In the Darkest of Times

НОЛЬ

      Гарри сидит под зеленым шатром деревьев, прислушиваясь к песням диких ветров и приглушенному шелесту листвы. Через некоторое время к нему подбегает Джинни; под ее крепкими ботинками хрустят ветки и мелкая галька. Она сжимает в руках белку. Правая глазница зверька — кровавая зияющая дыра, сквозная рана.       — Хороший выстрел, — оценивает он. От этого зрелища тошнота давно не поднимается в его горло, пусть ему и до сих пор не нравится смотреть. Обмякшие тела и стеклянные, безжизненные взгляды. Он никогда к этому не привыкнет.       Джинни улыбается ему; ее улыбка зубастая и полная гордости:       — Думаешь, потянет на пирожное или два?       — Да, — говорит он, улыбаясь в ответ. Она отнесет это Дурслям, и они собьют цену, но что-то приличное она выручит. У Петуньи слабость к юным девочкам из Шва, даже к таким неженственным, как Джинни. — Да, думаю, потянет.       — Мы поделимся, — обещает она ему. — Половина тебе, половина мне       — Но я ничего не делал, — протестует Гарри.       Джинни шлепает его по плечу, явно не впечатленная:       — Еще как делал. Ты мой дозорный. Если бы миротворцы поймали меня здесь, я бы влипла. Ты же знаешь.       Гарри не покупается на это. Любой может стоять на стреме; это не делает его особенным. Он здесь по той же причине, что и она: потому что они друзья.       — Кроме того, — добавляет она язвительно, — тебе нужно есть больше, хворостинка.       Ей тоже, хотя он не настолько бестактен, чтобы упоминать это. Ее улыбка что-то высвобождает внутри него. Ей трудно отказать.       — Ладно, — вздыхает он. — Поделимся. — Только в этот раз. В следующий раз он будет тверже.       Джинни смеется и, протянув руку, поднимает его на ноги:       — Так-то лучше. Мы в этом вместе застряли, разве не знаешь?       — Вместе, — повторяет Гарри. Он не мог смотреть на это иначе.

ОДИН

      — Я хочу, чтобы вы взяли все, что, как вы думаете, знаете об Играх, и отбросили это. Выбросили прямо в окно. В этом году для Квартальной Бойни мы меняем все.

ДВА

      Небеса над головой унылые и мрачные, тяжелые серые тучи полны шепота надвигающейся грозы. Смог плывет в воздухе, подобно медленно действующему яду, и окрашивает их лица пепельным оттенком, который никогда не смывается полностью. Гарри жалеет, что нет даже легкого ветерка, чтобы развеять тяжелую атмосферу, но он думает, им стоит приберечь взывания к удаче на потом.       — Все будет хорошо, Гарри, все будет хорошо. — Рон повторяет слова снова и снова — он бормочет сам себе под нос, на грани слышимости. Он бледнее обычного, и быстро моргает. Встревожен. Это первый год, когда Рон берет тессеру. Он напуган до смерти, и Гарри ни капли его не винит.       — Да, Рон. Все будет хорошо.       Пережить бы только этот год и еще один, и тогда они оба будут свободны.       Гарри не уверен, насколько сильно Уизли нуждаются в дополнительном зерне и масле. Что он знает точно, так это то, что никто не хочет видеть имя Джинни внесенным больше, чем это необходимо, и Рон — единственный другой ребенок, достаточно юный, чтобы взять на себя бремя дополнительных жребиев. Так что в этом году у Рона тринадцать бюллетеней вместо пяти. Крутой рост.       У Гарри, который брал по четыре тессеры каждый год с двенадцати лет, в этом году имя внесено двадцать четыре раза. Дядя Вернон упомянул это число сегодня утром, чтобы подразнить его. Гарри поаплодировал дяде за то, что тот способен считать, и хорошо получил за свой острый язык.       — Все будет хорошо, — снова говорит Рон, пока их очередь ползет вперед. Гарри не может решить, хочет ли он, чтобы она двигалась быстрее или медленнее. Вокруг них движутся похожие шеренги детей, марширующих мимо миротворцев, которые отмечают их присутствие галочками в списках имен.       — Все будет хорошо, — эхом отзывается Гарри. Он трет запястье: старая, нервная привычка, от которой он давно отказался и пытаться избавиться. Над ним тучи раскалываются, вспышки яркого света пробиваются наружу, и начинают моросить дождем.

ТРИ

      — Гарри Поттер! У нас есть здесь Гарри Поттер?       Сначала разверзается тишина. После Гарри с шальным весельем думает о том, что по крайней мере Дурсли больше не смогут использовать его для тессеры. Затем рябь проходит по толпе, тела поворачиваются в его направлении, и до него начинает доходить.       Рон молчит, уставившись на него широко раскрытыми в ужасе глазами. Дождь приклеил его волосы ко лбу, придавая ему вид промокшего кокер-спаниеля. Гарри хочет рассмеяться, но не может, просто не может.       — Гарри Поттер?       Гарри моргает, когда его имя называют в третий раз. Он забыл, что нужно двигаться. Рон смотрит на него, открывая рот. Гарри не хочет видеть, как Рон пытается говорить, поэтому поворачивается лицом вперед.       Там у трибуны стоит Амбридж в своем уродливом розовом платье с таким же уродливым розовым зонтом, укрывающим ее от дождя.       Гарри отлепляет ноги от грязной земли и кое-как, спотыкаясь и путаясь о собственные ноги, выбирается на открытое место, где они могут его видеть. Камеры документируют его шок в высоком разрешении для всего мира. Дети Шова с глазами, полными облегчения, смешанного с жалостью.       — А вот и он, — сладко поет Амбридж, когда Гарри присоединяется к ней на сцене. Она похлопывает его влажное плечо, и ее нос морщится от отвращения, когда она касается его. — Будь хорошим мальчиком и улыбнись камерам, ладно? Какая же это честь для тебя — стать избранным.       Гарри смотрит на толпу, и видит только размытое серо-бурое месиво. Массы уставших, напуганных людей. Он, кажется, не может разобрать ни одного лица.       Амбридж прочищает горло и поворачивается к микрофону:       — Теперь, следуя теме нашей Квартальной Бойни, я вытяну имя юной леди Двенадцатого дистрикта!       Кто-то приносит ей чашу. Длинные розовые ногти Амбридж выхватывают прямоугольную полоску бумаги. Пухлыми пальцами она разворачивает, растягивает влажную бумажку.       — Трибут-девушка этого года от Двенадцатого дистрикта... Джинни Уизли!       Нет. Только не Джинни.       Гарри закрывает глаза и позволяет крику горя семьи Уизли обрушиться на него, как океанской волне. Протесты, боль, крики — все это становится трещащим статическим шумом в глубине его сознания.       Когда Джинни присоединяется к нему, ее челюсть напряжена, пряди пламенеющих волос развеваются на ветру и прилипают к щекам. Гарри не может не отразить ее выражение. Он чувствует то, что чувствует она. В этот момент они едины.       — Поздравляю трибутов этого года, Гарри Поттера и Джинни Уизли. — Амбридж хлопает в ладоши и лучезарно улыбается толпе граждан с каменными лицами. — И пусть удача всегда будет с вами!       Гарри смотрит на Джинни, а Джинни смотрит на него, ее пылающие глаза дики, как солнечный свет, отражающийся от поверхности открытого бесконечного моря. Он тянется к ней, и она тянется в ответ. Они прошли страх. Они двинулись дальше.       Вместе они поднимают руки в воздух, решительные, и не предлагают камерам больше ничего. Ни слез. Ни единого слова.       Это не бунт, но это что-то. Это надежда.

ЧЕТЫРЕ

      Гарри не ждет, что кто-то придет его навестить. Уж точно ни Дурсли, которым никогда до него не было дела, ни даже Уизли, которые потеряют свою младшенькую в Голодных играх. Он полагает, что просто будет сидеть в пустой комнате, пока не придет время уходить.       Когда дверь приоткрывается, Гарри теряет дар речи, не находя слов выразить благодарности — в дверном проеме стоит его лучший друг.       — Прости, — шепчет Рон дрожащим голосом. — Мне так жаль, Гарри.       Он делает шаг вперед, и руки его дергаются, словно он хочет потянуться, но затем останавливается, замирает в движении.       — Мне тоже жаль, — говорит Гарри, потому что это так, он чувствует себя куда хуже из-за того, что вытянули имя Джинни, чем из-за своего собственного. Его имя было внесено больше раз, чем у любого обитателя дистрикта двенадцать; его имя выбрали. Он находит в этом извращенный смысл и успокаивается. Но то, что выбрали Джинни — бессмысленно для него.       Рон оглядывает тесную, пыльную комнату. Его глаза покраснели и опухли от того, что он тер их так остервенело, пытаясь сдержать предательские слезы:       — Знаешь, что сказал Дин? Дин сказал, что в этом году у нас, возможно, наконец будет победитель.       Гарри требуются несколько долгих секунд, чтобы осознать подтекст; что Дин не имеет в виду его, конечно, не имеет, он имеет в виду...       — Понятно, — просто произносит Гарри.       — Да. Не знаю. Прости. — Рон засовывает руки в карманы. — Ты... ты присмотришь за ней, да? Вы поможете друг другу.       — Да, — говорит Гарри, — да, конечно. Ты же знаешь.       Рон кивает:       — Хорошо. Да. У вас может... может быть больше шансов, если вы останетесь вместе.       Гарри может только надеяться, что это правда.       — Спасибо, что пришел, — отвечает вместо этого Гарри.       — Да. Я... ты знаешь, мама и папа хотели бы, но...       — Нет, я понимаю. Скажи им, что я понимаю.       — Ты для нас тоже как семья, — сбивчиво бормочет Рон фальшивым голосом; и звучит он так, будто один лишь вздох отделяет его от слез. Слезы — последнее, чего хочет Гарри. Он не желает, чтобы это стало его последним воспоминанием о лучшем друге перед тем, как он уйдет умирать в Играх. — Правда, но просто... никто не думал... мама плачет с тех пор...       — Я понимаю, — прерывает его Гарри. — Я не виню их.       Он или Джинни. Он знает, кого они должны выбрать.       — Мне жаль, — шепчет Рон.       Гарри медленно выдыхает:       — Ну разве не всем нам жаль?       Входит миротворец, чтобы сказать им, что время истекло. Рон не желает ему удачи, и Гарри позволяет двери захлопнуться за ним.       Комната резко становится меньше, когда Рон уходит. Удушающе-тесной, словно сами стены ползут и смыкаются. Гарри стряхивает это липкое чувство и пытается устоять на ногах, цепляясь рукой за дверной косяк. Все, что осталось — ждать. Ждать, когда его заберут, ждать смерти.       Он умрет.       Дин прав. Гарри не ожидает победы. Ему все равно не к кому возвращаться. Жить с Дурслями в Деревне Победителей звучит как кошмар наяву. Ему придется наставлять новых трибутов, смотреть, как они умирают. Он будет совсем один.       Но Джинни… Она может победить. Она может выиграть Голодные игры. Она единственная из их дистрикта, у кого есть шанс на победу.       Гарри отрывается от двери и тяжело падает на единственный деревянный стул в комнате. Джинни может победить и вернуться домой. Если она победит, о Уизли позаботятся. Поэтому Гарри поможет ей победить. Он сделает все, чтобы у нее были лучшие шансы на победу. Умереть — теперь лучшее, что он может сделать для Уизли. Это лучшее, что он может сделать для кого угодно.

ПЯТЬ

      Гарри и Джинни в неловком молчании сидят за одним столом, пока их поезд мчится вперед. Поезд мчится настолько плавно и бесшумно, что движение его почти неощутимо, если специально не посмотреть в окно.       Стол полон еды, тарелок и чашек. Блюда с мясом, овощами и фруктами. Великолепная пудренная выпечка и крошечные комочки чего-то, чего Гарри не узнает. Больше еды, чем он или Джинни когда-либо видели, уж точно.       Но Гарри не голоден. Его желудок крутит, и в горле поднимается тошнота; во рту разливается привкус свинца. Все происходит так быстро, и он только начал принимать свою самоназначенную судьбу.       Гарри бросает взгляд налево. Джинни — пятно знакомого в этой обширной протяженности странности. Ее россыпь веснушек, ее волосы, стянутые в толстую косу. Ему следует что-то ей сказать. Он обещал Рону, что присмотрит за ней.       — Прости, — говорит Гарри. — Мне жаль, Джинни. Тебя здесь не должно быть.       Глаза Джинни закрываются. Она наклоняет голову:       — Не надо. Я знала, что всегда есть шанс. Так тому и быть.       Любой из ее братьев заменил бы ее в мгновение ока, имей они только на это право. Гарри не может представить, каково ей знать это; приносит ли это знание горечь или облегчение. Горько ли от того, что ее свободу отняли, или облегчение из-за того, что это она, а не один из них. Не Рон.       — Хотя бы... — Она осекается, распахивает глаза. Ее руки сжимаются в кулаки так сильно, что белеют костяшки. — Хотя бы мы вместе. Мы в этом вместе. Гарри, я...       В конце купе дверь отъезжает, открывая женщину и мужчину. Гарри и Джинни поворачиваются одновременно, чтобы увидеть новоприбывших.       Женщина — одетая по роскошной капитолийской моде в усыпанное рубинами платье, облегающее каждый изгиб — хлопает дымчато-синими глазами в обрамлении длинных, густых ресниц:       — Трибуты Двенадцатого дистрикта, как чудесно встретиться с вами!       Ее бедра грациозно покачиваются в такт шагам. Она явно привыкла притягивать к себе все внимание, где бы ни была.       Джинни первая вскакивает на ноги:       — Где наш наставник? Разве он не должен встретиться с нами здесь? Аберфорт?       — Изменение планов, — резко говорит мужчина; он сцепляет за спиной руки. — Новые правила Квартальной Бойни.       Гарри узнает его почти мгновенно. Он высок и широкоплеч, с глазами черными, как у дьявола. Острое лицо с высокими скулами и правильным носом, кожей безупречной и бледной, как алебастр. Гарри помнит это лицо, проецируемое на экраны, лицо, забрызганное кровью, красивое и неумолимое. Лишенное всяких эмоций, когда он одного за другим вырезал своих противников с тревожной неумолимой эффективностью. Смертоносное, прекрасное лицо.       — Вы — Том Риддл, — говорит Гарри. Он констатирует это как факт.       Взгляд Тома сужается на нем, скользя по его лицу и телу, словно Гарри — крошечная бабочка, приколотая к доске:       — Да. Первый дистрикт. Я буду вашим ментором на Играх этого года.       Джинни разворачивается к женщине:       — А вы...       — Беллатриса Блэк, милочка. — Она шевелит пальцами в их сторону, и уголки ее губ изгибаются в дразнящей ухмылке. — Мы с Томом еще так повеселимся с вами!

ШЕСТЬ

      Беллатриса настаивает на том, чтобы увести Джинни для «женского времени», оставляя Гарри и Тома наслаждаться целым столом роскошной, нетронутой еды.       — Ешь, — приказывает Том, кладя салфетку на колени. — Тебе понадобятся силы. — Он не сводит глаз с Гарри, и под его взглядом, менее тяжелом, чем прежде, и Гарри внезапно остро осознает свой собственный болезненно-худой, истощенный вид. — У меня чуть больше недели, чтобы привести тебя в форму, и мы не можем пропускать ни одного приема пищи.       — Понятно. — Гарри выдыхает неуверенно. Он кладет руки на стол рядом с приборами, но не притрагивается к ним. — Понятно, хорошо. — На каком-то уровне он испытывает облегчение от того, что ему говорят, что делать, но он, кажется, не может заставить свои руки двигаться.       Том наблюдает за ним еще долгое мгновение, а затем тянется через стол и поднимает щипцы, чтобы схватить несколько кусков еды, накладывая их на пустую тарелку Гарри. Кольцо поблескивает на его пальце — гладкий черный камень в золотой оправе:       — Сбалансированная диета сотворит чудеса с твоим телосложением. Мы начнем с малого, пока что просто приучим тебя к небольшим порциям. Я рассчитываю, что ты будешь в состоянии есть блюда нормального размера к началу Игр.       — Хорошо, — повторяет Гарри. Ему нужны будут силы, чтобы помочь Джинни.       Гарри поднимает вилку и отправляет кусочек в рот. Вкусы насыщенные и тяжелые. Слишком солено, слишком сладко. Он давится на третьей вилке пасты, задыхаясь, и желчь поднимается к горлу, прежде чем он может это остановить. Том перемещается к нему, осторожно забирает вилку из его руки и опускает свою ладонь на его затылок.       — Дыши, — резко приказывает Том. — Выплюнь еду, если нужно, но дыши, Гарри.       Гарри изо всех сил старается. Он проглатывает кислый вкус желчи, и выпрямляется, когда начинает казаться, что худшее прошло. Он задыхается, и краснеет от стыда; новая волна неумолимого отчаяния обрушивается на него. Весьма вероятно, что они с Джинни оба умрут на арене. Он умрет на арене.       — Прости, — хрипит Гарри.       — Не стоит. — Том скользит рукой вниз по спине Гарри. Его тонкие пальцы проходятся прямо по выступающим позвонкам — ощущение странно успокаивающее. От него слезы собираются в уголках его глаз.       Гарри смаргивает их и кашляет, чтобы получить предлог опустить лицо и скрыть его от взгляда Тома.       — Это мой первый год в качестве ментора, — продолжает Том, его рука устраивается где-то в нижней части спины Гарри, — и я собираюсь помочь тебе. Я не проигрываю, что означает, что ты победишь. Я бы не согласился на эту работу, если бы думал иначе.       — Я не собираюсь побеждать, — дрожащим голосом говорит Гарри, потому что лучше покончить с этим сразу. Он здесь ради Джинни, и она — все, что теперь имеет значение. — У Двенадцатого дистрикта один победитель, и он пьяница, который трахает коз. Я не собираюсь побеждать.       — Мне сказали, что твое имя внесли двадцать четыре раза, — спокойно продолжает Том, невозмутимо игнорируя его заявление. — Это говорит мне, что ты очень смел.       Гарри полуистерично смеется:       — Это говорит тебе, что я отчаянный. Вот что это говорит. Есть причина, почему нас убивают каждый год, и она заключается не в том, что мы хороши в выживании.       Двенадцатый дистрикт стал пристанищем беднейших из бедных. Измученных до костей угольщиков, забытых и жалких. Их дистрикт — место, где небеса всегда серые, а вода всегда мутная. Гарри знал чистый воздух в лишь лесах за оградой, там, куда он уходил, чтобы сбежать от Дурслей. Он не знал покоя с тех пор, как его родители умерли больше пяти лет назад, и теперь никогда не узнает.       — Не говори мне этой чепухи, — огрызается Том. — Все в чем-то хороши. В чем ты хорош, мальчик из Двенадцатого дистрикта?       — Я... я не знаю, — медленно, честно говорит Гарри. Он не думает, что хорош в чем-то особенном.       Улыбка Тома искривляется, дрожит, и выглядит кривой и жутковатой на этом совершенном, симметричном лице:       — Тогда нам придется это выяснить.       Затем он скользит рукой по плечу Гарри и кладет ладонь на ямку его ключицы; тупые ногти впиваются в кожу сквозь тонкую ткань хлопковой рубашки Гарри.       Гарри напрягается; внезапное давление застает его врасплох. Его желудок переворачивается, но это не неприятное ощущение, просто странное. Он не привык к прикосновениям. Он не привык к нежным прикосновениям.       Через секунду Том убирает руку:       — Попробуй еду снова. Медленнее, на этот раз, — приказывает он, словно Гарри не замер ни с того ни с сего.       Гарри берет вилку дрожащей рукой и послушно принимается за еду.

СЕМЬ

      В Капитолии Гарри и Джинни разделяют и принимаются шлифовать, выщипывать и красить.       Гарри таскают с одного места к другому все утро, и в конце концов его оставляют в последней комнате ждать. Стилист из Первого дистрикта показывает ему черный комбинезон из интересных, мерцающих тканей. Гарри велят «не волноваться, когда включится огонь», что в лучшем случае крайне тревожно, а в худшем — откровенно ужасающе. Затем стилист уходит внести последние изменения, и Гарри снова оставляют одного.       Достаточно сказать, что Гарри испытывает крайнее облегчение, когда Том приходит проверить его.       — Том, — выдыхает он, и какая-то часть его загорается при виде наставника. Он едва не спрыгивает с возвышения, на котором ему велели сидеть и не двигаться, прежде чем успевает себя остановить. — Ты пришел, — заканчивает он, внезапно чувствуя себя застенчивым.       — Конечно, милый. Я бы не оставил тебя одного надолго.       Том кладет руки на бицепсы Гарри и осматривает его с большим вниманием. Его ледяной острый взгляд скользит и задерживается повсюду, пристально рассматривая каждый дюйм тела Гарри.       Гарри старается не ерзать. Огромное количество макияжа лежит на его лице, как второй слой кожи, сглаживая его недостатки, и его черты теперь кажутся острыми и аристократичными вместо того, чтоб, как обычно, быть признаками верных изнеможения и истощения.       Его волосы укрощены в аккуратные локоны, которые выглядят неуместно на его голове; его брови выщипаны в то, что ему сказали, представляет из себя красивую волну, а его очки заменены контактными линзами, которые заставляют его моргать чаще обычного.       Без очков, искажающих их, его глаза выглядят больше и зеленее. Ему сказали, что его зрение скоро исправят, и он не знает, что об этом и думать. Когда он смотрит в зеркало, он не узнает собственное отражение.       — Отлично, — комментирует Том, когда заканчивает осмотр, и Гарри чувствует, как его лицо снова заливает краской от похвалы. — Они будут обожать тебя.       — Я чувствую себя глупо, — бормочет Гарри. Наедине в этой комнате он чувствует, что может доверить Тому эту информацию. — Я не знаю, что происходит половину времени, и все говорят обо мне, словно меня здесь даже нет.       — Не волнуйся об этом, — успокаивающе говорит Том. Он касается предплечья Гарри и обхватывает его локоть, большой палец трет кость. — У меня все под контролем. Твоя работа прямо сейчас очень проста. Все, что мне нужно от тебя — это выглядеть великолепно и заставить их полюбить тебя.       Гарри гримасничает и отводит взгляд:       — Я не представляю, как им понравиться.       — Гарри, — говорит Том, наклоняясь близко, так близко, что Гарри может видеть крошечные янтарные крапинки в его глазах, — послушай меня. Ты совершенно очарователен. — Его рука поднимается и ложится на щеку Гарри. — Капитолий полюбит тебя, но только если ты им это позволишь. Я верю в тебя.       Гарри молчит. Он знает, что спонсоры важны. Он хочет верить, что Том прав, но это трудно.       Том вздыхает. Он откидывается назад, и пронзает Гарри взглядом:       — Ты не убийца. Я понял это, когда увидел тебя. Но ты умеешь выживать. Я могу работать с этим. — Изгиб его рта слегка смягчается, когда он спрашивает: — Ты доверяешь мне?       Гарри нервно трет внутреннюю сторону запястья. Он закусывает нижнюю губу. Ради Джинни, напоминает он себе. Ради Уизли:       — Да, — отвечает он, — да, доверяю.       — Хорошо. — Том улыбается. Он кладет нежную руку на макушку Гарри, приглаживая его волосы. — Позволь мне позаботиться о тебе, Гарри. Обещаю, ты не пожалеешь.

ВОСЕМЬ

      Впервые за семьдесят пять лет Двенадцатый дистрикт открывает путь в Капитолий. Толпа оглушительно-громкая, ослепительно-красочная и просто ужасающая. Крики и вопли ошеломляют его; в ушах у Гарри звенит. Он ошарашен этим всем, и он уверен, что это, должно быть, ярко читается на его лице.       Гордо стоящая рядом с ним Джинни прекрасна. Феникс, восстающий из пепла, с дымчатыми глазами и жарко пылающим огнем. Она всегда была такой, раскаленной и сияющей, но Капитолий обратил эту ауру в безупречную стерильную красоту, пригодную для телеэкранов. Гарри чувствует себя крошечным в сравнении с ней.       Когда их наряды вспыхивают пламенем, зрители сходят с ума, и Гарри вспоминает слова Тома. Капитолий полюбит его, если он позволит, если он будет махать и улыбаться, как и положено трибуту. Но не только это — Том считает его очаровательным. Том думает, что он может победить.       Окруженный морем обожающих наблюдателей, Гарри чувствует себя смелым. Он может просто продолжать выживать, — так, как Том верит, он умеет.       Именно эта уверенность побуждает его взять Джинни за руку и поднять ее в небо. Они из одного дистрикта. Они возносятся и падают вместе, по крайней мере, пока один из них не умрет.       Граждане Капитолия, обезумевшие от поклонения перед своими прекрасными трибутами Квартальной Бойни, дико ревут в одобрении.

ДЕВЯТЬ

      Ужин проходит спокойно, но в некоторой отстраненности. Гарри неловко рядом с Беллатрисой, а его дружба с Джинни претерпела изменения с тех пор, как их имена были названы на Жатве. Ему трудно смотреть ей в глаза дольше нескольких секунд. И, если этого не случилось до сих пор, то теперь-то она точно заметила это.       Том возвращает внимание их группы обратно на Игры:       — Если мы продаем вас вместе, тогда нам нужно знать ваши сильные стороны. Вас обоих.       — У меня на самом деле нет никаких сильных сторон, — говорит Джинни, наполняя тарелку.       — Это бред, — спорит Гарри, откладывая приборы со зловещим лязгом. — Джинни великолепна. Она охотится на дичь. Сбивает птиц на лету. Попадает белкам прямо в глаз каждый раз. Если кто-то из нас победит, это будет она.       — Я не... это ничего, — протестует Джинни. — Ты быстрый, самый быстрый бегун в Двенадцатом дистрикте. Никто даже не сможет тебя поймать...       — Быстрый? Что мне даст скорость, когда все остальные на этой арене — обученные убийцы, — шипит на нее Гарри. — Не будь дурой, Джинни.       Требуется мгновение, чтобы она осознала, что он включает и ее под это определение. Обученная убийца. Первым на ее лице проступает шок, а на смену ему приходит обида. Она не вздрагивает, — она никогда не вздрагивает, — но когда он видит, как свет в ее глазах гаснет, он жалеет, что вообще открыл рот.       — Довольно! — щебечет Беллатриса болезненно-сладким голосом. — Я не потерплю междоусобиц. Если мы собрались работать вместе, тогда все должны ладить. — Она делает паузу, чтобы улыбнуться Тому. — Разве не так, дорогой?       — Конечно, — говорит Том отрывисто. — Давайте пока оставим эту тему.       Передышка мало похожа на нормальный отдых. Гарри чувствует себя ужасно всю оставшуюся ночь. Джинни не хочет, чтобы он умирал за нее, но он все равно собирается это сделать. Он не может рассказать Тому и о своем плане. Почему-то это заставляет его чувствовать себя безмерно виноватым по причинам, которые он не может выразить словами.       Вечер заканчивается рано, когда Джинни идет спать, ссылаясь на усталость. Беллатриса следует за ней вскоре после, оставляя Гарри и Тома наедине в общей зоне.       Том разваливается на длинном белом диване у широкой стеклянной стены с бокалом вина в руке:       — Пентхаус — приятная перемена, — говорит он лениво, словно разговаривает с потолком. — Первый дистрикт обычно располагается на первом этаже.       — О. — Гарри пытается засунуть руки в карманы, а затем вспоминает, что у него их нет в этих брюках, — они-то ему не принадлежат.       — Идем, — окликает Том, делая царственный жест рукой. — Садись.       Гарри подходит к дивану и послушно опускается на самый краешек. Подушка под ним чрезмерно мягкая; он проваливается в нее сразу же, хотя он и так немного весит.       Глаза Тома скользят по его лицу как обычно, прохладные и проницательные:       — Значит, ты умеешь быстро бегать.       — Иногда.       — Что ты делал в своем дистрикте?       — Я жил с тетей и дядей, — отвечает Гарри. — Им принадлежит местная пекарня.       — Таскал тяжести? — спрашивает Том. Он смотрит на линию рук Гарри, тонких, но худых и мускулистых. Натренированные годами таскания мешков с мукой и связок дров. Годами избиений до кровавых синяков и слов, что ему следует быть благодарным за корки черствого хлеба.       — Да, наверное.       — Сила есть сила. В конце концов все одно, — говорит Том. Он отставляет бокал и складывает пальцы домиком. — Мне нужно решить, как я буду тебя представлять. Люди любят образ аутсайдера, но у меня ощущение, что «амбициозный мальчик-сирота» — не та роль, которую ты хотел бы отыгрывать.       — У тебя-то сработало, не так ли?       Том смеется, и, может, это алкоголь помутил его сознание, но это красивый смех, искренний, который посылает тепло, оседающее низко в животе Гарри.       — Сработало, — отвечает Том через мгновение. — Сработало очень хорошо. Очаровательный молодой профи без родителей? Капитолий обожал меня. До сих пор обожает, на самом деле. — Он тянется к бокалу, делает глоток, а затем протягивает его Гарри.       — Нет, спасибо.       — Как знаешь. — Том допивает остаток, и облизывает губы. — Знаешь, я правда имел в виду то, что сказал сегодня. Ты красив, Гарри. Это уникальная, хрупкая красота, но все же красота. Грациозная. — Он тихо мурлычет, улыбаясь. — А твои глаза... Совершенно потрясающие.       Гарри дергает за воротник рубашки; его лицо и шея заливаются жаркой краской:       — Хорошо для спонсоров, значит.       — Ммм. Да. Очень хорошо. — Том скользит ближе и наклоняет голову набок. — Скажи мне, Гарри, есть какая-нибудь особенная девушка, ждущая тебя дома?       — Нет, — опускает глаза Гарри. — Никакой девушки. — Его кожу покалывает от близости Тома.       — Нет? Я удивлен. — Том проводит рукой по челюсти; лицо его наполовину скрыто ночными тенями. — Парня тоже нет?       — Нет. Я ни с кем еще никогда не... — он запинается. — Встречался.       Его нога начинает дергаться вверх-вниз. С усилием воли Гарри заставляет ее застыть. Запоздало он жалеет, что не принял предложение алкоголя, чтобы облегчить тревогу.       — Ты не такой, как остальные, — продолжает Том, растягивая слоги нараспев. — Испуганные, нервные маленькие создания. Добыча. — То, как он выплевывает слово, словно это оскорбление, заставляет сердце Гарри подпрыгнуть в груди. — Ты не просто добыча, и именно поэтому я знаю, что ты можешь победить.       Гарри кивает, — ком стоит в горле, мешая говорить — и он надеется, что выглядит решительным, а не наивным, перепуганным ребенком.       Глаза Тома сужаются, словно он знает, о чем думает Гарри:       — Что бы ни умела эта девчонка, меня это волнует лишь постольку, поскольку ты связываешь себя с ней. В момент, когда эта полезность закончится, она станет обузой.       Гарри моргает, сбитый с толку внезапной сменой тона:       — Джинни — моя подруга.       — Очень мило с твоей стороны так говорить, но это приведет к твоей смерти в первый же час, если ты не будешь осторожен, — мрачно обещает Том. — Моя работа — сохранить тебя в живых. Ты самый важный человек для меня, не она.       — Она моя подруга, — повторяет Гарри, и раздражение вскипает в нем. Он забыл, что Том был профи. Том тренировался все детство, чтобы убивать других трибутов, и он ожидает, что Гарри будет делать то же самое. — Я не собираюсь причинять ей боль.       — И я не говорю тебе это делать, — огрызается Том; его губы искривляются в некрасивую гримасу. Вес его внимания внезапно ощущается тяжелее, чем раньше. — Что я пытаюсь сказать тебе, так это то, что ее навыки не умаляют ценности твоих. Она может умереть по бесконечному множеству причин. Что ты сделаешь тогда? Сдашься?       Ошеломленный, Гарри отрывает взгляд и смотрит на дальнюю стену. Ему не нравится это слышать, но Том прав.       Если Джинни умрет, Гарри все еще может попытаться победить. С момента отъезда из Двенадцатого дистрикта он игнорировал эту возможность, но Том заставляет его столкнуться с ней лицом к лицу.       — Посмотри на меня, — требует Том.       Неохотно Гарри встречает взгляд Тома. Том изучает его так пристально, что это нервирует. Гарри не понимает, почему Том находит его таким интересным. Джинни — та, за кем стоит следить; Гарри умрет задолго до нее. Если ему повезет, он умрет, спасая жизнь Джинни. Для него немыслимо, что события пойдут как-то иначе.       — Я сказал тебе, что позабочусь о тебе, — наконец произносит Том. — Чтобы я мог преуспеть, ты тоже должен позаботиться о себе. Можешь ли ты сделать это для меня?       — Я... я могу попробовать. — Гарри сопротивляется желанию снова опустить глаза. Он уже знает, что звучит неубедительно.       — Попытки недостаточно, — резко говорит Том. Гарри вздрагивает, и взгляд Тома смягчается. Он тянется к руке Гарри и крепко сжимает ее в своей. — Я хочу, чтобы ты поклялся мне, что не сдашься. Даже если вся арена сгорит дотла, ты сделаешь все в своих силах, чтобы остаться в живых.       Гарри хочет съежиться, но серьезное выражение Тома не позволяет ему этого сделать. Он не привык к тому, чтобы люди, кроме Уизли, были столь заинтересованы его благополучием. Кроме Джинни, Том — единственный человек здесь, кому не все равно, умрет ли он.       — Я не сдамся, — неуверенно говорит Гарри. — Обещаю.       Том награждает его великолепной улыбкой, от которая у Гарри перехватывает дыхание:       — Спасибо, Гарри. На этой ноте, я полагаю, нам пора отправляться спать. — Он поднимается на ноги и разминает руки; мускулы перекатываются под натянутой тонкой тканью ночной рубашки.       Гарри прикован к дивану, завороженный. Он совсем не чувствует усталости. Он чувствует... он хочет...       Том опускает руки и, проходя мимо Гарри, бросает взгляд вниз.       — Спокойной ночи, львенок, — бормочет Том, обращение, сладкое, как сахар срывается с его губ. — Увидимся утром.       Он глядит на Гарри из-под полуприкрытых век, когда кладет руку на колено Гарри и сжимает.       Жар желания поражает Гарри молнией, но испаряется так же быстро, стоит только Тому отстраниться. Дыхание Гарри сбивается, пока он смотрит, как Том уходит.       Когда Том исчезает, Гарри рассеянно трет колено, буду пытаясь поймать тень тепла прикосновения Тома:       — Львенок, — бормочет он, и щеки его розовеют. У него никогда прежде не было прозвища, но он думает, что ему нравится это.

ДЕСЯТЬ

      Гарри вскоре обнаруживает, что вложения Тома в него выходят за рамки красивых слов и яростных обещаний.       Том выиграл Голодные игры, потому что был самым лучшим. Страсть, азарт и амбиции сохранили ему жизнь. Даже сейчас он следит за играми каждый год; исследует и препарирует каждый ход. У него есть схемы и стратегии для всего: поиска укрытия и воды, установки ловушек и того, как подкрасться к врагам. Гарри клянется себе, что выучит столько, сколько сможет, за то время, что у них есть.       — После первой бойни большинство трибутов умирают от причин, никак не связанных с боем, — инструктирует Том во время их первой частной сессии. — Обезвоживание, инфекция и другие экологические причины. Твой главный приоритет — сохранять себя здоровым и бдительным. Сегодня мы покроем эти основы. Завтра я планирую научить тебя спаррингу.       Спарринг звучит как нечто, чем ему определенно стоит овладеть, но Гарри не может представить себя катающимся с Томом по матам спортзала. Он смотрел, как некоторые трибуты спаринговались сегодня, кто с оружием, кто — без. Присутствие Тома уже приводит его в странное трепещущее волнение — близкие контакты не исправят ситуации.       — Гарри, — шипит Том, вырывая Гарри из его мыслей. — Ты меня слушаешь?       — Да, — быстро отвечает Гарри. — Прости. Я задумался о другом.       Он знает, что должен рассказать Тому свой план. Свой план помочь Джинни победить. Но у Тома так много веры в него, и Гарри не может вынести мысли о том, чтобы его подвести.       — Тогда давай продолжим...       Когда Гарри выпадает свободная минута, чтобы побыть одному в тот день, он представляет, как Том прижимает его к земле, ловит Гарри в ловушку, как добычу, которую, по его же словам, презирает. Их тела прижаты друг к другу... Это пробуждает в нем нежелательное возбуждение. Просто Том такой красивый. Он умный, сильный и такой подтянутый, что это, блядь, несправедливо.       Смущенный, Гарри направляется в ванную. Он мочит полотенца в холодной воде и вытирает ею лицо. Он обтирает шею и руки тоже, просто для тщательности. Резкий холод помогает отвлечься.       Гарри оставляет полотенце сохнуть и изучает свое отражение. Без макияжа он выглядит обычным. Заурядным. Он точно не выглядит красивым. Том просто добр, вот и все.       В расстройстве Гарри проводит руками по волосам. Он должен взять себя в руки, прежде чем позволит мыслям снова унестись от него в запретные дали. Том — его ментор, а не миленький старшеклассник в школе, на которого можно пускать слюни в коридорах. Игры — вот на чем ему нужно сосредоточиться. Он должен это помнить.

ОДИННАДЦАТЬ

      Том и Беллатриса демонстрируют множество различных захватов и искусное смешение боевых стилей, и Джинни наблюдает, завороженная, явно пытаясь впитать каждую деталь. Гарри, с другой стороны, переживает внутренний кризис.       Двое Победителей из Первого дистрикта — обученные убийцы. В этом нет сомнений. Плавность их движений, точная и выверенная сила ударов, поразительная скорость. Расчетливый взгляд в глазах Тома и дикий оскал, искривляющий губы Беллатрисы. Это не показательный бой, которым развлекают публику, но даже и не полностью образовательный       Он пугает.       Теперь Гарри не чужд избиениям. Боль — не то, чего он боится. Он боится не иметь того, что нужно, чтобы вообще играть на Играх.       Если бы это его руки сейчас сжимались на чьей-то шее... Он не смог бы довести дело до конца. Если бы речь шла о выборе между спасением Джинни и убийством кого-то еще, он бы заколебался, и это секундное промедление ее убило бы. Эта мысль тошнотворна, но он не способен вытравить ее из своей головы.       Гарри никогда не хотел причинять кому-то боль. Он не хочет, чтобы Игры изменили его.       — Гарри. — Том щелкает пальцами, чтобы привлечь его внимание. — Давай практиковаться. Иди сюда и попробуй вырваться из моего захвата.       Послушно Гарри ступает вперед и позволяет Тому обвить руку вокруг его шеи в имитации удушающего захвата. Контакт кожа к коже пропускает искры по нервам Гарри и чертовски напрягает его.       — Вот так, — говорит Том, нежный, как всегда, но когда Гарри смотрит на него, его расширившиеся зрачки кажутся жутко темными, почти черными.       Гарри, против собственной воли, издает тихий стон и чувствует, как его лицо краснеет.       Том корректирует захват, крепко сжимая горло Гарри:       — Тебе это нравится? — бормочет он достаточно тихо, чтобы услышать мог только Гарри.       Это должно было быть просто уроком, примером опасной ситуации, но тело Гарри, кажется, этого не осознает. Его ладони потеют, и пульс учащается, делая это опасной ситуацией по другим причинам.       Том мурлычет и усиливает хватку едва заметно, сжимая трахею Гарри ровно настолько, чтобы его дыхание сбилось. Гарри чувствует, как металл кольца Тома впивается в его горячую кожу.       — Восхитительно, — хрипит Гарри, настолько бодро, насколько может, желая, чтобы слово прозвучало с сарказмом, но его голос дрожит и срывается, и он знает, он знает, что Том это замечает.       — О, забавный мальчик, — смеется Беллатриса, основательно разрушая момент. — Лучше приберечь такое для интервью, крошка Гарри.       Том смеется, но это не его хороший смех. Это тот, что он использует для показухи — слишком легкий и серебристый, чтобы быть искренним:       — Уверен, что так он и сделает, дорогая Белла. — Гарри он добавляет: — Позволь мне показать тебе, как вырваться, прежде чем ты совсем разволнуешься.       Гарри выдыхает; его горло неровно вздымается под рукой Тома, и сердце трепещет в груди, как птица в клетке:       — Хорошо, — говорит он. Он прижимает ладонь к руке Тома, чувствует рельеф кости под бархатной кожей. — Покажи мне.

ДВЕНАДЦАТЬ

      Гарри спускается за стаканом сока перед сном, когда Джинни подходит к нему. Они в последнее время друг с другом себя вели не лучше, чем полные незнакомцы, и Гарри обеспокоен, что она пришла об этом поговорить. Он не готов обсуждать то, почему избегал ее.       — Я вижу, как он смотрит на тебя, — медленно произносит Джинни, осторожно подкрадываясь к нему ближе, словно к оленю в лесной чаще. — Том. Я вижу, как он смотрит на тебя.       Страх холодными иголками волной скатывается по позвоночнику Гарри. Это в ее духе — переходить сразу к сути, но он не знает, почему удивлен, только...       Знает. Он знает, почему. Это не имеет ничего общего с ними двоими. Это о Томе.       — И что с того? — спрашивает он, стараясь не напрягаться и не отвечать слишком резко.       — Это жутко. Ты вообще знаешь, сколько ему лет?       Гарри закрывает холодильник немного сильнее, чем хотел бы. Осуждение в ее голосе раздражает его, хотя оно и не направлено на него:       — Нет, не знаю. И не понимаю, почему это важно.       Все равно он будет мертв через неделю, если не раньше.       — Если он попытается сделать хоть что-то, ты должен будешь кому-то сказать, — настаивает она. — Скажи распорядителям.       Гарри разворачивается, чтобы уставиться на нее. Вся злость, которую он сдерживал с Жатвы, приходит к нему так легко. Злость на садизм Капитолия, злость на Дурслей за то, что они поместили его сюда. Том — часть Игр, но по крайней мере он не притворяется тем, кем не является. Ему не все равно. Он хочет, чтобы Гарри жил.       — Распорядителям? — с яростью выплевывает Гарри. — Что они сделают? Что они, блядь, сделают? Все здесь хотят, чтобы мы вышли на ту арену и умерли. Если им и не все равно, то совсем не по правильным причинам.       Джинни моргает, ошеломленная его внезапной агрессией:       — Гарри...       — Я иду спать, — жестко говорит Гарри, внезапно измученный. Он не хочет выяснять отношения с ней здесь, на кухне. — Спокойной ночи, Джинни. Увидимся завтра.

ТРИНАДЦАТЬ

      Гарри вздрагивает и подскакивает в постели; его лоб покрыт испариной. Истошный крик застревает в горле, а перед глазами мелькают взрывы. Он никогда не спускался в шахты, — детям туда вход запрещен — но он все равно попадает туда каждую ночь в своих кошмарах.       Всякий раз он видит одну и ту же сцену: отец спускается вниз и так больше никогда не поднимается, мать бежит за ним следом, и ее тело рассыпается в прах, когда ей не удается даже добираться до входа.       Задыхаясь от ужаса, Гарри выскальзывает из кровати, — слишком большой, слишком мягкой; он уже пытался спать каждую ночь на полу, но потом его за этим застукал безгласый, и он не мог вынести мысли, что кто-то еще увидит его таким, — сует ноги в тапочки и тихонько спускается в гостиную.       Джинни продолжает смотреть ему вслед своим странным, полным сомнений взглядом. Она больше не заговаривала о Томе с тех пор, как они ссорились. Гарри становится интересно, не жалеет ли она, что согласилась объединится с ним. Стоит ли его потенциальная ценность как живого щита тех рисков, что его общество теперь несет.       Он бы не стал ее винить, если бы она и в самом деле так думала. Скоро им предстоит пройти через интервью, а он не чувствует себя способным бороться и выживать. Он просто чувствует себя опустошенным.       Скрестив руки на груди, Гарри выходит из коридора и поворачивает за угол. Может быть, он включит большой экран и будет смотреть на звезды, пока сердце перестанет бешено биться о ребра и выровняется дыхание.       Оказывается, Том тоже не спит. Он стоит у окна; его лицо освещает проецируемое изображение большой молочно-белой луны. На нем обычные брюки и свободная белая рубашка.       Как ни смешно, но от одного его вида Гарри становится легче.       — Том? — зовет Гарри тихим шепотом.       Том слегка склоняет голову, но не оборачивается.       — Гарри, — приветствует он. — Не мог заснуть?       Его голос грубее обычного, возможно, из-за позднего часа. Наверное, этот низкий рокот вырывается нечаянно, но он подает Гарри и буйному воображению ужасные идеи.       — Что-то вроде того.       Гарри ерзает на месте. Он не хочет вторгаться и нарушать уединение Тома, если тот не хочет его сейчас видеть.       — Иди сюда, — мягко подзывает Том. — Составим друг другу компанию.       Гарри отрывает ноги от пола и подходит к Тому. Они смотрят на фальшивую луну и фальшивые звезды. Рука Тома поднимается, обнимает его, обвивает плечи, и Гарри невольно поддается ближе, приникая к теплому телу.       Том выводит круги по его плечам и спине, и отчего-то это успокаивает.       — Нервничаешь? — спрашивает он.       — Немного.       Он думает, что не волноваться теперь невозможно.       Том качает головой.       — У тебя все получится. Просто помни, чему я тебя учил.       Гарри тяжело сглатывает.       — Постараюсь.       Проходят минуты. Напряжение по каплям вытекает из Гарри, пока не исчезает совсем.       — Тебе нужно отдохнуть, — шепчет Том. Кончики его пальцев танцуют по воротнику ночной рубашки Гарри, посылая после себя волны мурашек. — Но я понимаю. Я и сам скорее сова. Хочешь поговорить об этом?       — Поговорить о чем? — заторможенно спрашивает Гарри, отвлеченный прикосновением.       — О чем угодно. О том, что у тебя сейчас на уме.       Сейчас у него в голове много всего, но однозначно — ничего хорошего.       — Я не слишком разговорчив, — тихо признается Гарри. Он измотан, зол и одинок. Как он мог все это вывалить на Тома?       Том поворачивается к нему лицом, и его глаза темны, как ночное небо.       — Тогда как насчет чего-нибудь другого? — бормочет он, приближая губы к виску Гарри — жар дыхания Тома обжигает мочку его уха.       — Например? — спрашивает Гарри дрожащим голосом.       — Я мог бы тебе помочь… — шепчет Том. Он проводит рукой по спутанным от сна волосам Гарри, мимолетно касаясь его кожи головы. — Отвлечься.       Гарри резко втягивает воздух. Это единственное, на что он позволяет себе надеяться. Это единственная хорошая мечта, которая у него осталась. Не выиграть Игры, нет, о таком он и мечтать не смеет, а чтобы Том поцеловал его.       Том нежно касается его подбородка и заставляет запрокинуть голову назад. Давая ему время сказать «нет». Давая ему время отстраниться.       Гарри закрывает глаза и сдается.       Губы Тома нетерпеливые и жадные. Они пожирают его, извлекая звуки, которые он никогда раньше не издавал. Гарри стонет, когда Том прижимает его к стеклу, лихорадочно обхватывая тонкую талию, оглаживая выступающие косточки бедер, рисуя узоры на нежной шее. Затем Том толкает его плотнее к стене, выбивая на миг воздух из легких, пока Гарри не обвивает обеими ногами его талию и бедра, и они жмутся к другу другу, сплетаются в единое, словно это так же легко, как дышать.       В объятиях Тома Гарри чувствует себя желанным. Он чувствует себя в безопасности. Он хочет, чтобы Том сжимал его в своих объятиях, пока его тело не обратится жаром, давлением и наслаждением, и его желание исполняется, когда Том поднимает его с пола, мнет его задницу и оставляет дорожку мокрых медленных поцелуев на шее и линии челюсти.       — Скажи мне, — выдыхает Том ему в щеку, и его мягкие губы — бальзам для разгоряченной кожи Гарри, — скажи мне, что тебе нужно.       Гарри мотает головой; в ушах — сплошной белый шум, и сердце с грохотом колотится в груди. Где-то на грани сознания он осознает, что Том старше и опытнее, а он — всего лишь мальчишка-трибут, обреченный на смерть на арене. Но прямо сейчас он нечто большее. Сейчас каждый дюйм его тела горит от желания.       Том вжимается в него бедрами и его вставший член упирается в задницу Гарри. Гарри задыхается, издавая задушенный стон прямо в рот Тому, пока тот скользит руками под рубашкой Гарри, обхватывает его грудь и ловкими пальцами играет с твердыми сосками.       Гарри чувствует, как сердце сжимается в груди, и ему резко перестает хватать воздуха, словно чьи-то невидимые руки стискивают его горло.       — Том, — хрипит он, не понимая, о чем просит, но зная, что никогда не простит себе, если умрет от сердечной недостаточности до конца ночи. — Поцелуй меня, — умоляет он, потому что так кажется безопаснее и проще.       Том снова целует его, запуская в его рот язык и лишает Гарри дыхания, в прямом и переносном смысле. Когда он отстраняется, его зрачки расширяются, затапливают радужку; Гарри не может найти в них ничего, кроме того, как сумасшедшего желания. Это опьяняющее чувство, прилив силы, который обжигает его, словно лесной пожар.       — Посмотри мне в глаза и скажи, — мурлычет Том, медленно проводя рукой по груди Гарри, будто собирается оторвать одну за другой пуговицы с его рубашки. — Скажи мне, чего ты хочешь. Кого ты хочешь? Что тебе нужно, милый мальчик?       — Все, — ошеломленно говорит Гарри; разум его затуманен вожделением, — все, пожалуйста. Мне нужен ты, Том, ты мне нужен…       Том скалит зубы и резко кусает Гарри за шею.       — Мой дорогой, я дам тебе все, в чем ты нуждаешься, и даже больше, — тихо обещает он, подхватывая Гарри на руки с такой легкостью, словно он совсем ничего не весит.       Когда Том несет его по коридору, его шаги торопливые и целеустремленные, и Гарри чувствует, будто тает в его руках.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

      Том уносит его в постель и захлопывает дверь. Приказывает раздеться. Он окидывает обнаженное тело Гарри взглядом, полным темного желания. Его губы блестят от слюны, а глаза прикрыты, и Гарри краснеет до кончиков ушей.       У Гарри уже были неловкие недо-отношения и с парнями, и с девушками, ничего слишком серьезного и ничего — зашедшего слишком далеко. Когда он опускает взгляд на натянутые брюки Тома, то судорожно сглатывает, и по всему его телу пробегают мурашки. Ох, а вот это очень серьезно.       — Милый мальчик, — мурлычет Том. Он манит его пальцем. Гарри подходит к Тому, словно послушный агнец, позволяет Тому ласкать и целовать себя повсюду, ласкать свой член, сжимать в ладонях свою задницу. — Мой милый мальчик.       Гарри вздрагивает и прячет лицо в шее Тома. Том раздвигает половинки его задницы скользкими пальцами, обводит сморщенное колечко входа и осторожно давит. Медленно проталкивает палец до конца и затем выводит его обратно, повторяет это несколько раз, внимательно прислушиваясь к тонким, едва слышным звукам, которые Гарри издает. Движения его пальца внутри доставляют странную смесь жгучей боли и наслаждения. Гарри чувствует себя таким полным. Один палец, два, три — затем Том поворачивает руку и задевает какое-то место, и у Гарри перед глазами взрываются звезды.       — Ах, Том… — стонет Гарри, толкаясь бедрами вперед на руке Тома, — совершенно непристойное, бесстыдное движение, но возбуждение туманит разум и гонит все мысли прочь. Его твердый, истекающий смазкой член стоит между ними.       Том еще даже не снял одежду, и каким-то образом это делает все еще лучше: Гарри совершенно обнаженный на его коленях, дрожит так, будто он вот-вот выпрыгнет из собственной кожи.       — Тебе нравится? — запыхавшись, спрашивает Том. Он замирает на мгновение, совсем не двигая рукой. — Скажи мне.       Гарри часто кивает.       — Да, да, — сбивчиво твердит он. Он извивается на влажных, грубо толкающихся внутри него пальцах Тома, и его тело поет от удовольствия.       Том продолжает трахать Гарри пальцами, выжимая из его горла все больше прерывистых стонов, и сопровождает каждый резкий толчок пальцев нежной похвалой.       — Ты так чертовски великолепен, — хрипло выдыхает Том, и та вуаль рыцарства, за которой он скрывался прежде, исчезает полностью, теперь, когда он засунул руку в задницу Гарри по самые костяшки. — Так хорошо принимаешь мои пальцы. Даришь мне эти восхитительные звуки. — Он стонет, проводя ладонью по позвоночнику Гарри, собственнически и жарко. — Ты будешь так красиво выглядеть на мне, дорогой… Твоя сладкая дырочка широко растянется на моем толстом члене, и ты примешь меня всего…       Гарри стонет громче и с силой опускает бедра вниз. В голове нет слов, только глубокая, болезненно-безумная нужда ощутить Тома как можно глубже. Когда Том наконец убирает руку, Гарри вяло пытается последовать за ней; его ноги предательски трясуться, но Том лишь смеется и гладит его по голове.       — Я возьму тебя сейчас, — говорит Том, так быстро подталкивая Гарри вверх по кровати, что тому кажется, будто он парит. — Я наполню тебя своим членом и заявлю на тебя свои права. Мой хороший мальчик.       Он прижимается щекой к щеке Гарри и снова отстраняется.       Гарри скорее слышит, чем видит, как Том сбрасывает с себя одежду. Тяжелое скольжение кожи, лязг металлической молнии. Глухой звук ремня и брюк, падающих на пол. Гарри хнычет. Без Тома, который согревал его и прикасался к нему, он чувствует себя холодным и опустошенным. Его растянутая дырочка сжимается; мышцы расслаблены и жаждут большего.       — Тшш, я здесь.       Том накрывает его своим телом и целует, с открытым ртом, небрежно, глотая стоны и всхлипы Гарри, словно нектар.       Гарри беспокойно ерзает на кровати, пытаясь прижаться к эрекции Тома. Ему слишком стыдно просить, но он так сильно этого хочет.       Том ласкает свои яйца, половинки задницы Гарри, проводит пальцем по линии его члена, лаская красную, влажную от смазки головку.       — Хороший мальчик, — мягко говорит он. — Как же долго я тебя ждал. — Он улыбается и похлопывает Гарри по лодыжке. — Привстань, милый, — бормочет он. — Раскройся для меня.       Гарри раздвигает ноги, дрожа. Том благоговейно проводит рукой по внутренней стороне его бедер, прежде чем пристроиться у дрожащей дырочки. Гарри чувствует всю влагу, всю смазку, которую Том вылил на нее. Он моргает, когда Том нависает над ним, и его член, тяжелый и толстый, трется о его дырочку.       — Да, — шепчет Том, прижимаясь губами к виску Гарри. — Расслабься. Вот так, умница…       Затем он начинает медленно вводить свой член внутрь, и головка настолько большая, что на мгновение кажется, будто она не поместится, и Гарри замирает, открыв рот от шока.       — Том, — задыхается он, внезапно запаниковав. — Том…       Том тут же останавливается, тихо шепча нелепые глупости, успокаивает, и целует кончик носа. Он гладит член Гарри свободной рукой, и его прикосновение такое болезненно нежное, нежное, нежное. Гарри извивается и задыхается, теряясь в удовольствии. Он хочет быть хорошим. Он хочет, чтобы Том трахнул его.       — Ты готов, — обещает Том, и голос его пронизан густым возбуждением, которое пробуждает гордость в груди Гарри, — готов для меня. Дыши. У тебя так хорошо получается.       Гарри расслабляется настолько, что Том погружается в него, дюйм за дюймом, пока не наваливается на него с такой силой, что дыхание Гарри становится тяжелым и прерывистым. Это почти слишком, но его желание получить это, принять это, перевешивает любые дискомфорт или боль, которые он испытывает, будучи насаженным на член Тома.       Медленно Том вжимает его в кровать и шепчет на ухо о том, какой он тугой и восхитительно горячий. Как фантастически он себя чувствует внутри него. Как он идеален. Гарри скулит от переполняющей его смеси ощущений, и странные, высокие звуки, вырываются из него с каждым глубоким спазмом удовольствия в животе. Он так переполнен Томом, что едва может думать. Когда Том спрашивает, готов ли он к большему, он слепо кивает головой вверх-вниз.       Они начинают двигаться. Вскоре Гарри превращается в сплошной стонущий комок, отчаянно цепляясь за простыни, пока Том трахает его по-настоящему, сжимая бедра Гарри с такой силой, что остаются синяки.        — Блядь, — стонет Том, с каждым толчком погружаясь все глубже, и едва не заставляя подпрыгивать их обоих на кровати. — Посмотри на себя, ох, только посмотри на себя… Такой красивый…       Гарри кончает трижды, прежде чем ночь заканчивается. Один раз — на спине, раздвинув ноги, пока Том втрахивает его в матрас. Один раз — на животе, в то время как Том сжимает их тела вместе — одной рукой он собственнически обхватывает бедра Гарри, а другой держит его за шею — и выходит и выходит из него в мучительно-быстром темпе.       Он кончает в последний раз, всхлипывая от перевозбуждения, пока Том делает ему минет, безжалостно лаская тонкими пальцами его простату. Гарри рыдает и умоляет, но так и не просит Тома остановиться. Его оргазм настолько сильный, что на мгновение в глазах темнеет — он открывает слезящиеся глаза и видит удовлетворенную ухмылку Тома и брызги собственной спермы, размазанные по ним обоим. Том протирает его тело влажной тряпкой, укутывает их в одеяла и устраивается позади Гарри, как и подобает любовнику.       Впервые с момента прибытия в Капитолий Гарри спит спокойно в слишком мягкой постели, обнимая Тома, и рука Тома, словно защищая, покоится на его талии.       Когда Гарри просыпается следующим утром, одинокий и измученный, то понимает, что в этом не было ничего личного. Они — ментор и трибут. Вскоре Гарри окажется на арене, сражаясь за свою жизнь. И все же это не мешает виду прохладных, смятых простыней пронзить его грудь обжигающей болью.       Его план умереть на арене имеет смысл, потому что он никому не нужен, но…       Он хочет, чтобы Том нуждался в нем. Он хочет этого, даже если это глупое, эгоистичное желание, которое погубит их обоих, потому что в конечном итоге все это не имеет значения. Что бы ни случилось между ними сейчас, Гарри все равно выйдет на арену, готовый умереть.

ПЯТНАДЦАТЬ

      Спарринг с Томом совсем не похож на фантазии Гарри. Том точно щелкает переключателем и превращается в смертоносное оружие. Он жесток, эффективен и бесчувствен. Он сбивает Гарри с ног снова и снова, без всяких колебаний. Он выкрикивает приказы, словно сержант-инструктор — только прибывшим новобранцам.       Гарри измучен прошлой ночью, и к концу их первого тренировочного боя ему становится еще хуже, пусть и выходит он из него без единой раны. Том не причиняет ему боли. Он толкает Гарри на землю или бьет ровно настолько сильно, чтобы сбить с ног. Его самообладание, должно быть, невероятно, раз он способен на такую сдержанность.       Итак, Гарри невредим, но он несчастен. Том обращается с ним так же, как всегда. Ничего не изменилось, и Гарри остается лишь гадать: неужели их ночь ничего не значила? У Тома, должно быть, есть огромный выбор любовников в Капитолии, но он выбрал Гарри, а Гарри глупо понадеялся, что это значит нечто большее.       Ему не положено надеяться, что это значит что-то большее. Ему следовало бы забыть обо всем, только он не может. Не сейчас, когда они проводят все время вместе. Спарринги еще больше усложняют ситуацию, потому что Том рядом с ним, постоянно прикасается к нему, а Гарри понятия не имеет, что ему делать.       Том одарил его чем-то драгоценным, а затем сразу же отнял. Гарри хочет это обратно, и он чувствует вину за эту жажду. И поэтому разочарование кипит и копится в Гарри — разочарование и в самом себе, и в Томе, — а потом он наконец срывается.       — Я слабак, — яростно говорит Гарри, поднимаясь с мата и шатаясь прочь. Его руки болят, и ноги болят, и пусть Гарри не чужда боль, кроме... кроме этой очень реальной боли, бушующей внутри него, которая наконец вырывается наружу. — Это бессмысленно. Я умру там, потому что я чертов слабак, — выплевывает он с отвращением. — Я добыча. Если ты хочешь победить, тебе лучше помочь Джинни.       Вот. Теперь он сказал это. Он сказал правду. Он даже не может заставить себя смотреть Тому в глаза, — Гарри знает, что не вынесет этого, не вынесет — но он все равно делает это. И какая-то глупая, отчаянная часть его все еще безумно жаждет одобрения старшего мужчины.       Лицо Тома обескураживающе пусто.       А затем он толкает Гарри к стене и целует его. Это зубастый, жестокий поцелуй.       Гарри взвизгивает в рот Тома и бьется, как загнанное в угол животное. Он борется, и бьет, и пинается, пока Том не отстраняется, прожигая его бешеным взглядом.       — Ты не добыча. Ты не умрешь на арене, потому что я не позволю тебе, ясно?       Гарри качает головой, упрямый, как и всегда.       — Ты понимаешь? — яростно повторяет Том, хватая Гарри за плечи и тряся его. — Ты мальчик из Двенадцатого дистрикта. Сейчас у тебя нет навыков физического боя. Это самый важный навык, которому ты можешь научиться у меня. Не как улыбаться простодушно, не как блистать на интервью. Борьба — это то, как ты сможешь выжить, — рычит он, хватаясь за форму Гарри. — Ты не можешь позволить эмоциям взять верх над тобой.       Грудь Тома неровно вздымается к концу его речи. Его руки дрожат, когда он наконец отпускают одежду Гарри и разглаживают складки; и его глаза невольно опускаются, чтобы наблюдать за движением.       А Гарри...       Гарри понимает.       — Хорошо, — говорит Гарри. Он кладет руку на грудь Тома, прямо над сердцем. Чувствует летучий пульс под кончиками пальцев. Он кивает. — Хорошо.       Том расслабляется. Волнение и страх медленно вытекают из него. Он наклоняется вперед, прижимается лбом ко лбу Гарри. Это ощущается очень реальным. Очень человеческим. Они оба стоят неподвижно несколько минут, слушая дыхание друг друга. Гарри обнимает Тома за талию и надеется, что его объятия передают хотя бы малую долю того, что он чувствует.       — Хорошо, — в конце концов говорит Том, выпрямляясь и отступая. Он передергивает плечами, словно снимая напряжение с них, растягивая заломы. — Давай сделаем перерыв, — говорит он легко. — Мы переключимся на что-то другое и вернемся к боевой тактике позже.       Гарри кивает, с большей решимостью, чем когда-либо, намереваясь преуспеть в тренировках. Когда он умрет, Том не должен будет думать, что это случилось потому, что он не смог подготовить Гарри к арене.       Остаток дня проходит хорошо. После ужина Том устраивает руку на затылке Гарри и перебирает пальцами его волосы:       — Оставь дверь незапертой сегодня ночью, — бормочет он, пока Беллатриса разливает им капитолийские снадобья, предназначенные для того, чтобы успокоить их больные мышцы и пересохшие глотки.       — Хорошо, — говорит Гарри. Он все равно собирался это сделать.

ШЕСТНАДЦАТЬ

      Том приходит в его комнату. Он, кажется, просто материализуется в дверном проеме, и его вытканный из тьмы силуэт резко вычерчен тусклыми огнями из коридора. Гарри откидывает шелковое одеяло и впускает Тома в свою постель.       В этот раз в их сексе нет ни доброты, ни нежности. Гарри молит об этом сам — чтобы Том взял его грубо. Он молит о руке Тома на своем горле, и он получает это, он получает железную хватку Тома, что, подобно туго затянутому ошейнику, выжимает из легких воздух.       Том нагибает его, ставя на колени перед постелью и роняя грудью на простыни, и резко, грубо вгоняет член по самые яйца, пока Гарри дергается и задыхается под ним, извивается, нуждается, едва не рыдает. Жар и вес Тома на нем, внутри него, совершенно идеальны, и не проходит много времени, прежде чем Гарри кончает на себя, не притронувшись к своему члену.       После этого они просто лежат в обнимку некоторое время. Они ни о чем не говорят, и Том целует его плечо, прежде чем уйти после полуночи. Гарри переворачивается на живот и спокойно спит до утра, безвольный и измученный. Если на его теле и появляются дополнительные синяки, то люди приписывают это тренировкам. Они приписывают это Тому, но не по тем причинам, по которым следовало бы.       На следующий день Гарри рассеянно трет запястье и шею. Джинни смотрит на него и не говорит ничего.

СЕМНАДЦАТЬ

      Когда баллы за их оценивание наконец приходят, Гарри удивляется своей большой, мигающей восьмерке, но успевает в полной мере насладиться ей лишь пару секунд, прежде чем объявляют одиннадцать, которые получила Джинни.       Беллатриса визжит от восторга. Она дико танцует по гостиной и кружит Джинни, распевая какую-то бесноватую песенку.       Гарри улыбается, и свистит, и хлопает, зная, что Том смотрит на него, зная, что Том волнуется лишь о нем. Но Гарри не может переживать о том, что это значит для его собственных шансов — не сейчас, не перед Джинни. Джинни — их сияющая звезда, огненная девушка, сила, с которой нужно считаться. Она заслуживает этого момента славы в центре всеобщего внимания.       — Одиннадцать! — восклицает Беллатриса, захлебываясь смехом и хлопая в ладоши. — Даже Том или я не набирали так много! Ты, должно быть, впечатлила их. Подумай о спонсорах, которых мы сможем тебе найти!       Джинни болтает и смеется вместе со всеми, но когда разговор затихает, Гарри замечает, как ее взгляд обращается к нему. Он не может заставить себя говорить с ней, продолжать притворяться, поэтому даже не пытается. Он держится близко к Тому и Беллатрисе, позволяя им говорить.       Позже Том отводит его в сторону, в свою комнату. Он заключает лицо Гарри в чашу ладоней и вглядывается в его глаза, словно они хранят ответы на все загадки мира.       — Я обращу это тебе на пользу, — яростно обещает Том. — Восемь — очень хороший балл. Это сильный результат.       Гарри кивает. Его шея, кажется, затекла, а голова ощущается слишком тяжелой.       — Одиннадцать делает Джинни угрозой в глазах остальных, — продолжает Том. — Обоюдоострый меч. — Он на мгновение поджимает губы; уголки его рта дергаются вниз. — Тебе придется держаться настороже, пока вы вместе, — наконец говорит он. — Остальные придут за ней, и, следовательно, за тобой.       — Я буду осторожен, — слабо улыбается Гарри. — Обещаю.       Он благодарен за то, что, ради разнообразия, Том не приказывает ему бросить Джинни. Он никогда бы не дал такого обещания, и у него есть ощущение, что Том это знает.       Том вздыхает и притягивает Гарри в объятия, крепко прижимая к себе.       — Ты так хорошо справился, — бормочет Том в его макушку. — Я помогу тебе пройти через все это. Я достану тебе нужных спонсоров. Тебе просто нужно остаться в живых. Ради меня. — Он оставляет быстрый поцелуй на лбу Гарри, — краткое проявление привязанности, которое селит тепло в Гарри, как чашка горячего какао.       Гарри цепляется за предплечья Тома, словно за спасательный круг. Если бы не Игры, они никогда бы не встретились. Гарри не уверен, как к этому относиться.       Том касается его щеки кончиками пальцев, и от крошечных теплых касаний румянец Гарри становится ярче:       — Ты все еще доверяешь мне, дорогой?       — Конечно, я доверяю тебе, — говорит Гарри. Он притягивает Тома ближе к себе. Ему нужно, чтобы Том понял. — Я доверяю тебе свою жизнь.       Том слабо улыбается и целует Гарри в лоб во второй раз:       — Вот мой хороший мальчик. Мы потренируемся в интервью завтра, — говорит он ободряюще. — Я научу тебя всему, что тебе нужно знать.       Гарри застенчиво улыбается ласковому обращению, опуская голову, чтобы спрятать глаза.       Этой ночью Том берет его в свою постель в третий раз, и это так хорошо. Гарри почти уверен, что любит Тома, и он думает, что Том, должно быть, тоже любит его, по-своему. В конце концов, Том не остановится ни перед чем, чтобы увидеть Гарри коронованным победителем Игр этого года.       Его жизнь в безопасности с Томом. Он в этом совершенно уверен. Жизнь Джинни, Гарри бы ни за что на милость Тома не отдал, но он ничего не может с этим поделать сейчас. Он слишком глубоко увяз. Объяснить свой план сейчас разрушило бы все. Том так разозлится на него, а он не может этого допустить.       Гарри сделает, что сможет, и сейчас может только надеяться, что все получится в конце.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

      Интервью Гарри неловкое в лучшем случае. И так достаточно плохо, что ему приходится идти первым. Он не может понаблюдать за кем-то другим и ответить по образцу.       Том советовал ему представить себя скромным и честным мальчиком-пекарем из маленького городка, полным решимости и, может быть, смекалки. Гарри пытается держать это в уме, но несмотря на экспертные советы Тома и первоклассное наставничество, он испуганно хлопает глазами и делает длинные паузы при каждом вопросе.       Гилдерой Локхарт, при всех его недостатках, совершает отличную работу, заставляя Гарри выглядеть не бормочущим невнятным идиотом, а мальчиком из крохотного городишки, которым Том и пытался его выставить. Это не самый хороший исход, но лучший — в их обстоятельствах, и когда Гарри покидает сцену, его самооценка разорвана в клочья, а нервы на пределе.       Гарри Поттер — посредственность в лучшем случае, во всем, от своего балла до интервью. Никто не собирается думать о нем как о фаворите и возможном победите. Никто не подумает о нем как о ком-то, заслуживающем внимания, особенно на контрасте с Джинни.       — Забей, — говорит Гарри, когда Том пытается его утешить. — Просто забудь об этом. Что сделано, то сделано. — Он чувствует себя ужасно виноватым. У Тома много работы впереди, поиск спонсоров, готовых раскошелиться на неприличные суммы денег для финансирования подарков, чтобы сохранить Гарри в живых. Подарков, которые Гарри даже не планирует использовать для себя, если этого можно будет избежать.       Том смотрит на него один долгий миг, а затем коротко и жестко кивает. Они вернутся к этому позже, Гарри уверен, но пока они оставляют эту тему в покое.       Джинни выходит на сцену для интервью следующей. Ее новое платье пылает так же красиво, как то, что было на ней в колеснице. Она говорит о своей огромной семье, о множестве друзей. Она заставляет аудиторию смеяться и улыбаться.       Локхарт переводит тему на романтику первым:       — Ну же, должен же быть кто-то! Такая великолепная девушка, как ты? Кавалеры, должно быть, выбивают твои двери, там, дома! — восторженно восклицает Локхарт. Его фирменная улыбка сверкает жемчужно-белым.       — Есть один парень, — тихо говорит Джинни, словно неохотно вообще поднимает это, — парень, который мне нравится. Он нравился мне столько, сколько я себя помню. Но он никогда не ответит мне тем же. Он не видит меня так.       — Ах, — говорит Локхарт. Он цокает языком и качает пальцем. — А, но вот оно! Ты выиграешь Игры, вернешься домой к нему, и тогда не останется ни малейшего шанса, что он откажет тебе. — Он смотрит на аудиторию и добавляет: — Не так ли?       Массы Капитолия кричат в согласии; их причудливые костюмы мерцают и блестят, как тысячи звезд под слепящим студийным светом.       — Боюсь, это не так просто, — говорит Джинни. Она впивается зубами в нижнюю губу и застенчиво улыбается. — Победа мне не поможет.       — О? И почему же? — любопытство в тоне Локхарта звучит искренне.       — Ну, — говорит она, бросая взгляд вниз на свои сложенные руки, — забавное проявление застенчивости, на котором Гарри не может задержаться из-за того, что она говорит дальше:       — Победа не поможет, потому что он приехал сюда со мной.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

      Джинни настороженно сходит со сцены. Ее улыбка фальшива. Она останавливается перед Гарри и выжидательно смотрит на него снизу вверх. В ее глазах есть болезненная надежда, и пусть он не может вынести мысли о том, чтобы погасить ее, но он также не может дать ей то, что она хочет. Он не может лгать ей.       Они так долго были друзьями. Они так долго знали друг друга, и он никогда не видел ее иначе, чем младшую сестру.       — Хорошее шоу, — наконец говорит он, потому что это то, чего желает толпа, разве нет? Это все, чего хочет Капитолий: хорошее шоу.       Джинни склоняет голову:       — Хорошее шоу, — соглашается она, принимая, и хотел бы он, чтобы все было иначе, но не ничего уже не изменить, не сейчас, не когда они отправятся на арену уже завтра. Не когда Гарри думает и мечтает только о Томе.       — Влюбленные, которым не суждено быть вместе, — счастливо объявляет Беллатриса, сгребая его и Джинни в объятия и сжимая до хруста ребер. — Совершенно гениально! Я сама не смогла бы провернуть это лучше!       Гарри бросает взгляд на Тома, ожидая его реакции. Немилосердный, непроницаемый взгляд мужчины застыл на одной Джинни. Он оценивает ее, отмечает Гарри. Том думает о Джинни как о добыче?       — С этим мы сможем добыть вам обоим спонсоров, — произносит Том, когда Беллатриса отпускает их. Его приятное выражение лица вернулась — маска безграничного обаяния крепко сидит на месте. — Это нам очень поможет, — добавляет он для акцента. Затем Том поворачивается к Гарри, и его неискреннее выражение блекнет, замененное нежностью, которую Гарри стал ассоциировать исключительно с отношением Тома к нему.       — Отлично, — говорит Джинни с деланой бодростью. — Просто замечательно. Я думала, что может… Думала, это поможет. Если... извините меня, я на секундочку, мне просто нужно...       Она вылетает из комнаты.       Беллатриса болтает об их новом «угле». Гарри слушает, не особо слыша ее, доверяя Тому поддерживать разговор.       Гарри любит Джинни, но не так. Она любит его, и теперь этот факт — оружие, инструмент, преимущество, которое Том будет использовать на всю катушку. Это знание делает все только хуже. Джинни сделала этот выбор, зная боль, которую это может причинить ей, и это делает все намного хуже.       Гарри ест совсем немного во время ужина. Он подчиняется обеспокоенным просьбам Тома и проглотывает несколько безвкусных кусков хлеба и ложек супа.       Конечно, Том думает, что это нервы из-за завтрашнего дня берут верх над ним. Он держится близко к Гарри весь остаток вечера и не выпускает Гарри из виду больше, чем на несколько минут.       Гарри позволяет ему верить в это. С правдой ему смириться было бы куда сложнее.

ДВАДЦАТЬ

      — Ты останешься в живых, — приказывает Том тем вечером, медленно входя в податливое, словно воск, тело Гарри. — Останься в живых ради меня.       Гарри стонет, когда Том скользит внутрь. Член Тома так велик, что Гарри чувствует, что его словно бы разрывают каждый раз.       Том царапает зубами нежную кожу шеи Гарри, и его тяжелое прерывистое дыхание обжигает ухо, когда он толкается глубже. И затем наступает конец: Том толкается еще раз, и замирает, крепко прижимая Гарри к себе. Гарри дергает бедрами, пытаясь двинуться, скуля и сжимаясь на толстом члене, но Том придавливает его к кровати свободной рукой.       — Мы не станем спешить сегодня ночью, — шипит Том раздраженно. Затем он, кажется, сразу же жалеет о своем черством тоне; он наклоняется, чтобы прикусить мочку уха Гарри и зацеловать его последующие протесты. Он покрывает кожу Гарри поцелуями, оставляя невидимые метки везде, куда только может дотянуться, пока Гарри не переполняется ощущениями настолько, что может только покорно принимать то, что дает ему Том.       Том двигается в нем так нежно, словно Гарри сделан из фарфора. Том не хочет истощить его перед Играми, не хочет причинить ему боль, пусть Гарри только этого и хочет — чтобы было больно. Он хочет чувствовать это, чтобы знать, что это реально.       — Сильнее, — умоляет Гарри. Он впивается тупыми ногтями в спину Тома, проводит ими вниз. Цепляется пятками и насаживается на Тома, пытаясь заставить его двигаться быстрее. — Сильнее, пожалуйста, мне нужно, мне нужен ты...       Том стонет, — Гарри явно испытывает его терпение всеми этими бесстыдными мольбами, — и качает головой. Вместо этого он двигает бедрами неторопливо, почти лениво, и по позвоночнику Гарри вспыхивают крошечные искры электрического наслаждения. Гарри всхлипывает и часто дышит, проклинает, умоляет и ругается достаточно громко, чтобы свести кого угодно с ума, но Том не уступает. Он входит в Гарри медленными, размеренными толчками, выстраивая наслаждение Гарри, как башню из кубиков.       Когда Гарри наконец кончает, выкрикивая имя Тома снова и снова, он выгибается на кровати и попадает прямо в объятия Тома. Том трахает его сквозь послеоргазменную негу, хвалит его так сладко, что Гарри может лишь бессильно цепляться за него и хныкать, — он слишком истощен, слишком устал, чтобы смущаться собственной реакции.       И наконец Тома тоже настигает оргазм. Он беспорядочно толкается бедрами, сбиваясь с ритма, и теперь трахает Гарри так быстро, что тот может только стонать от звука хлюпающих шлепков, пряча красное лицо в шее Тома. Он обожает, когда Том теряет контроль: уложенные волосы падают свободными, растрепанными прядями, безупречный самоконтроль разбивается о безумное наслаждение, которое дарит ему Гарри.       — Ты такой хороший, — бормочет Том в его ухо, вбиваясь в его податливое тело, растрахивая натертую дырочку с мокрыми, грязными звуками, — такой хороший для меня, мой милый, мой великолепный мальчик...       Гарри воет, прижимаясь близко, и думает, что если бы он уже не достиг совершенного блаженства и не был на грани истощения, то кончил бы во второй раз просто от медового голоса Тома.       Не проходит много времени, прежде чем Том изливается внутрь Гарри с низким, рокочущим стоном. После этого он держит Гарри так крепко, что Гарри едва может дышать.       Может, было бы лучше умереть так, в объятиях Тома.       Том скатывается с него. Он притягивает Гарри к своему боку, хотя они оба потные и грязные. Гарри обвивает тело Тома, переплетает их руки и кладет голову на грудь Тома.       Гарри пытается расслабиться, пока Том проводит рукой по его спутанным волосам. Он хочет что-то сказать, сказать Тому, что любит его, но это кажется глупым, и таким клише, и совсем, совсем неправильным, поэтому он этого так и не делает. Он держит все внутри и знает, что, вероятно, так лучше — ничего не говорить, защитить Тома от худшего, когда миротворцы прибудут утром, чтобы забрать его.       — Ты останешься в живых, — приказывает Том, рука затягивается вокруг талии Гарри. — Ты не подойдешь к Рогу изобилия.       Они много говорили о стратегии и о том, что тема Квартальной Бойни означает для Игр. Гарри не хочет думать ни о чем из этого сейчас. Он хочет притвориться, что нет ни мира, ни смерти, и только они двое лежат, деля ночь вместе.       — Не сейчас, — шепчет Гарри. Он поворачивает лицо к шее Тома и прячет его там. — Не когда это завтра.       Том молчит так долго, что Гарри чувствует жалкий толчок тревоги в глубине разума, но затем рука Тома опускается и устраивается в низу его спины, и беспокойство блекнет.       — После, — тихо говорит Том, — после того, как все закончится, ты вернешься и останешься со мной. В Деревне Победителей Первого дистрикта. Я позабочусь о тебе, мой дорогой мальчик.       Гарри закрывает глаза:       — Да. Да, мне бы это понравилось. — Он слушает звук сердцебиения Тома, размеренный и верный. — Мог бы ты... мог бы ты рассказать мне? Как оно там. В деревне.       Том целует лоб Гарри:       — Конечно, дорогой.       Низкий тенор Тома убаюкивает Гарри и погружает в сон о сверкающих изумрудах, садах, полных лилий, и дворце из мрамора.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

      Трибутам позволено надеть символ из своего дистрикта на арену. У Джинни есть ярко-синяя резинка для волос, связанная миссис Уизли, скрепляющая конец ее косы. У Гарри есть кольцо Тома, висящее на цепочке вокруг шеи, спрятанное под формой, где его никто не может видеть.

ДВАДЦАТЬ ДВА

      Когда Гарри поднимается на арену, искусственный солнечный свет ослепляет его. Он не может сойти с пьедестала, пока не прозвучит гонг, иначе его тут же взорвут мины, но он может оценить окружение. Когда его глаза адаптируются, он видит все сразу.       Они окружены лесом, и Джинни стоит напротив него. Между ними не типичный Рог изобилия, большой металлический рог — хранилище для беспорядочной кучи оружия.       Только оружие. Ни снаряжения, ни еды. Во всяком случае, насколько Гарри видит. У дальней стены есть серебряный лук и колчан со стрелами для Джинни.       Том велел ему не бежать к рогу, но если они с Джинни собираются охотиться, им нужно будет добыть оружие. Иначе им придется искать еду в лесу, а ничто не гарантирует, что на арене вообще есть съедобная растительность.       По ту сторону поляны Джинни устанавливает зрительный контакт с ним, а затем бросает взгляд налево. Гарри моргает дважды вместо кивка и видит, как она стискивает зубы. Правильно, хорошо. Далее он сканирует поле. Есть связка ножей не слишком далеко от него. Он быстрый. Он может подбежать и схватить их.       Бьет гонг. Нет времени сомневаться в выборе. Гарри бросается за ними, игнорируя крики Тома в голове, чтобы он остановился.       Гарри подхватывает ножи и несется к той стороне леса, на которую указала Джинни. Он слышит пушки вдали. Он слышит крики ужаса и надеется, что ни один из них Джинни не принадлежит.       Его сердце стучит, когда он слепо пробивается сквозь подлесок, намереваясь уйти как можно дальше от центра арены, и после найти подходящее дерево, чтобы взобраться. Кольцо Тома висит тяжело на его груди, но Гарри не смеет касаться его, даже после того, как солнце садится и весь свет исчезает. Знать, что оно там, более чем достаточно.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

      Три дня спустя Гарри так и не находит Джинни. Однако он был атакован несколькими большими птицами и едва избежал смерти от рук группы профи, когда пошел за водой к единственному озеру арены.       Кормак из Первого дистрикта особенно любит кровавые развлечения, убивая трибутов с такими дикими радостью и азартом, что обеспечивает пушечные выстрелы каждый день.       У Гарри остался один полупустой флакон воды в сумке, и он знает, что она не продлится вечно. Вчера шел дождь, но дождя недостаточно, и он не может рисковать снова идти к озеру в одиночку. У него глубокая рана на ведущей руке; Том прислал ему маленький горшочек лекарства для нее, но она не зажила полностью, и Гарри подозревает, что лекарство не того вида. Том, должно быть, экономит средства на потом.       Единственный плюс — Гарри теперь понимает, как работает арена.       Куча оружия в центре. Чем дальше заходишь, тем больше припасов находишь. Чем дальше уходишь от центра, тем больше опасности. Он подозревает, что вода находится только вокруг периметра арены, и, скорее всего, уже под полным контролем профи.       Что означает, что его текущий план заключается в том, что у него нет плана, потому что Том дал ему инструкции для поиска воды, но не на случай того, что делать, когда добыча воды потенциально означала смерть. Уже несколько трибутов умерли, и некоторые из них, должно быть, от обезвоживания.       Гарри почти смиряется с отсутствием всяких вариантов, пока Джинни едва не пролетает мимо пещеры, где он разбил лагерь. С ней другой трибут, Луна из Десятого дистрикта, и они обе залечивают плохие ожоги.       Позже Гарри узнает, что они были атакованы огненными шарами в лесу. Но сейчас все, что имеет значение — это невероятное облегчение, когда он притягивает Джинни в объятия.       Это застает ее врасплох. Она не двигается пару секунд, словно не может поверить, что он реален, но затем ее руки поднимаются, чтобы обнять его, и она шепчет:       — Я так боялась каждую ночь. Когда они показывали... показывали лица.       — Я тоже, — говорит Гарри, зажмурив глаза. — Я тоже.       — Я рада, что вы оба все еще живы, — жизнерадостно вставляет Луна. — Ваш роман очень трогателен.       Ах, их роман, да. Он чувствует, как Джинни застывает, а затем отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза. Она касается его щеки один раз и улыбается. И хотя Гарри раздирают противоречия, но он знает, что должен делать.       Он целует ее.       Это тепло и неловко, и у обоих губы потрескались от нехватки воды, но это мило. Он может думать про себя, что это мило, и игнорировать все остальное, что этот поцелуй должен означать. И все, чего он не означает.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

      Гарри отдает девочкам остаток своего лекарства для лечения их ран, и рассказывает, что узнал пока об арене.       — Они голодные, — говорит ему Джинни. — Профи. У них есть вода, но они не знают, как охотиться или нормально добывать еду. Они продержатся в своем лагере только пока не закончатся припасы. И тогда им придется выйти на поиски. Но дело в том, что у них неплохие запасы — ну, из того, что они нашли и успели украсть.       — Они по очереди выходят на дозор, — добавляет Луна. — Некоторые уходят патрулировать, пока остальные остаются в лагере. Мы с Джинни наловили рыбу в озере и даже водой запаслись, а они не обращали внимания.       Гарри обдумывает эту информацию мгновение. Что бы сделал Том в этой ситуации? Что бы он сказал Гарри делать?       — Нам нужно пойти за их припасами, когда они разделяется, — решает Гарри, — но до того, как обезвоживание доберется до нас.       Втроем их шансы выше.       — Эй, — говорит Джинни, хмурясь, и наклоняет голову к входу, — стой, ты слышишь это? — Она поднимается на ноги и покидает пещеру, прежде чем Гарри даже задумывается о том, чтобы остановить ее.       Секунды спустя она возвращается с большим серебристым контейнером в руках:       — Это от спонсоров, — говорит она с благоговением, вертя его в руках.       Внутри немного хлеба и две бутылки оранжевой жидкости. Хлеб полон орехов и изюма. Традиционный рецепт Двенадцатого дистрикта, который Гарри очень хорошо знает. Подарок от их дистрикта? Гарри не может и в смелейших мечтах представить, что Дурсли захотели прислать ему что-то, и они, к сожалению, первая ассоциация, которую он имеет с этим конкретным хлебом. У Тома должна быть причина для этого; Гарри просто еще не понял ее.       — Апельсиновый сок? — спрашивает Джинни. Она машет одной бутылкой и разглядывает жидкость на свет. — Думаешь, они не могли позволить себе прислать нам воду?       — Лучше воды, — говорит Гарри, хватая вторую бутылку. Он узнает цвет, слишком яркий, чтобы быть обычным соком. — В нем есть добавки, которые помогают с обезвоживанием.       — Здесь записка, — тихо говорит Луна, наклоняясь, чтобы вытащить клочок бумаги из серебряного контейнера. — Думаю, она для тебя, Гарри.       Записка — единственный ряд напечатанных букв, которые говорят: ОСТАВАЙСЯ В ЖИВЫХ. Гарри смотрит на слова, затем складывает записку и убирает ее.       — Это наш шанс, — медленно говорит он, и план складывается в его уме, словно Том вложил его туда сам. Профи высокомерны и полагаются на грубую силу, чтобы доминировать на арене. Их можно перехитрить. — Мы используем это, чтобы набраться сил и ударим по озеру. Устроим несколько отвлекающих маневров, чтобы увести их из лагеря, затем схватим или сожжем любые припасы, которые у них есть. Даже с водой они долго не продержатся без еды.       Джинни решительно кивает:       — Им придется вернуться к периметру, а там ловушки могут прикончить некоторых из них за нас.       Гарри разламывает хлеб на три части и раздает куски. Это может быть их последний полноценный прием пищи. Пока они едят, то решают сделать свой ход за несколько часов до заката. Так на их стороне будет темнота, в которой легче будет скрыться, если что-то пойдет не так.       По мере приближения часа Джинни становится все уверенней, но Гарри нервничает. Это его первая крупная игра в Играх. Он не может позволить себе все испортить.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

      Джинни и Луна разжигают костры вокруг озера. Гарри остается у кромки воды, готовый ударить. Джинни спорила с ним о том, кто что будет делать, но с ожогами и без лука у нее нет ни силы, ни скорости, чтобы нормально защищаться в ближнем бою.       Когда дым от первого костра устремляется в воздух, три профи отделяются от стаи, оставляя мальчика из Третьего позади. Гарри ругается под нос, наблюдая, как они уходят. Профи, должно быть, отчаянно хотят закончить дело. Он ожидал, что больше из них останутся в лагере. Ему осталось только надеяться, девочки справятся нормально.       Гарри подкрадывается к краю леса. Там есть мешки и коробки с припасами, сваленные в кучу в паре сотен метров от него; слишком много вещей. Он не сможет унести все это с собой и не сможет поджечь все. Он мог бы сбросить содержимое в озеро, но на это не хватит времени.       Затем его глаза фокусируются на кучах грязи, расположенных около маленьких ям. Для чего они?       Словно отвечая на вопрос Гарри, мальчик из Третьего поднимается на ноги и приближается к припасам. Он глядит себе под ноги, когда идет, и Гарри поражает внезапное озарение: профи стащили мины от Рога изобилия и закопали по периметру своего лагеря. Мины предназначены для ловли воров и тех, кто отчаянно нуждается в воде.       Гарри гримасничает. Одной взорвавшейся мины не хватит, чтобы избавиться от всех запасов, и он не может рисковать попасть в поле поражения. Ему нужно активировать достаточно мин, чтобы запустить цепную реакцию.       Озеро усеяно камнями. Он мог бы подбежать к береговой линии, схватить самый тяжелый и бросить. Это звучит как жизнеспособный план, если, конечно, он случайно не подорвет себя в процессе.       Нет, это приличный план. Ему просто нужно оставаться на траве и не наступать на комки грязи. Гарри ждет, пока другой мальчик займется мешками, и затем делает безумный рывок к озеру, обходя каждую кучу грязи, которую видит.       Гарри не думает, что у мальчика из Третьего хорошая меткость, и оказывается прав, когда брошенное копье пролетает мимо, настолько далеко, что ему даже не нужно уворачиваться.       Опустившись, Гарри вылавливает свой первый камень, достаточно тяжелый, чтобы пустить импульс, и бросает изо всех сил. Камень приземляется, вызывая взрыв недалеко от кучи. Мальчик из Третьего визжит в панике.       Гарри пробует снова, целясь в саму кучу. В этом раз он мажет мимо — мешок с яблоками скатывается с верхушки горы припасов и цепляется за угол коробки. Сетка мешка рвется, и яблоки рассыпаются по земле.       Получившаяся цепная реакция взрывов отбрасывает Гарри на несколько метров назад. Это чистая удача, что он не проломил череп о какой-то камень, но его слух мгновенно летит к чертям, все звенит, и звенит, и звенит.       Гарри стонет, хватаясь за голову. Ему требуется слишком много времени, чтобы подняться на ноги. Мир перед глазами отчаянно кружится, но он видит, что куча припасов полностью уничтожена. Успех.       Раздается пушечный выстрел, жестокий взрыв, который отдается грохотом в его бедных ушах. Гарри сильно вздрагивает и почти откусывает язык, и его сердце подскакивает куда-то в горло.       Джинни. Луна.       Стиснув зубы от боли, Гарри спотыкается и несется обратно в лес, на бегу прорубая себе путь сквозь ветки ножом. Он должен найти их.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

      Второй пушечный выстрел раздается вскоре после первого. Обезумевший от страха, Гарри слепо шатается в лесу так долго, что кажется проходит несколько лет, прежде чем он слышит крик. Определенно женский крик. Его правое ухо пульсирует, когда он вертится на месте, пытаясь определить источник звука.       — Джинни! Джинни, помоги!       Гарри бросается вперед, спотыкаясь о корни деревьев в своей дезориентированной спешке; в голове набатом бьется лишь одна мысль: нужно добраться до них. У него нож в руке, и он мог бы попытаться метнуть его, или он мог бы подобраться достаточно близко, чтобы... чтобы заколоть кого-то им.       Когда он врывается на поляну, Джинни — первый человек, которого он видит. Ее серебряный лук поднят высоко, а колчан со стрелами перекинут через спину. Он следует по направлению ее взгляда к телу мальчика из Второго дистрикта. Стрела торчит из его горла.       Джинни падает на колени:       — Луна? Луна! Нет, нет, нет.       Копье торчит из груди Луны. Ее ноги — в веревочной ловушке. Джинни вырывает копье, и кладет руки на рану, будто пытаясь удержать кровь внутри:       — Луна, пожалуйста, будь со мной, давай...       Гарри подходит к ним. Он опускается на колени в грязь и берет руку Луны в свою. Она такая юная, такая хрупкая. Белокурые волосы и мечтательные глаза. Он не очень хорошо ее знает, но теперь она умирает, и он чувствует себя ответственным за это.       — Держись, — отчаянно шепчет Джинни, отрывая остатки ловушки. — Держись...       Уши Гарри звенят отдаленно, его фокус не совсем там, пока он слушает, как Луна бормочет заверения Джинни.       А затем Джинни начинает петь, фальшиво, дрожащим голосом. Гарри держит руку Луны до самого конца и закрывает ее глаза, когда раздается пушечный выстрел.       — Прости, — говорит Гарри, глядя в тусклые, пустые глаза Джинни. — Прости.       Если бы только он был быстрее.       После краткой секунды молчания, Джинни качает головой и поднимается на ноги. Ее нижняя губа дрожит, когда она наконец находит силы заговорить:       — Мы... мы должны идти. Мы должны выбраться отсюда, прежде чем они нас найдут.       Гарри подбирает копье и обыскивает тело мальчика из Второго дистрикта. У мальчика есть бутылка воды, которую Гарри кладет в свою сумку. Затем он закрывает глаза мальчику и делает тяжелый шаг назад.       Они с Джинни возвращаются в пещеру. Только тогда Джинни позволяет себе заплакать. Резкие, раненые звуки вырываются из ее горла, ее тело сотрясают безобразные рыдания, и Гарри может лишь прижимать ее к себе со всей силой, что у него еще осталась. Пока она плачет, он не говорит ни слова. Он заталкивает собственную волну горя глубоко внутрь, чтобы освободить место для ее. Он чувствует себя ответственным и за это. Он знает, что будет нести это чувство до конца своих дней.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

      Этой ночью Гарри смотрит на небеса. Девушка из Первого дистрикта, которая владела луком, мальчик из Второго, которого убила Джинни. Мальчик из Третьего, который, должно быть, умер от мин, которые активировал Гарри. Затем Луна из Десятого.       Гарри считает. Четверо мертвых сегодня. Шесть трибутов осталось. Они начнут брать интервью с друзьями и семьей в дистриктах, если еще не начали.       — Нас осталось шестеро, — говорит он Джинни, когда возвращается в пещеру.       Она устало кивает. Гарри идет к ней, обнимает ее за плечи. Образы павших напомнили ему, что у него есть роль, которую нужно играть.       — Когда раздались пушки, — тихо говорит он, позволяя своему голосу дрогнуть, и тянется к ее руке, переплетая их пальцы. — Я был в ужасе. Я думал, что это ты.       Джинни сворачивается в его объятиях, мягкая и теплая. Ее глаза закрыты, и он полагает, что так, должно быть, легче для нее, не смотреть на него:       — Это была не я, — шепчет она. — Это была не я.       Ее голос звучит странно. Гарри не знает, что делать, как все исправить. Луны больше нет, но Игры еще не закончены. Гарри останется на Играх так долго, как сможет, ради Тома, но он должен сохранить Джинни в живых по своим эгоистичным причинам. Если она умрет, и это будет его вина, он никогда себе не простит.       — Гарри?       Гарри бросает взгляд вниз на нее. Ее глаза теперь открыты. Они темнее океанских вод. Она пристально всматривается в его лицо:       — Да?       — Поцелуй меня. — В ее требовании таится ярость. Гарри узнает ее. Она борется, чтобы остаться в живых, так же как и он. Она борется, чтобы похоронить свое горе, так же как и он.       Гарри наклоняется вперед и целует ее. В этом поцелуе нет романтики, притворной или любой иной. Между ними есть понимание, что они должны остаться вместе; остаться в живых.       Джинни задыхается в его рот и притягивает его ближе, хватает его за складки куртки, словно не может жить без него, и, может, это правда, может, в этом правды чрезмерно, потому что все, что они — все что есть друг у друга на этой арене, и если Гарри умрет, тогда она останется совсем одна.       — Не оставляй меня, — шепчет Джинни, и пусть слезы стекают по ее лицу, она держит его крепко. — Не оставляй меня, Гарри.       Гарри целует ее волосы и не смеет сказать ни слова. Он держит ее, пока она не погружается в измученный, полный тревог сон. На нем слишком много обещаний, и это одно он не может сдержать.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

      Гарри, Джинни и Кормак остаются, и тогда создания Капитолия приходят за ними. Мутанты огромные, они рычат и щелкают клыкастыми пастями у их пят, бросаются вперед с ужасающей скоростью на двух ногах. Бледное, ужасом объятое лицо Джинни остается перед внутренним взором Гарри, даже когда они бегут, спасая свои жизни.       Позже, когда мутанты будут тянуться к ним, он увидит, что на их ошейниках есть номера, с одного по одиннадцать, по одному для каждого дистрикта, у которого умерли трибуты. Он увидит, что один из мутантов белокурый с голубыми глазами и имеет болтающийся номер десять на шее.       Но сейчас они бегут. Гарри бежит быстрее, чем Джинни, и у него хватает здравого смысла не замедляться ради нее. Он не сможет помочь ей, если мутанты доберутся до него. Гарри врезается в покатую стену Рога изобилия и карабкается так быстро, как только может, а затем разворачивается, чтобы схватить протянутые руки Джинни, когда она падает на металлическую поверхность. Он затаскивает ее вверх, но все его старания становятся бессмысленны, когда она сбивает его с ног.       Клинок Кормака свистит мимо его головы, промахиваясь на волосок. Гарри кувырком падает землю и неуклюже катится по грязи. Он слышит, как стрела Джинни со свистом пролетает мимо цели.       Гарри поднимается на ноги, поднимает нож и бросается в атаку. Его противник сильнее, чем он, что означает, что он должен быть быстрее. Он будет быстрее.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

      Голова Гарри врезается в землю с жутким треском, который грозит разорвать его барабанные перепонки. Рассеянно он отмечает, что его запястье, кажется, сломано, как и одна нога, и медленно, но верно истекает кровью. Рычание мутантов служит ужасающим фоном для его провала, пока он смаргивает черные пятна и задирает голову, глядя на далекое, темное ночное небо.       Душераздирающий крик боли Джинни шокирует его, выводя из ступора, и заставляет подняться на локтях.       Кормак держит ее в удушающем захвате. Из раны на его голове и груди хлещет кровь — долго он не продержится, но… он продержится достаточно, чтобы убить Джинни, прежде чем Гарри сможет ее спасти.       — Еще одно убийство, — выплевывает Кормак сквозь окровавленные зубы, и все тело качается точно на сильном ветру, — чтобы принести честь моему дистрикту. — Затем он разражается лающим, резким и безумным смехом. — Счастливых вам Голодных игр! — хрипит он, и его дыхание сбивается, кровь стекает с уголка рта. — Счастливых вам ебаных Голодных игр.       Гарри в ужасе. У него не осталось ничего. Его руки пусты, оружия нет, и он не может встать, и он ничего не может сделать, кроме как смотреть, как Кормак готовится свернуть ей шею.       Джинни обмякает. Ее глаза встречаются с его. Прекрасная лазурь, синяя, как чистые, свободные от дыма небеса Капитолия. Затем она улыбается ему, и он знает.       Он знает, потому что Том учил их, как вырваться из удушающего захвата, но Джинни не будет этого делать, она не будет, потому что ее план — такой же, как у него. Всегда был...       С последними силами Джинни перекидывает свой вес назад, отправляя себя и Кормака, в полет с края Рога изобилия в толпу воющих, кричащих мутантов.

ТРИДЦАТЬ

      — Я рад представить Победителя Семьдесят пятых Голодных игр, Гарри Поттера из Двенадцатого дистрикта!

ТРИДЦАТЬ ОДИН

      Гарри просыпается с криком и бьется — отчаянно пытаясь вырваться из пут-ограничителей, потому что он должен был умереть, он должен был умереть, но все, что он может слышать — это надрывные, безумные крики Джинни, пока мутанты разрывают ее на части, пока он ничего не делает...       Кто-то втыкает ему в руку иглу, и мир чернеет.

ТРИДЦАТЬ ДВА

      Том рядом, когда он открывает глаза во второй раз. Они смотрят друг на друга и, кажется, что проходит целая вечность, прежде чем Том поднимается со своего места и садится на край его кровати.       — Ты жив, — тихо говорит Том.       Гарри пытается сглотнуть кислую вязкость и сформировать слова, но у него не выходит. Он смотрит вниз на свое тело, теперь свободное от ограничителей. Его нога снова цела, и на ней даже нет ни единого шрама. Кольцо Тома все еще висит на золотой цепочке, свободно обвивая его шею.       Том накрывает его руку своей. Гарри хочет расслабиться, потому что Том в безопасности. Том рядом, а значит, он в безопасности. Он должен чувствовать облегчение, что Том здесь с ним, целый, живой и красивый, как и всегда.       — Они потребуют финальное интервью, прежде чем отпустить тебя домой, — говорит Том, проводя большим пальцем по костяшкам Гарри.       Дом. Двенадцатый дистрикт. Его воспоминания о Двенадцатом дистрикте будто бы являются из прошлой жизни. Идея увидеть Дурслей не кажется особенно привлекательной. Идея увидеть Уизли… он не может столкнуться с этим сейчас. Затем он вспоминает. Он вспоминает обещание Тома ему.       Горло Гарри ощущается больным, словно покрытое изнутри наждачной бумагой:       — Разве я... разве я не могу поехать с тобой?       В дом Тома в Первом дистрикте.       Выражение лица Тома смягчается:       — Конечно. Конечно. Скоро, обещаю. Но не сейчас, мой милый. — Его рука скользит по лбу Гарри, откидывая беспорядочную челку. — Они захотят показать твое возвращение домой по телевидению.       Пульс Гарри учащается. Он вскакивает и хватает Тома за плечи:       — Нет, я... я не готов. Я не могу. Я не могу.       Глаза Тома расширяются в тревоге:       — Гарри, пожалуйста, дыши.       — Не могу. Не могу. — Гарри часто качает головой, дрожа с головы до ног. Он застывает, только когда Том хватает его за талию и притягивает в крепкие, сокрушающие объятия.       — Прости, — бормочет Том, раскачивая их вперед-назад, пока Гарри истерично рыдает и хватает ртом воздух. — Мне так жаль, дорогой. Но победитель мог быть только один, и это должен был быть ты. — Он целует макушку Гарри; чувствует, как Гарри трясется в его руках. — Это должен был быть ты.

ТРИДЦАТЬ ТРИ

      Гарри надевает новую, чистую версию своего наряда с арены для финального интервью. Только это не будет его последним интервью. У него никогда не будет последнего интервью, потому что каждый год они будут вытаскивать его на свет и заставлять делать это снова, и снова, и снова.       В следующем году они спросят его о том, как он выиграл Игры. Они спросят его, как сильно он скучает по Джинни Уизли, которая должна была быть любовью всей его жизни. Они спросят, как он планирует наставлять своих трибутов, потому что у Двенадцатого дистрикта теперь два Победителя, и один из них — он.       Локхарт проводит аудиторию через главные моменты. Каждую захватывающую, интересную смерть на арене. Они следуют за Джинни с момента, когда раздался первый пушечный выстрел, до того, как Гарри встретился с ней в пещере. Она была такой смелой, думает он, смелее, чем он когда-либо был, но он не может позволить себе снова заплакать, он не может плакать слишком много, потому что никто не хочет видеть победителя в слезах; они хотят видеть, как он улыбается, и вспоминает с ностальгией, и празднует свою победу, как герой. Празднует смерти своих товарищей-трибутов, как герой.       Поэтому Гарри позволяет нескольким слезам выскользнуть и говорит Гилдерою Локхарту, что будет любить Джинни всю оставшуюся жизнь, потому что это то, что велел ему сказать Том, Том велел ему сказать это, потому что это даст им преимущество в будущем, если сегодня они получат симпатии граждан Капитолия.       Большие экраны показывают мальчика из Третьего, которого Гарри взорвал.       — Умно! Очень умно, я думаю, мы все можем согласиться. Есть поговорка, которая приходит на ум здесь, очень подходящая для этой ситуации, и я думаю, Гарри бы поддержал меня тут, не так ли? Да-да, абсолютно, это была ситуация "убить двух зайцев одним выстрелом", очень блестяще действительно!       Намеренно, а не по ошибке, потому что Победитель Игр может быть только расчетливым, хладнокровным убийцей.       После интервью Гарри отводят в особняк президента на Пир Победы. Беллатриса и Том защищают его от наблюдателей, от доброжелателей, от всех, кто не президент, потому что это единственный человек, от которого они не могут его защитить.       Ночь длинна, и Гарри почти ничего не ест. Он улыбается так широко, что лицо болит, и он жмет руку президента Гриндевальда, который пахнет смертью и розами. Гарри извергает чепуху о том, что счастлив вернуться домой к семье и благодарен за все, что Капитолий делает для него. Он надеется, что этого достаточно.       Затем, наконец, Гарри возвращается в Тренировочный центр. Том ведет его в спальню и раздевает, смывает макияж с его лица и одевает его в мягкую пижаму. Он укладывает Гарри на кровать и ложится рядом, прижимая его к себе. У Гарри нет слов, чтобы выразить, что он чувствует, потому что он не чувствует ничего. Внутри него черная дыра, сворачивающаяся сама в себя, словно он постоянно рассыпается на куски и никогда не соберется обратно.       Том прижимает его к своей груди и держит его всю эту первую ужасную ночь, во всех страшных кошмарах, пока Гарри просыпается, извивается и бьется, рыдает и колотит слабыми кулаками грудь Тома.       — Это должен был быть я, — сломлено шепчет Гарри, когда успокаивается достаточно, чтобы слышать напряженное дыхание Тома. — Это должен был быть я.       Том ничего не говорит. Если бы ему пришлось выбирать, если бы Тому пришлось сделать этот выбор снова, он все равно позволил бы Джинни умереть. Каждый раз он ставил бы Гарри на первое место.       Гарри знает, что должен спросить, что происходило здесь в Капитолии, пока они с Джинни боролись за свои жизни; какие решения, которые Том должен был принять, чтобы сохранить его в живых, но он боится ответа. Он не хочет знать, что сделал Том, и, может, лучше бы ему никогда не узнавать.

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

      — О ее семье позаботятся, — говорит Том, когда они оказываются в поезде. — Я обеспечил это. Процент твоего приза, предназначенный твоей семье, пойдет им.       Интервью в Двенадцатом дистрикте были тщательно спланированы Томом и Беллатрисой. История установлена, повествование ясное. Гарри — застенчивый, симпатичный мальчик-сирота, жертва жестоких опекунов. Мальчик, который нашел настоящую семью — и настоящую любовь — с Уизли.       А Джинни — милая, смелая Джинни — была младшей сестрой его лучшего друга, навеки обреченная прятаться на виду, пока Игры не вытолкнули ее в центр всеобщего внимания.       Амбридж интервьюировала весь клан Уизли и уделила дополнительное время в частности Рону, который каким-то умудрился романтизировать отношения Гарри и Джинни до тошноты. Рон никогда не был очень хорошим лжецом и еще хуже вел себя под давлением, но, конечно, Капитолий все равно это проглотил.       — Как долго я должен тут оставаться? — тихо спрашивает Гарри. — Когда я смогу уехать с тобой?       Это все, чего он ждет с нетерпением.       Все теперь знают, что с Гарри плохо обращались годами после смерти его родителей. Если Гарри не ошибается, Дурсли теперь самая ненавистная семья во всем Панеме — все из-за умных заговоров Тома. Гарри не ждет встречи с ними с нетерпением.       Но он не расстроен, что Том выставил трагедию его детства на обозрение миру. В его жизни теперь слишком много других вещей, из-за которых нужно расстраиваться, так что это едва имеет значение в сравнении. Том сделал это, чтобы сохранить его жизнь, и Гарри не может винить его за это. Было бы лицемерно с его стороны.       Том тянется к его руке; Гарри сразу протягивает свою. Ладонь к ладони, пальцы переплетены вместе. Тепло и безопасность.       — Не сразу, — говорит Том голосом, полным сожаления, и сердце Гарри падает.       На каком-то подсознательном уровне он знает, что все не так просто — нельзя, просто взять и уехать. Не существует такого понятия, как выиграть Голодные игры. Все же Гарри не может не чувствовать, что розовые очки сорвали с его лица и разбили о землю.       — Я останусь с тобой в Двенадцатом, — быстро обещает Том, сжимая руку Гарри крепко. — Даже после того, как ажиотаж спадет. Мы будем готовиться к твоему Туру Победы в январе, и если все пойдет хорошо... — уголки его рта опускаются в натянутой улыбке. — Я не буду лгать тебе, Гарри. Это будет очень трудно. То, что между нами — нетрадиционно во многих отношениях. Но если все пойдет хорошо, я, возможно, смогу забрать тебя домой с собой, когда тур закончится.       Гарри не чувствует облегчения, услышав эти слова. Тур Победы назначен через месяцы и будет длиться целые недели. За это время ему придется заново пережить ужас Игр, не зная, будет ли у них с Томом вообще какая-то передышка, какой бы краткой она ни была, когда Тур завершится.       — Но в июле, — продолжает Том, и его голос болезненно тверд, когда он это говорит, — в июле тебе придется вернуться в Двенадцатый, и, боюсь, я ничего не могу с этим поделать.       Гарри смотрит на их соединенные руки. Ему придется вернуться на Семьдесят шестые Голодные игры. Наставлять новых трибутов. Не только это — он будет наставлять трибутов, которые будут выступать против трибутов Тома.       Трибуты, превращенные в наставников, наставники, выпускающие новых трибутов. Игра, которая идет по кругу. Игра, которая никогда не заканчивается, не по-настоящему.       — Гарри, милый, пожалуйста, посмотри на меня.       Том приподнимает его подбородок нежным касанием. Гарри поднимает глаза к глазам Тома. Внезапная вспышка боли в его сердце ощущается как сладкие объятия смерти, праведный кулак, сжимающийся на его жизненно важных органах один за другим. Если бы мог, он вырвал бы свое сердце из груди и отдал его Тому. Оно было бы в лучших руках; в руках Тома.       — Я не оставлю тебя, — яростно говорит Том, его хватка на Гарри настолько напряжена, что ему становится больно, — я никогда не оставлю тебя одного.       Часть Гарри желает, чтобы он никогда не влюблялся в Тома. Если бы он не влюбился, он бы наверняка был мертв, а Джинни сидела бы на его месте, мчась обратно к своей семье.       Но он влюбился, он влюбился безумно, и Том — все, что у него теперь есть.       Гарри говорит:       — Легче ведь не станет, правда? — и это не вопрос.       Самообладание Тома гаснет на секунду; контроль идет трещинами. Это уязвимость, которую Гарри способен заметить лишь потому что он ее понимает.       Гарри унесет свою ложь в могилу, потому что у него нет другого выбора. Либо он лжет о любви к Джинни, либо рискует потерять все, что у него осталось. Он рискует Томом.       Если Гарри провалится, он потеряет поддержку своего дистрикта и свою зыбкую популярность у масс. Он потеряет свою защиту от хищников Капитолия.       Том предупреждал его о тех молодых, красивых трибутах, чьи тела продаются тому, кто больше заплатит. Пока Гарри скорбит, у него есть время. У них есть время.       — Сначала станет хуже, — тихо соглашается Том, опуская голову. Он поднимает свободную руку, чтобы провести по челюсти Гарри кончиками пальцев. — Но я клянусь тебе, что не всегда будет так. Ты доверяешь мне?       Гарри доверяет Тому свою жизнь. Он верит, что у Тома есть план, чтобы сохранить их обоих в безопасности. Они в этом повязли вместе. Все, кого он любит, могут быть в опасности, и Том... Том...       Том — все, что у него есть.       — Я люблю тебя, — говорит Гарри, позволяя словам окружить его, как кокон, мягкий щит от жестокости мира, который ждет его за пределами этого поезда. — Я люблю тебя, Том.       Том следит за его взглядом ясными глазами и целует Гарри нежно, словно он хрупчайшая драгоценность. Он целует уголок рта Гарри, пряча там свои обещания. Целует его щеку, его лоб — в доказательстве преданности.       — Я твой, львенок, — говорит Том, и это не то же самое, но… это все, что у Гарри есть.       Игры еще не окончены. У Гарри все еще есть жизнь, которую нужно отдать, и люди, за которых ее отдать.       Пока серебряный поезд мчится к Двенадцатому дистрикту, Гарри принимает свою судьбу, какой бы неопределенной она ни была, и пытается насладиться временем, которое у него есть с Томом, прежде чем его отнимут у него.       Когда они прибывают и главная дверь отъезжает, бесшумная и блестящая под покрытым смогом небом и блеклым солнцем, не бунт позволяет ему держаться решительно перед камерами.       Нет. Это — надежда.