1943

      Прошло уже несколько недель, как дни Сону превратились в один неизменный механизм, в котором он был всего лишь слугой. К его счастью, так никто к нему и не прикасался и его ожидания о том, что с ним будет делать этот немец оказались ложными. Каждый день, словно призрак барака, он просто следил за чистотой в нем. Немецкие слова, которым Сонхун его учил, постепенно усаживались в сознании и со временем он даже смог сам составлять какие-то фразы. Однако, использовать их было негде, ведь все его общение начиналось и заканчивалось на одном лишь офицере, которому он мог отвечать лишь «Да, господин оберст-лейтенант» и «Все сделано, господин оберст-лейтенант».  Боль от сложившейся ситуации никуда не делась. Она просто превратилась в фоновый шум и иногда по ночам он позволял себе все еще продолжать давиться беззвучными рыданиями, уткнувшись в свой тюфяк, и очень редко возле тюфяка появлялся стакан, наполовину наполненный шнапсом, который помогал уснуть.  Никаких лишних слов, взглядов, просто приказ жить дальше. Не потому, что Сону так хочет, а потому что он так велел. Но иногда Сону мог по какому-либо поручению покинуть барак, за стенами которого кипела другая жизнь. И это было хуже, чем просто сидеть в этих четырех стенах. Солдаты не видели в Сону человека, они видели в нем просто «игрушку барина», слабый и в то же время притягательный запретный плод. И запретность эта лишь разжигала их инстинкты и желание добраться до того, что под запретом. Особенно у унтера Ханса, которого однажды отчитывал Сонхун за брошенный в Сону окурок и унизительный комментарий, последовавший после. Этого унижения он не забыл и не простил, наоборот, с каждым днем его ненависть и желание отомстить разгорались все больше. Но не Сонхуну (слишком страшно), а этому жалкому русскому щенку, по чьей вине он получил нагоняй.       В один из вечеров Сонхун отправил Сону с поручением отнести отчет в канцелярию, которая находилась в другом конце лагеря. Это была его всего лишь третья самостоятельная вылазка за пределы барака и невидимой клетки власти Сонхуна. Он шел, крепко сжав конверт в руках и опустив голову, стараясь остаться незамеченным и не видеть всех тех взглядов от солдат, но, к сожалению, способности становиться невидимым у него не имелось. Каждый, кто попадался на пути смотрел. И смотрел взглядом, полным презрения, ненависти или похабного желания и любопытства.  Обратно он возвращался уже по темноте, которая сильно пугала, поэтому вместо привычного пути он решил срезать через узкий проход между складами. Это стало фатальной ошибкой. Уже спустя минуту из тени выскочила фигура, за ней еще одна. Это были Ханс и один из его приятелей — молодой, противный солдат, который был зачислен в армию совсем недавно.  — Ну, вот и попался барский любимчик, — прошипел Ханс по-немецки, ловко обходя Сону и перекрывая ему выход назад, — куда спешим? К своему так называемому папочке? Сону не понял ни слова и попытался просто молча пройти вперед, надеясь, что этот молодой солдат впереди отступит, но его тут же грубо оттолкнули в сторону, прижимая к стене. — Молчать будешь? Уже научился слушаться значит, — молодой солдат отошел в сторону и на его место встал Ханс, который чересчур близко приблизился к лицу парня, — а давай проверим, чему еще ты научился у нашего ледяного монстра. Его приятель хрипло рассмеялся, после чего харкнул куда-то в ноги Сону и подошел обратно, затем он грубо повернул его к себе и схватил со спины, сжимая в крепких медвежьих объятиях. В силу незнания немецкого достаточно хорошо, Сону и предположить не мог, что они собирались сделать, но теперь ему стало понятно все. Ужас сковал его тут же, он попытался вырваться, закричать, но крепкие руки все не отпускали, а рот тут же зажал одной рукой Ханс. — Тише-тише, — бормотал мужчина по-немецки, пошло улыбаясь, после чего принялся стягивать с парня штаны, — Пак, может, даже спасибо скажет, что подготовили тебя. А то по слухам сам он не трогает, только все молча наблюдает… Идиот. Сону снова ничего не понял, а под одежду полезли грязные руки, которые грубо сжимали его кожу. Весь мир сузился до вонючего дыхания в шею и рук, продолжающих жадно блуждать по его телу. Хотелось кричать, звать на помощь, но он не мог. Рот был плотно зажат рукой и все, что ему оставалось делать — это жалобно мычать. Но даже, если кто и услышит это, станет ли помогать? Нет. У Сону не было никого, к кому он мог бы сейчас обратиться за помощью. Внутри все просто оборвалось. То, что сейчас происходит было хуже смерти. Лучше бы пуля пронзила его грудную клетку в тот день, чем он ощущал бы этот мерзкий горячий язык на своей коже сейчас. Он закрыл глаза, желая исчезнуть. Попытался отключить свое сознание, лишь бы ничего больше не понимать и не чувствовать, ведь понимал, что дальше — только хуже. Но вдруг тихие похабные усмешки прервались, а грубая хватка солдата, что стоял сзади ослабла. Сону тут же оттолкнули к стене, по которой он просто скатился вниз и осел на земле. Открыв глаза, он увидел, что в проходе стоял он. Пак Сонхун. Он стоял в своей шинели, даже не надев фуражку. Теперь его лицо было не просто привычно холодным, оно было пустым. Впервые Сону действительно увидел в его взгляде того самого монстра, о котором боязно перешептывались солдаты. Он не кричал, просто смотрел. На Ханса, застывшего в ужасе с расстегнутой ширинкой и на его приятеля, который медленно пятился назад.   — Господин оберст-лейтенант, я могу все объяснить… мы просто… — начал было Ханс, но его голос предательски дрожал, не давая выдавить из себя хоть что-то членораздельное.  Сонхун ничего не сказав, сделал шаг вперед. Он бегло посмотрел в сторону Сону, который просто сидел у стены в порванной одежде и тихо плакал, сжавшись в комок. Затем взгляд вернулся к виновникам произошедшего и приятель Ханса, не выдержав в ужасе бросился бежать в сторону леса. Унтер хотел было еще что-то сказать, но Сонхун поднял руку и тот тут же замолк. Он всего лишь поднял руку, а Ханс уже чуть ли не задыхался так, будто этой рукой ему перекрыли кислород. — Беги, — наконец-то произнес Пак угрожающим шепотом, — беги с ним прямо сейчас. Я считаю до трех. Ханс дрогнул, недолго думая развернулся и бросился бежать вслед за приятелем. Они бежали, не оборачиваясь, позорно спотыкаясь и падая, после чего тут же в ужасе поднимались и неслись дальше, задыхаясь от паники. Сонхун в это время не спеша достал из кобуры свой пистолет. Проверил затвор, после чего поднял, прицелился. Сону замер, смотря на него. Мужчина выстрелил всего лишь два раза, и тишину прервали два резких хлопка. Две фигуры, которые так старательно пытались убежать, на этот раз рухнули на землю, больше не поднявшись обратно.  На мгновение наступила тишина. Сону просто смотрел широко раскрытыми глазами в сторону, где еще секунды назад было два живых человека. Одна его часть ликовала, что обидчики почти сразу получили по заслугам, но другая… Он перевел взгляд обратно на Сонхуна, который уже убирал пистолет обратно в кобуру, а после повернулся к Сону. Тело сковал всепоглощающий страх перед этим человеком. Если он так просто расправился с собственными солдатами, которые были его же народом, то что может ждать Сону? Пак подошел к нему и опустился перед ним на корточки, прямо как в тот самый день, когда они впервые встретились. Его лицо все также не выражало никаких эмоций, но в глазах читалась явная усталость.  — Вставай, — сказал он, даже не по-немецки. По-русски. Сону попытался подняться, но его тело настолько сильно дрожало от пережитого и от страха перед человеком, который стоит рядом, что ноги просто не слушались. Сонхун без слов поднялся на ноги сам и взял его под локоть, после чего резко поставил на ноги. Прикосновение было грубым и нежеланным, но оно хотя бы не причиняло привычной боли. Он снял с себя свою шинель и накинул ее на плечи Кима, сам оставаясь в белой рубашке. Парень молча застыл, уткнувшись в грубую, теплую от чужого тела ткань, от которой исходил уже хорошо знакомый запах дорогого табака и одеколона.  — Пошли, — коротко бросил он и, не оборачиваясь, пошел из этого узкого прохода наконец-то в сторону барака. Кутаясь в шинель, Сону поплелся за ним на все также дрожащих ногах. В лагере поднялся шум из-за прозвучавших выстрелов, но все вышедшие на улицу солдаты не решались задать своему лейтенанту вопрос.       В бараке Сонхун первым делом запер дверь на ключ, затем налил в стакан не привычный шнапс, а крепкий выдержанный коньяк. Подошел к Сону, который все еще стоял посреди комнаты, не зная куда себя деть и сунул ему стакан в руки. — Пей. И Сону послушно выпил даже не потому, что ему приказали, а потому что захотелось самому, лишь бы не помнить больше никогда о том, как чужие грязные руки исследовали его тело. Пак стоял перед ним молча еще какое-то время, изучал его взглядом.   — Больше такого не повторится, — снова сказал он по-русски и на секунду Сону померещилось, что в его голосе было слышно вину. Потом он отвернулся и сел на свое привычное место за заваленным бумагами столом. — Теперь иди мойся, потом спать. Завтра, чтобы вел себя как обычно, — его голос вновь стал строгим, безэмоциональным, как раньше, и он снова перешел на немецкий.       К ночи ужас от увиденного медленно, но верно начал отступать, однако, на смену ему пришло не облегчение или спокойствие, а что-то иное, еще более сложное и пугающее. Пустота внутри, которая была и прежде, начала становиться все более густой, теперь она не просто сидела где-то глубоко, теперь она давила на грудь изнутри, что высасывало из Сону все надежды на не то, чтобы счастливое, а хотя бы на спокойное будущее. Для чего он сейчас лежит здесь? Ему пообещали, что его больше никто не тронет, и он будет в безопасности, если этим словом вообще можно было хоть что-то здесь назвать. Но нужно ли ему это теперь? Зачем ему жить и дальше после того, как его грубо говоря втоптали в землю, смешивая с грязью и пачкая на всю оставшуюся жизнь его же враги. Тем более в мире, где единственным актом милосердия по отношению к нему было убийство двух людей. Жить, чтобы каждую ночь видеть разочарованные лица умерших родителей или переживать сегодняшний ужас вновь и вновь во снах? Да как-то не очень-то и хочется. В этом даже не было никакого смысла, ведь впереди его очевидно ничего хорошего не ждало.       С того самого момента одна очень настойчивая мысль начала зреть в нем. Сначала просто, как фантазия «а что, если...», потом, как возможность и наконец из мысли она превратилась в решение. Единственное решение, которое он мог принять сам в мире, где у него отобрали даже право на собственные эмоции.  Он нашел веревку на складе, куда Сонхун иногда посылал его за углем, чтобы растопить печь. Она была прочная, вес исхудавшего молодого парня точно выдержит. Сону стащил ее, а после спрятал под свой тюфяк. Пустота, которая раньше угнетала его, теперь стала какой-то другой. Он находил в ней странный покой и предвкушение от встречи с мамой и папой, когда совершит задуманное.  Пак даже не заметил никаких изменений в поведении своего русского пленного. Или просто делал вид, что не замечал. Он просто продолжал относиться к нему, как к инструменту, но иногда его взгляд задерживался на нем чуть дольше, чем следовало. Особенно, когда Сону мирно спал, уставший от работы за весь день.        Сегодняшний вечер был таким же, как и всегда. Сону послушно принес ужин, потом также послушно везде прибрал и наконец снова вернулся к своей тишине. Сонхун остался сидеть за бумагами, а Сону лег на тюфяк, притворившись спящим. Он ждал часа два, которые сегодня тянулись мучительно медленно, как и весь день. Наконец, Сонхун отодвинул стул и выключив настольную лампу прошел в свою спальню. Спустя еще десять минут за стеной послышалось сопение, и мужчина перестал ворочаться на кровати, замерев.  Тогда Сону медленно поднялся со своего тюфяка, после приподнял его и достал веревку. К счастью, в прихожей, где он спал была старая балка. Набросил на нее веревку, затем завязал узел. Вокруг было оглушительно тихо, но теперь тишина его не пугала, она будто говорила ему «вперед, ты справишься», и Сону взял табуретку. Забравшись на нее, он просунул голову в петлю и затянул ее посильнее. Шершавая веревка неприятно колола нежную кожу, но игнорируя все неприятные ощущения он закрыл глаза. В мыслях мельком проплыли мамины нежные руки, которые раньше ласково перебирали его волосы, папина улыбка, которой он одаривал сына каждый раз, как тот попадался ему на глаза и наконец родной дом, в котором он провел всю свою жизнь, за исключением последнего месяца. Ему даже померещилось, что он чувствует запах дома. Это было хорошо, уголки губ дрогнули в слабой улыбке. Он оттолкнулся, и табуретка полетела на пол с громким стуком.       Удар об пол заставил его открыть глаза, а боль расползлась по всему боку, заканчиваясь в голове. Воздух с силой ворвался в его легкие, от чего он начал захлебываться кашлем, а перед глазами виднелось только лицо Пак Сонхуна, который навис над ним, перекрывая свет. Он был бледным — его лицо было белым, словно лист бумаги, но не от страха, а от страшной, абсолютной ярости. В его темных глазах бушевала буря, а со рта срывалось только злостное шипение. Он стоял в одних брюках и расстегнутой на груди рубашке, а его волосы были непривычно растрепаны. Выходит, он действительно спал, а не просто лежал. И это удивляло. Такой чуткий сон… Только сейчас до Сону дошло, что произошло. Веревка болталась на балке, перерезанная, а на поясе мужчины висел его офицерский кинжал, которым он видимо и перерезал веревку в последний миг, спасая парня от неминуемого.  — Как это… понимать… — начал Сонхун по-немецки и теперь его всегда ровный голос срывался на хрип. Сону, не прекращая кашлять инстинктивно отполз назад, ударяясь спиной о стену. — Да как ты вообще посмел додуматься сделать такое!?  Он не прям чтобы кричал, но эта яростная интонация с каждым сказанным словом будто выжигала на коже Сону дыры. — Ты принадлежишь мне, ты моя собственность! — он ударил себя в грудь кулаком, — Моя! Твое дерьмовое существование принадлежит мне. Ты понял это? Мне, а не тебе! Сонхун подошел ближе, наклонился и схватил Сону за воротник, с силой тряхнув его так, что тот чуть ли не ударился головой об стену. — И ты не имеешь никакого, блять, права его прерывать! Ты не человек, а моя игрушка, и ты не можешь сам решать, когда тебя можно вот так выбросить. Слезы, которых Сону не мог выдавить из себя уже неделю, градом хлынули из его глаз, но теперь это были не слезы отчаяния или тоски по прошлому, а слезы животного страха и полного краха перед этим человеком. Он не понимал половины слов из того, что тот говорил, но даже часть из них давали ему примерно понять, о чем идет речь. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались только жалкие хрипы из-за того, что он попытался сделать ранее. Но Сонхун, кажется, даже не обращал внимания и не видел его слез. Его глаза были застланы пеленой неконтролируемой ярости. — Я убил за тебя двоих своих людей, слышишь? Двоих! Я нарушил устав и рискнул своей репутацией, чтобы эти свиньи больше не посмели коснуться тебя, — он выплевывал эти слова, находясь всего лишь в нескольких сантиметрах от перепуганного лица Сону, наплевав на то, что тот даже не поймет, что ему говорят, — и ты… Ты благодаришь меня за это тем, что пытаешься просто все уничтожить? Вот так берешь и смеешь обесценивать мое решение?  Он отшвырнул Сону от себя, и тот все же ударился головой о стену. Сонхун отошел в сторону, его грудь тяжело вздымалась. Он прошелся по комнате, словно раненый зверь, сжимая кулаки до побеления костяшек. Потом резко повернулся, от чего Сону невольно сжался и зарыдал еще громче. — Никогда. Слышишь? Никогда больше не смей даже думать об этом. Если увижу на тебе хоть один синяк, который ты сам себе нанес, если вздумаешь отказываться от еды или вновь посмотришь на веревку или нож с этим своим жалким видом — я сделаю тебе в тысячу раз хуже, — все не унимался Пак, пока Сону мог лишь молиться, чтобы это все прекратилось как можно скорее, — я привяжу тебя к своей кровати и буду кормить насильно, чтобы ты не сдох. Я превращу твое жалкое существование в такой ад, что все предыдущее и сегодняшнее будет казаться тебе раем. Ты понял меня? Чем дольше он говорил, тем естественнее становилась та истина, которая не была видна Сону. Та, которая стыдливо пряталась за этой животной яростью. Он злился не из-за того, что Сону просто решил своевольничать, он был в бешенстве из-за простого, глупого страха. От паники, которая захватила его, когда он понял, что в один из дней может проснуться и найти свою «игрушку» бездыханной. Он пытался оправдать эту панику тем, что он, такой всесильный Пак Сонхун, мог что-то недосмотреть и потерять, но эти оправдания были настолько глупыми, что даже хотелось смеяться с собственной наивности.  Он вновь подошел к Сону, опустился перед ним на одно колено и наконец-то его дыхание стало чуть ровнее. Он снова взял парня за подбородок — это уже была своеобразная традиция у них, но на этот раз его пальцы не сжимали с силой, в них чувствовалась едва уловимая дрожь. — Ты будешь жить, пока я жив, - тихо произнес он приказным тоном, — ты не умрешь, понял меня, Ким Сону? Ты не умрешь. Сону, продолжая обессиленно рыдать, кивнул. Последние фразы были единственным, что он понял из конца этого монолога Сонхуна, но он просто не мог не кивнуть. Ему было плевать на то, что возможно, до этого Пак выдвинул ужасающие условия для его дальнейшего существования, он просто не мог противиться воле этого человека. Он отнял его последнюю попытку сопротивляться и это означало только одно: теперь у Сону действительно не осталось выбора. Он будет существовать дальше только потому, что так решил его враг.        Сонхун выдохнул, ярость наконец-то ушла из него, оставив после себя только непривычную моральную усталость. Он прошел к своему столу, достал коньяк и наполнил им стакан. В другой стакан налил обычной питьевой воды. Вернулся к Сону и протянул ему стакан с водой, а сам же поднес к своим губам стакан с коньяком и выпил все залпом. — Теперь спать, — сказал он глухо, — но не здесь. Теперь ты будешь спать в моей комнате. Так, чтобы я тебя всегда видел. Молча повиновавшись, Сону выпил всю воду, забрал свой тюфяк с одеялом и перетащил в спальню Сонхуна, разместив его на полу возле кровати мужчины. Все еще дрожа от истерики, он улегся на тюфяк, кутаясь в одеяло. Стакан воды помог ему чуть успокоиться и прекратить бесконтрольно рыдать. Пак же молча лег на свою кровать и показательно повернулся к нему спиной, устраивая некую проверку. Но Сону понимал, что, даже лежа к нему спиной, Сонхун все контролирует и следит за ним. ***       Дни после инцидента с веревкой шли, что-то изменилось. Сонхун и правда больше не позволял Сону спать в прихожей — только у него в спальне и больше нигде. Но внутреннее состояние парня от этого никак не менялось. Утром он, как и всегда просыпался от будильника, заведенного Сонхуном, и начинался очередной день его существования в этом сером мире. На завтрак он приносил мужчине черный кофе и черствый кусочек хлеба. Если раньше этот запах будил аппетит, то теперь он вызывал лишь тошноту. Свою еду он жевал механически, даже не чувствуя вкуса. Иногда проскальзывали мысли «А что, если перестать есть и просто умереть от истощения?», но он тут же вспоминал слова Сонхуна о том, что будет еще хуже, чем есть, если Сону ослушается. Тарелка в ту же минуту пустела. Родители стали все чаще появляться в его снах и боль от потери стала незажившей раной под повязкой где-то в душе, которая постоянно отдавала ноющей болью и кровоточила. Ему хотелось вернуться домой, на свободу. Но о каком доме и свободе может идти речь? Все, что осталось от его дома — это пепел от сожженных домов и могилы родителей, которых просто небрежно закопали в яме с кучей других тел. Даже если бы он попытался сбежать, ему все равно некуда было бы пойти, он был не просто пленником немцев и их лагеря, он был пленником собственной жизни. И самым тяжелым было то, что ему даже нельзя было умереть. Эта единственная дверь к возможности освободиться от мучений была плотно захлопнута и приколочена досками с гвоздями. Мысль о петле теперь вызывала не желание, а дикий ужас и страх перед лицом Сонхуна, перед той яростью, которую он увидел в прошлый раз.       На фоне всего этого менялся только Пак и его отношение к своему русскому пленному. Вместо привычных объедков на завтрак, обед и ужин, он давал ему ту же еду, которой питаются солдаты в лагере. А под конец трапезы всегда молча клал на край тарелки Сону маленький кусочек сахара — неслыханная роскошь в тех условиях, что находился Сону. Он смотрел на этот белый кубик, и слезы сами собой начали течь по щекам. А однажды, когда Сону неожиданно слег с лихорадкой от высокой температуры, Сонхун отменил все свои запланированные совещания и остался работать в бараке со своими нескончаемыми бумагами. Тогда он сам принес для Сону теплый куриный бульон и приказал выпить. И, когда Сону в бреду начал хныкать и зашептал по-русски: «Мама, мне холодно… Помоги мне, пожалуйста…», Сонхун, не сказав ни слова, укрыл его еще сверху одеяла своей шинелью. Очевидно, это не было заботой, скорее просто жалось и желание продлить жизнь удобного слуги, но этот слуга, зарывшись носом в теплую ткань шинели, тихо плакал от такой «доброты» по отношению к нему. Спустя месяц такой молчаливой игры в заботу, стало казаться, что все меняется в лучшую сторону. Но это не та история, где все может закончиться хорошо.