1943

      Было ужасно холодно. И сквозь этот холод пробивался резкий запах гари от собственной одежды, который едва перебивал еще один. Какой-то другой и совершенно чужой, незнакомый Сону запах. Он пришел в себя от грубого пинка в бок, а открыв глаза перед ним предстали суровые лица в стальных касках. В ту же секунду сознание разрезали воспоминания, нахлынувшие волной ужаса: крики родителей, звуки нескончаемых выстрелов, горящая ярким пламенем изба, которая раньше была родным домом Сону и его семьи. И самое ужасное: мама, падающая на землю от пули в ее груди и спина отца, который прикрыл сына собой. Сону был жив благодаря им, но их самих больше не было в живых. Он почувствовал, как к горлу подкрался ком тошноты и попытался сесть, но ему это далось с трудом – сил не было, а руки были грубо связаны за спиной колючей веревкой. Вокруг него продолжали толпой стоять немецкие солдаты, изредка поглядывая в его сторону таким взглядом, будто он диковинка в этих краях. Хотя, от части так и было. Они что-то беспрестанно говорили на своем языке, смеялись так, словно все было в порядке. Но в порядке не было ничего, особенно Сону.  Один из солдат вдруг наклонился к нему с хищной улыбкой и с силой ущипнул его за щеку, вызывая противный гогот остальных солдат. Сону стало ужасно мерзко и этот момент стал тем, что его добило. Слезы ручьем полились по его щекам. Он до последнего не хотел плакать в ногах у врагов, но не смог сдержаться. Сердце разрывалось от боли из-за потери и осознания своего положения — теперь он был один, здесь нет никого, кто был бы на его стороне.  — Мама… Папа… — вырвался истеричный шепот с его губ, вызвавший очередную волну смеха, но после неожиданно повисла оглушительная тишина.       Послышались шаги. Медленные, размашистые и несущие в себе абсолютную власть. Они и послужили причиной тому, что солдаты неожиданно резко замолчали и выпрямились. Через несколько секунд перед Сону стоял мужчина. Он был высоким, с безупречной осанкой, которая сочеталась с его строгим взглядом, полным холодной расчетливости. Как Сону узнает позже — это был оберст-лейтенант Пак Сонхун. Тот, которого боялись не только чужая, но и собственная армия солдат.  Его взгляд скользнул по Сону, который уже перестал плакать и сидел, сжавшись в комок в немом ожидании своего конца. Сонхун что-то коротко сказал по-немецки, после чего один из солдат ему также коротко ответил, по всей видимости о чем-то докладывая. Сону не понимал ни слова из их разговоров и от этого начинала кружиться голова. После короткого рассказа мужчина сделал два шага ближе к русскому парнишке и присел перед ним на корточки, принявшись долго и изучающе смотреть на него. Сону не смог выдержать этого ужасающего взгляда и отвел взгляд в сторону. Он попросту не понимал, что ему делать и как себя вести, ведь он не был солдатом, он был простым деревенским жителем, которого за считанные минуты лишили дома и всей семьи. Единственное, что он понимал сейчас — это то, что ему было очень больно на душе и безумно страшно от этого пристального взгляда. Сонхун протянул руку в белой перчатке из дорогой ткани и грубым движением взял Сону за подбородок, заставляя того поднять голову и вновь посмотреть ему в глаза. Их взгляды пересеклись в немом молчании. Русский взгляд — полный слез и детского отчаяния с каплей надежды где-то в глубине. И немецкий взгляд — безжалостный, где нет и намека на сострадание к невиновному парнишке.   — Имя и фамилия? — произнес офицер на ломаном, но более-менее понятном русском языке. Сону молчал, не желая выдавать врагу какую-либо информацию о себе и мысленно прощался с собственной жизнью, чувствуя, как слезы вновь покатились по его красным щекам.  — Имя и фамилия? — повторил мужчина с явным нетерпением во взгляде и сильнее сжал его подбородок, вызывая боль. — К-ким Сону… — с трудом выдавил из себя парень, ощущая себя главным предателем своей Родины, но у него не было выбора — он был нежным и чувствительным к боли, поэтому просто не мог терпеть. — Возраст? — продолжил допрос Сонхун, прежде кивнув на предыдущий ответ парня.  — Двадцать д-два, — голос Сону был неуверенным и едва слышным, но этому мужчине было достаточно и этого, чтобы разобрать его слова. А может он и вовсе не понимал, о чем этот русский говорит и продолжал разговор из формальности.  Его пальцы все еще крепкой хваткой сжимали подбородок, а взгляд продолжал бегать по измученному лицу. Словно он тщательно изучает каждую черту его лица: потрескавшиеся дрожащие губы, большие светло-карие глаза, залитые горькими слезами и немного пухлые щеки, на которых еще виднелись бледные веснушки и остатки деревенского загара. — Солдат? — наконец, продолжил спрашивать тот. — Н-нет… Я из деревни… — на секунду Сону глупо и по-детски поверил в слепую надежду о том, что, если немцы узнают о том, что он просто обычный житель деревни, его отпустят. После этих слов в глазах офицера и правда что-то изменилось, но это явно не было тем смягчением, которого ожидал Сону. Он просто перестал видеть в нем угрозу или инструмент, который может им дать хоть какую-то информацию о ходах, которые планирует сделать русская армия. Затем он встал, прежде отпустив подбородок Сону и отряхнул перчатку так, будто до этого он прикоснулся не к коже обычного человека, а к чему-то мерзкому и грязному.        Какой-то солдат сделал шаг вперед, явно ожидая приказа забрать этого несчастного пленного в общий барак или что хуже сразу же отправить на расстрел, но его остановили. Сонхун тут же поднял руку, заставив того вернуться обратно на свое место. Его следующий приказ прозвучал строго и неоспоримо, но почему-то он вызвал немое удивление на лицах солдат. Сону не понимал и не мог понять, что тот сказал, ведь говорил он по-немецки. — Встань, — снова вернувшись к русскому языку скомандовал офицер, возвращая свое внимание к Сону, продолжавшему в ожидании сидеть в этой грязи. Сону позорно начал пытаться встать и получалось у него плохо. Мало того, что руки были все также связаны за спиной, так еще и ноги были настолько ослабшими после потери сознания, что совершенно не хотели его слушаться. Но Сонхун продолжал молча стоять и наблюдать за этими жалкими попытками, пока Сону наконец-то не справился с этой задачей. Он был на голову ниже мужчины из-за чего почувствовал себя еще более беспомощным перед ним. — Будешь служить мне, — медленно произнес Сонхун, не переставая озадачивать Сону своим хорошим знанием русского языка, пусть его фразы и были односложными, — будешь выполнять приказы. Теперь ты моя игрушка.  Лицо Сону побледнело, он догадывался о каких именно приказах идет речь и в этот момент он осознал, что лучше бы его отправили на расстрел, чем оставили в живых такой ценой. — Если ослушаешься или скажешь хоть слово по-русски без моего разрешения — будет наказание. И тебе будет в тысячу раз хуже, чем если бы я отдал тебя им, — он кивнул на солдат, которые продолжали смиренно стоять позади и сверлить Сону ненавистными взглядами, а где-то и вовсе виднелись похабные. Сону продолжал просто молчать в ужасе глядя на него. Его разум никак не хотел и продолжал отказываться воспринимать происходящее. — Повторяй: «Jawohl, Herr Oberstleutnant», — с холодной сталью в голосе произнес Сонхун, а когда парень продолжил молчать, он снова схватил его за подбородок и на этот раз пальцы впились в его кожу, делая по-настоящему больно, — повторяй! — Я-яволь… герр обрист… — сквозь слезы и ком в горле Сону стал пытаться повторить слова за мужчиной, коверкая совершенно незнакомые ему звуки. — Oberstleutnant, — холодно поправил его Сонхун и в этот момент его губы на секунду искривились в подобии улыбки, от которой стало еще страшнее, хотя, казалось бы, куда еще хуже… — О-оберст-лойтнант… — снова повторил за ним парень, после чего его подбородок наконец-то отпустили, оставив на коже красные следы от сильной хватки. — Хорошо, теперь идем, — он грубо толкнул Сону в сторону своего штабного барака, который был небольшим, но отдельным от других домом.  Спотыкаясь, Сону пошел вперед, тот толчок не оставил ему выбора. Он шел и слышал эти тихие, четкие шаги за своей спиной и чувствовал этот ледяной взгляд на спине. Теперь этот взгляд принадлежал не просто офицеру немецкой армии, а его новому хозяину. Он не понимал, что его ждет впереди и думал только о том, что его родители мертвы, родные края дотла сожжены врагом, а весь его мир теперь в руках того, чей народ и лишил его всего в один миг.       Тяжелая деревянная дверь барака захлопнулась с громким стуком за его спиной, с концами отрезав его от внешнего мира. Это конец. Барак Пака был идеально чистым, в нем пахло отголосками еды и дорогого табака, а еще невесомый аромат одеколона, который он уже ранее почувствовал, когда Сонхун впервые к нему подошел. Сону замер на пороге, боясь ступить на дочиста вымытые доски, из которых был сделан пол, ведь его сапоги были все в грязи и пыли. — Сними, — прозвучал за его спиной тот самый холодный голос, лишенный каких-либо эмоций.  Сону дрожащими руками еле как стянул потрепанные сапоги с ноги. Его носки были дырявыми, от чего он почувствовал себя ужасно глупо и неуютно. Но Сонхун даже не обратил на него никакого внимания, он молча прошел мимо, снял свою шинель и фуражку, аккуратно вешая их на вешалку и прошел вглубь, после чего сел за массивный стол из дубовых досок, который весь был завален какими-то бумагами. — В углу тряпка и ведро, мой пол. Каждый угол, пока не будет везде идеально чисто, — даже не глядя на Сону бросил мужчина, после занявшись своими делами. Это был первый приказ, которых будет еще очень много, и Сону не мог не выдохнуть с облегчением, ведь этот приказ наверняка будет самым безобидным из тех, что его ждут в будущем. Он молча повиновался и принялся за работу. Его машинальные движения (наклониться, протереть, прополоскать тряпку в холодной воде) на первое время отвлекли от той пустоты, что с невероятной силой разрасталась внутри, но уже через несколько минут слезы вновь потекли по его щекам бесшумно капая в ведро с водой и растворяясь там без следа. Мысли стали пожирать его изнутри. Он мельком глянул на руку Сонхуна, которой тот делал записи на бумаге. А ведь этой рукой он наверняка держал оружие, которым лишил немало жизней невинных русских людей. Таких же невинных, какими были его родители. И теперь Сону был тем, кто вытирал пыль с пола, по которому этот ходил и будет ходить своими ногами. Стало ужасно мерзко от самого же себя.       Спустя полчаса, когда руки уже онемели от холода, а поясница заныла от перенапряжения, Сону закончил мыть пол. Он замер позади мужчины, не зная как к тому обратиться. — Показывай, — к счастью, Сонхун и без слов понял, что тот закончил и наконец-то оторвался от своих записей, поворачиваясь к нему. Сону молча подошел ближе к столу и опустил голову, лишь бы не видеть этого пристального взгляда. Мужчина медленно обвел помещение глазами в тишине, которая уже тяжким грузом давила на уши парня. — У печи пыль, — все тем же лишенным эмоциональности тоном констатировал Пак, а после указал на пол прямо перед своими ногами под столом, — переделывай. Сначала здесь. Сглотнув ком тошноты и собравшись с силами, Сону опустился на колени и принялся снова тереть уже чистые доски. Как же это было унизительно. Он ползал на коленях в ногах врага и не мог делать ничего кроме как тереть доски. Тереть, пока дерево не начнет противно скрипеть. Из глаз в очередной раз за сегодняшний день полились слезы. И откуда только их столько взялось? Внезапно кончик сапога поддел его подбородок, заставив резко поднять голову и посмотреть в жестокие глаза снизу вверх. Но в этих глазах не было удовольствия или злорадства, которых ожидал Сону. Там было что-то непонятное, похожее на интерес. — Ты плачешь, — опять с холодной расчетливостью констатировал очевидный для всех факт Сонхун, — я не разрешал. — Да я не могу… по-другому… — забывшись и на эмоциях выдохнул Сону по-русски. Сапог мгновенно убрали от его лица, а после Сонхун встал и вновь наклонился к его лицу. Он стиснул его щеки в своей руке и задрал его голову выше, из-за чего шею Кима свело от острой боли, и он едва не закричал. — Ich kann nicht, — четко произнес он, — повторяй. — Их… кхан… нихт… — сдавленно прошептал Сону, ведь сжимающие его лицо пальцы мешали говорить. — Хорошо. Иди умойся и принеси мне ужин из полевой кухни. Затем он грубо его отпустил, опять отряхнул руку, будто от грязи и вернулся к своей бумажной работе.        Так и началось суровое выживание Сону в стенах этого барака. Он каждый день с утра до ночи убирался, чистил сапоги Пака до такого блеска, что мог увидеть в нем свое отражение, приносил еду и молча стоял в углу, пока Сонхун ел в одиночестве за своим столом. Ему же он отдавал объедки, а иногда, что было для Сону невероятной роскошью, давал ему жесткий кусок засохшего хлеба и похлебку. Спустя неделю пребывания в плену Сону научился сдерживать слезы, а все потому, что однажды Сонхуну надоело вечно видеть заплаканное лицо и слышать тихие всхлипы по ночам. Он заставил его целую ночь простоять у стены, не шевелясь и повторять одну и ту же фразу на немецком: «Ich bin ein russischer Welpe und werdeden Deutschen mein ganzes Leben lang dienen». Сону бесконечное количество раз повторял ее раз за разом, с каждой секундой чувствуя себя еще большим предателем собственной Родины, пока слова не начинали терять смысл, а ноги не подкашивались от усталости.  Была и другая, совершенно не понятная сторона, которую парень даже не замечал. Из-за стен часто доносился строгий голос Пака, который отчитывал солдат за неуместные шутки и комментарии в сторону Сону, но это не было какой-то искренней защитой. Он просто из принципа защищал то, что принадлежит ему. Но однажды в одну из ночей Сону проснулся из-за ужасного кошмара. Во сне он снова видел мертвый взгляд матери, которая лежала в собственной луже крови, пока вокруг все полыхало ярким пламенем, и предсмертный крик отца, когда он выскочил перед ним и пуля попала в его сердце. Собственный крик разбудил его и по щекам все-таки полились слезы, которые его совсем недавно вроде как научили сдерживать. Он лежал на тонком тюфяке в углу дома и задыхался от попыток беззвучно рыдать, прикусив свой кулак. Все те угнетающие мысли вновь навалились на него огромной всепоглощающей массой. Зачем ему продолжать жить? Зачем вставать по утрам, чтобы прислуживать своему врагу? Зачем терпеть все эти унижения, боль и бесконечные приказы? И ради этого его отец пожертвовал своей жизнью, выпрыгнул перед ним, не испугавшись посмотреть в глаза самой смерти?  Его рыдания прервала высокая, уже до боли знакомая фигура. Сонхун бесшумно подошел к нему, и Сону уже сжался, ожидая наказания за нарушение тишины и очередные слезы без разрешения, но наказания не последовало. Мужчина поставил на пол возле него небольшую бутылку и стакан. — Это шнапс. Выпей, поможет уснуть, — коротко сказал он и сразу ушел обратно, закрыв за собой дверь. Сону в недоумении уставился на бутылку, тускло поблескивающую в слабом свете луны, что исходил с улицы через окно. Это явно не была доброта или забота, скорее просто попытка починить сломанную игрушку, ведь вечно страдающий слуга вряд ли будет эффективен. Но в той угнетающей пустоте, где парень находился сутками, этот жест показался ему единственным проблеском внимания к нему не как к вещи, а как к человеку, у которого тоже есть чувства.  Он сделал пару глотков, ядерная жидкость обожгла горло, и он с непривычки закашлялся, но спустя несколько минут по телу разлилась теплая волна, из-за которой начало клонить в сон. Впервые за все время его нахождения здесь оставшуюся ночь он проспал спокойно, хоть и засыпал с надеждой на то, что в шнапсе была смертельная доза яда.