду, как тяжелый железный грузик, давящий череп, но ему нужно знать, что с Гарри все в порядке.       — Он жив, — сухо говорит Том. Это единственное, что имеет значение.       — Он жив, — эхом повторяет Беллатрикс. Она кладет голову на его плечо, и они просто ждут, когда Гарри проснется.       Несколько часов спустя врачи осматривают Гарри и переводят его в более комфортную палату. Беллатрикс уходит разбираться с деталями финального интервью Гарри, пока Том сидит у кровати, то проваливаясь в сон, то выныривая из него.       Писклявый звук монитора вырывает его в реальность. Том открывает глаза как раз в тот момент, когда Гарри начинает шевелиться. Облегчение волной окатывает его впервые за многие недели. Гарри жив.       Зеленые глаза моргают несколько раз, прежде чем фиксируются прямо на Томе.       — Ты жив, — тихо говорит Том, подаваясь вперед, чтобы взять неповрежденную руку Гарри в свою. Вид Гарри, бодрствующего и двигающегося, изгоняет остатки его беспокойства так, как не мог его спокойно спящий образ. — Они потребуют финальное интервью, прежде чем отпустить тебя домой, — добавляет Том через мгновение, потому что Капитолий не ждет никого. Для Капитолия свежеиспеченный Победитель — причина для праздника, а не траура.       — Разве я не... разве я не могу поехать с тобой?       Незнакомая боль сжимает сердце Тома. Он хотел бы сказать своему мальчику «да» и пообещать, что все ужасы закончились.       Он не может. Все, что он может предложить, — это утешение, а утешения недостаточно.       — Конечно. Конечно, — успокаивающе говорит Том. — Скоро, обещаю. Но не сейчас, дорогой мой. Они захотят показать твое возвращение домой по телевидению.       Гарри срывается в приступ паники; его широко распахнутые, темные от страха глаза умоляют Тома забрать его, увести в безопасное место. Но настоящей безопасности нигде нет. Игры далеки от завершения, и Гарри будет носить титул Победителя, как клеймо для скотины, всю оставшуюся жизнь. Том должен продолжать защищать его.       — Прости, — бормочет Том, потому что это он обрек Гарри на все это; на то, чтобы остаться в живых, остаться рядом с ним, — прости, дорогой. — Том осторожно притягивает мальчика в свои объятия и позволяет Гарри рыдать в его плечо.       Он понимает, что эмоциональный ущерб от того, что он наблюдал смерть девочки, непомерен. Гарри никогда не простит себе, что не смог спасти ее, так же как Том никогда не простил бы себе, если бы не смог спасти Гарри.       — Но победитель мог быть только один, — шепчет Том, вдыхая знакомое тепло своего мальчика, — и это должен был быть ты.       В конце концов, Том Риддл всегда получает то, что хочет.       — Это должен был быть ты, — повторяет он отрешенно, пока Гарри плачет, и плачет, и плачет.       Это то, чего он хотел.       Ведь так?

ТРИДЦАТЬ ДВА

      Финальное интервью Гарри болезненно, но Банкет Победы хуже.       Гарри держится рядом с Томом и Беллатрикс весь вечер, но даже их присутствие не может избавить его от обязанности взаимодействовать с щедрыми донорами, которые заплатили за то, чтобы он сохранил свою жизнь. Его жизнь, измеренная в долларах. Его жизнь, измеренная в крови убитых трибутов.       Том помогает ему избежать столько разговоров, сколько может. Он и Беллатрикс отвечают за Гарри, когда это возможно. Том держит неповрежденную руку Гарри, пока Беллатрикс кладет руку на плечи мальчика.       Гарри слоняется с ними, молчаливый, с мертвыми глазами. Когда люди выражают соболезнования по поводу Джинни, Гарри сжимает руку Тома достаточно сильно, чтобы оставить синяки, но он не плачет. Он силен; он умеет выживать. Он не плачет там, где незнакомцы могут увидеть его.       Когда вечер подходит к концу, Том оставляет своего мальчика с Беллатрикс, чтобы поговорить с президентом Гриндевальдом.       Президент Панема производит прекрасное впечатление в своем безупречно сидящем сливовом костюме, с приколотой к лацкану белоснежной розой. Том говорил с этим человеком меньше раз, чем может сосчитать на одной руке, но при каждом разе его переполняли дурные предчувствия. Президент Гриндевальд обладает большей властью, чем все свиньи Капитолия вместе взятые, и он, не колеблясь, использует ее для собственного развлечения.       — Полагаю, тебя можно поздравить, — говорит Гриндевальд в качестве приветствия. — Первый ментор в истории Игр, который выпустил Победителя в свой первый год. Весьма впечатляющее достижение. Но опять же, мы привыкли ожидать от тебя великих деяний, Том.       — Спасибо. — Том вежливо улыбается в ответ. — Я польщен, что вы обо мне столь высокого мнения.       — Но ты пришел не слушать сантименты старика, конечно. — Гриндевальд смеется. — Что я могу для тебя сделать?       — Есть одна мелочь, которую вы могли бы сделать для меня, — осторожно говорит Том. Он позволяет своему взгляду скользнуть туда, где стоит Гарри рядом с Беллатрикс.       — Мальчик?       — Врачи обеспокоены его психическим благополучием. Они считают, что он подвержен риску самоповреждения.       Гриндевальд остается невозмутимым:       — Большинство Победителей таковы.       — Он представляет более высокий риск, чем обычно, — говорит Том, стремясь звучать максимально клинически. — Он чувствует огромную вину за смерть девочки.       — Ах, девочка. — Гриндевальд склоняет голову, размышляя. Затем он говорит: — Прогуляйся со мной, Том. Немного свежего воздуха может пойти нам обоим на пользу.       Том колеблется. Ему не нравится мысль оставить Гарри, пусть даже и с Беллатрикс, которая способна позаботиться о нем.       — Это не займет много времени. — Холодные серые глаза мужчины вспыхивают весельем. — Если, конечно, риск для мальчика не еще ужаснее, чем ты утверждаешь.       Холодная волна страха спускается по позвоночнику Тома. Он, должно быть, как-то раскрыл свои карты. Гриндевальд знает. Он знает, что у Тома появилась новая слабость по имени Гарри Поттер.       Гриндевальд кивает на дверь.       — Пойдем?       У Тома нет выбора. Гарри — его слабое место. Он идет.

ТРИДЦАТЬ ТРИ

      На следующее утро Том встает рано, оставляя своего мальчика надежно укутанным под несколькими одеялами. Он находит Беллатрикс на кухне, разливающую две дымящиеся чашки кофе.       — Как прошло? — спрашивает она.       — Он спал урывками, не больше часа за раз, — устало говорит Том. Каждый раненый крик его мальчика — нож в живот. Ему придется позаботиться о получении снотворного в качестве временного решения проблемы кошмаров.       Губы Беллатрикс сжимаются. Она тянется за ложкой и размешивает сахар и сливки в каждой чашке.       — А с Гриндевальдом?       — У нас есть разрешение остаться с ним до Тура Победы.       Она поднимает брови.       — И кого тебе пришлось убить, чтобы заполучить это?       — Никого. — Он смотрит на нее, передавая слова, которые не может сказать, силой своего взгляда.       Беллатрикс хмурится.       — Понятно, — говорит она, подвигая одну из чашек в его направлении.       Они не могут обсуждать это здесь, под глазами и ушами Капитолия. Все дела подождут, пока они не обустроятся в Двенадцатом дистрикте.       Том осушает чашку кофе за несколько минут, игнорируя обжигающий жар, и направляется обратно в спальню проверить своего мальчика. Он не солгал Гриндевальду. Гарри, возможно, пережил Игры, но битва за то, чтобы сохранить ему жизнь, продолжается.

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

      — Том? Том, куда ты уходишь? — сонный голос Гарри зовет в темноту. Он пытается встать, но его истощенное тело слишком не скоординировано, чтобы совершить такой подвиг.       — Никуда, — мягко говорит Том, садясь на кровать. — Просто попить воды. — Он кладет руку на грудь Гарри, подталкивая его назад. — Возвращайся ко сну, любовь моя.       — Не уходи, — бормочет Гарри. Его неповрежденная рука мечется, слепо ища, пока ему не удается ухватиться за запястье Тома. — Не уходи.       — Не уйду, — обещает Том. Он целует Гарри в лоб. — Расслабься. Я буду здесь, когда ты проснешься.       Гарри не расслабляется, но ложится в постель и закутывается в одеяло.       Час спустя Гарри проснется от еще одного ужасного кошмара. Том будет рядом с ним, когда это произойдет.

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

      В поезде тихо. Беллатрикс проверила купе на жучки, но Том не доверяет никакому устройству, принадлежащему Капитолию. Он почувствует себя спокойнее только когда они прибудут к месту назначения.       Гарри сидит, сложив руки на коленях, и прислонившись к боку Тома. Его глаза закрыты, но едва заметная линия между бровей выдает его состояние бодрствования.       Том позволяет своим плечам расслабиться и крепче обнимает мальчика за талию. Он вычерчивает узоры на предплечье Гарри кончиком пальца. Гарри любит его. Гарри любит его, но он понятия не имеет, какова цена любви.       Президент Гриндевальд угрожает Победителям, и продает их тела тому, кто больше заплатит. Он убивает друзей и семьи тех, кто отказывается подчиниться. Конечно, угрозы друзьям Гарри обеспечат его послушание, но это не самое страшное.       Если Гарри сделает все что угодно, чтобы спасти людей, которых любит, то, безусловно, Том сделает все что угодно, чтобы остановить его.       Потому что Том был слишком умен слишком долго. Он был неприкасаем, но эти времена прошли. Гриндевальд хочет его тело в качестве приза Капитолия, а его таланты — эксплуатировать для повестки Капитолия. Гриндевальд хочет сломить его, и наказание Гарри сработает, потому что Том заботится о нем.       Он заботится. Он не любит. Такое чувство остается невозможным. Все же часть его принадлежит Гарри. Части его сердца и души были безвозвратно отделены и переданы в добродетельные, преданные руки мальчика.       Гарри зарывается лицом в грудь Тома, и слабыми пальцами впивается в тяжелую ткань хлопковой рубашки Тома. Он в животном ужасе с тех пор, как покинул арену, и вместе с тем полон упрямой решимости не показывать этого; но Джинни Уизли отдала свою жизнь, чтобы спасти его, и теперь он должен вернуться домой и посмотреть ее семье в глаза.       Это будет адом. Дистрикты неспокойны; ходят слухи о жестоких протестах, вспыхнувших в Десятом. То, что Гарри сделает в Двенадцатом, что он сделает во время своего Тура Победы, определит путь вперед. Том должен быть рядом с ним на каждом шагу.       Когда поезд прибывает, Гарри встает на ноги без подсказки. Он бросает взгляд на Тома, и в изумрудных глаза мелькает тревогой о том, что грядет.       В некотором смысле Игры — малая цена победы. Том без угрызений совести перебил бы невинных дюжинами, чтобы сохранить Гарри в безопасности. Но в мире за пределами арены змеи спрятаны за каждым углом, а на их союзниках лежит бремя красных мишеней, нарисованных на их спинах.       Пока что Гарри должен притворяться, что любит Джинни, ради иммунита, который это ему дает. Позже он будет оберегать тех, кого любит, отталкивая их. Джинни мертва, и ее смерть, по сути, вина Гарри. Только так они смогут защитить семью Уизли от Гриндевальда.       Предстоит еще одна ложь. Еще одна игра.       Но все это случится в свое время. Сейчас же внимание Тома сосредоточено на благополучии мальчика рядом с ним. Их ждет вспышка фотокамер, и пройдут еще часы, прежде чем Гарри удалится в свой новый дом в Поселке Победителей своего дистрикта.       — Ты готов? — спрашивает его Том.       — Нет, — отвечает Гарри, не по годам серьезный, и поднимает взгляд, заглядывая ему в глаза. — Но это ничего. — Он тянется к руке Тома и переплетает их пальцы. — Ты со мной.       — Я с тобой, — мягко повторяет Том.       Гарри улыбается — легкий, едва заметный изгиб в уголке рта. Затем он поворачивается к двери и глубоко вдыхает.       — Вместе? — спрашивает он, расправив плечи, выпрямившись в струнку, с твердым и решительным выражением лица.       Том отпускает руку Гарри и касается его поясницы.       — Вместе, — подтверждает он.       Гарри — его выбор. Когда дверь распахнется, они вместе встретят мир лицом к лицу.