Незавершённая реакция

Глава 2

Неустойчивое равновесие

      Первая неделя без «Эха» оказалась не очищением, а опустошением. Мир потерял не только краски, но и объем. Все стало плоским, как страница учебника. Лекции по химии, когда-то дававшиеся ему с легкостью, теперь были набором бессмысленных символов и фраз. Джаббер сидел на парах, глядя на преподавателя, и видел, как его губы двигаются, но звук доходил с опозданием, будто через воду.       Единственным острым ощущением был стыд. Он ловил на себе взгляды одногруппников — не осуждения, а скорее любопытства и легкого отстранения. «Вонгер протрезвел», — шептались за его спиной. Он стал невидимкой, и эта невидимость была хуже прежней дурной славы. Тело требовало привычного ритуала: вечер, лаборатория, точные движения, укол, кайф. Вместо этого была общажная койка, потолок с трещиной и тишина, в которой так отчетливо слышалось эхо его собственного одиночества.       Он не написал Занке. Страх был сильнее надежды. Страх услышать холод в ответ, страх подтвердить, что тот действительно ушел. Лучше жить в подвешенном состоянии с призраком возможности, чем получить окончательный приговор.       Его спасение, как это ни парадоксально, началось с кошмара. Ему приснилась лаборатория. Он синтезировал «Эхо», но на выходе получалась густая, алая жидкость. Это была не его кровь, а кровь Занки, который стоял в дверях с безжалостно-ясным взглядом и молчал. Джаббер проснулся с криком, залитый холодным потом, с дикой, животной тягой забить этот ужас химией.       Он вскочил и почти побежал к выходу, нащупывая в кармане кофты мелочь на покупку чего угодно у старого дилера на вокзале. Но на пороге общаги его остановила тетя Валя, ночная вахтерша, с кружкой чая в руках.       — Куда в такую рань, химик? — буркнула она, исподлобья глядя на его бледное, искаженное паникой лицо. — Опять свое варить?       — Нет, — выдавил он хрипло.       — То-то. Иди лучше чаю выпей. Вид у тебя, как у покойника.       И она протянула ему свою кружку. Глупый, бытовой жест. Никакого сочувствия, просто привычка подкармливать задёрганных студентов. Этот жест, эта липкая, сладкая кружка чая в его трясущихся руках, стали якорем. Он не пошел. Он вернулся в комнату, сел на кровать и пил этот чай, пока солнце не осветило всю убогость его быта.       Он встретил Занку через две недели. Не в ботаническом саду, а в самом прозаическом месте — в очереди в поликлинике. Джаббер пришел сдавать анализы — первую попытку проверить последствия своего увлечения. Занка — со сломанным зубом.       Они стояли, разделенные тремя людьми, и Джаббер чувствовал, как сжимается все внутри. Вот он повернется, увидит его, и на лице появится то самое отвращение. Но когда Занка его заметил, на его лице не было ничего. Ни отвращения, ни радости. Была усталость и легкое, профессиональное любопытство.       — Вонгер, — кивнул Занка.       — Ниджику, — выдавил Джаббер.       — Как… дела? — спросил Занка, и пауза перед вопросом сказала больше, чем что либо.       — Выживаю, — честно ответил Джаббер.       — Значит все идёт так, как надо, — сказал Занка, и его взгляд скользнул по истощенной фигуре и по синякам под глазами Джаббера. — Выживаешь — значит, получается.       Они больше не говорили. Когда Джаббер выходил из кабинета, Занка уже уходил в конец коридора. Но на лавке, где тот сидел, лежал лист из блокнота. На ней было нарисовано кривое, схематичное сердце и стрелка, указывающая на химическую формулу глюкозы. Снизу подпись: «Топливо для выживания. Ешь хотя бы конфеты».       Это не было примирением. Это была рекомендация врача. Но для Джаббера это стало формулой более важной, чем все в его дипломе. Кто-то еще видел в нем не наркомана, а пациента. Кто-то, чье мнение имело значение.       Джаббер не нашел силы «есть конфеты». Но нашел замену. Он с головой ушел в диплом. Лаборатория стала его новой «дозой». Только теперь он синтезировал не диссоциативы, а блокаторы опиоидных рецепторов. Ирония была настолько горькой, что её можно было чувствовать на языке. Каждый этап синтеза требовал фанатичной концентрации, чистоты, точности. Те же руки, те же инструменты, тот же запах — но другой результат. Он боролся с химией с помощью химии. Это было извращенно, но работало.       Иногда, особенно по ночам, его накрывало. Он ловил себя на том, что подсознательно рассчитывает выход продукта для «Эха», а не для налтрексона. Тогда он впадал в панику, выбрасывал всю партию и начинал заново. Материальные потери, крики лаборантки, выговоры — все это было мелкой платой. Он отстраивал новую нейронную дорожку, взрывая старую.       Он начал есть. Не конфеты, а безвкусную овсянку в столовой, потому что это было просто и не требовало выбора. Он завел тетрадь. Не дневник, а лабораторный журнал, куда записывал не формулы, а физические ощущения. «Среда. 14:00. Головная боль, 3 из 10. Тяга: 7 из 10. Причина: увидел шприц в мусорке в одной из лабораторий химфака. Действие: ушел, купил булку, съел. Тяга упала до 4».       Это был сухой, научный подход к собственному апокалипсису. Так было менее страшно.

***

      Он не устоял. Через два месяца, когда диплом был почти готов, а Занка разок прислал ему смешной мем про зубных врачей, что Джаббер счел знаком осторожного сближения, и случилось чертово «почти».       Его вызвали к заведующему кафедрой. Старый профессор, покровительственно похлопав его по плечу, сказал, что работа блестящая, и есть возможность подать ее на всероссийский конкурс. Но для этого нужно добавить главу, проверить данные, переписать введение. Срок — неделя. Неделя без сна. Неделя в лаборатории, где каждый уголок напоминал о прошлом. Неделя давления, страха все испортить, потерять последний шанс быть кем-то, кроме «бывшего нарика».       На пятый день, в четыре утра, когда формулы поплыли перед глазами, а руки онемели от усталости, он сломался. Не думая, на автопилоте, он дошел до той самой деревянной двери в подсобку. Замок так и висел сломанным после той ночи. Он вошел, нашел ампулу. Его «запасной выход». Руки действовали сами: стерилизация, набор…       Но когда он уже поднес шприц к свету, чтобы выпустить пузырьки, его взгляд упал на этикетку, которую он когда-то нарисовал сам. «Эхо. Партия №1». И ниже, мелко, карандашом: «Чтобы не было так одиноко».       Он посмотрел на эту надпись, потом на свою тетрадь с наблюдениями, валявшуюся в открытом рюкзаке. На последнюю запись: «Четверг. Смог пошутить с лаборанткой. Страх — 2 из 10».       Одиночество все еще было с ним. Но оно уже не было абсолютным. Он уже не был тем парнем из седьмого класса, которому было все равно. Теперь был профессор, который верил в его работу. Была тётя Валя с чаем. Был Занка, который прислал мем. Была его собственная тетрадь, доказательство того, что он может наблюдать за своей болью, а не просто тонуть в ней.       Джаббер не вылил дозу в раковину с героическим жестом. Он аккуратно положил шприц на стол, отошел к стене и, сползши по ней на пол, тихо, беззвучно разревелся. От усталости, от страха, от чудовищной силы привычки, которую только что не преодолел, а отложил. Это был не триумф воли. Это была передышка, купленная ценой истерики.       На утро он пришел к заведующему и сказал, что не успеет. Тот разочарованно вздохнул, но кивнул. Конкурс был не важен. Важно было то, что Джаббер Вонгер впервые в жизни выбрал себя, а не немедленное избавление от дискомфорта. Даже если этот выбор выглядел как поражение.       Защита диплома прошла блестяще. Его работа получила высший балл. После выступления к нему подошел Занка. Он стоял в дверях аудитории, не решаясь войти.       — Поздравляю, — сказал он просто. — Спасибо за идею про конфеты, — ответил       Джаббер, слегка улыбнувшись. — Не ел. Но формула запомнилась.       Они вышли на крыльцо. Была ранняя осень. Воздух пах листьями и обещанием холода.       — Я не исправился, — сказал Джаббер, глядя перед собой. — Я просто… перенаправил реакцию. Я все тот же.       — Я знаю, — сказал Занка. — Я тоже не святой. Я знаю, что такое отвращение к слабости. И знаю, что такое бояться за того, кто тебе дорог. Больше, чем брезговать.       Джаббер посмотрел на него. В глазах Занки не было прежней жесткой чистоты. Была усталость, осторожность и… ожидание.       — Что теперь? — спросил Джаббер.       — Не знаю. Химия — не моя область. Но, думаю, теперь мы можем попробовать обойтись без катализаторов. Или, по крайней мере, использовать менее токсичные.       Он протянул руку. Не для рукопожатия. Просто положил ладонь на грудь Джаббера, над сердцем, на мгновение, чувствуя его бешеный ритм.       — Видишь? Работает. Без всякого «Эха».       И убрал руку.       Джаббер стоял и смотрел, как Занка уходит, растворяясь в толпе студентов. В груди горело пятно от его прикосновения. Не химический ожог. Не фантомная боль. Просто тепло. Новая, незнакомая, невероятно хрупкая субстанция. Ее нельзя было синтезировать в колбе. Ее можно было только заслужить. День за днем. Срыв за срывом. Выбор за выбором.       Он повернулся и пошел обратно в здание химфака. Не в подвал. Наверх, в кабинет к заведующему — обсуждать возможность поступления в аспирантуру. Его путь не был окончен. Он только сменил реагенты.