Секрет идеального поцелуя

Викки была неплохой. Она была веселой, жизнерадостной, и с ней Робин впервые за долгое время почувствовала себя не самым болтливым человеком. Её неуемная энергия казалась бездонной, способной заполнить собой даже те тихие, темные уголки души, которые образовались после всего случившегося. Когда Викки наконец обратила на неё внимание — с лёгким, заинтересованным прищуром и вопросом о её смешной нашивке на куртке — в глубине души Робин уже знала, что было поздно. Слишком поздно для чувств к ней. Сцена в оружейном магазине, операция по убийству Векны и последовавшие за ней потери — Эдди и Макс — всё это выжгло в ней все чувства, что были до этого. Но в ней оставалась другая часть — измученная, уставшая от страха и боли, которая отчаянно хотела чего-то нормального. Простого. Как в книжках или в дурацких романтических комедиях, которые она тайком смотрела по выходным. Эта часть и дала шанс Викки. Первый их поцелуй случился на уцелевшей улице Хоукинса, в тишине ночной темноты между двумя полуразрушенными домами. Воздух пах пылью, дымом и скорым дождь. Викки говорила что-то смешное про своего кота, а потом внезапно замолчала, её взгляд стал изучающим. Робин замерла. — Можно? — тихо спросила Викки, и её голос прозвучал необычно серьёзно. Робин кивнула, не в силах вымолвить слово. Это было… приятно? Теплое, суховатое прикосновение губ и лёгкий запах вишни. Но это было не то, о чём она читала в потрёпанных французских романах, которые прятала под матрасом. Там описывали головокружение, землю, уходящую из-под ног, взрыв звёзд за закрытыми веками. Робин же ощущала лишь учащённый стук собственного сердца, сфокусированный не на удовольствии, а на тревожной череде мыслей: «А вдруг кто-то увидит? Не слишком ли я неловко стою? Она чувствует, как я нервничаю?». Когда они отдалились, обе были смущены. Викки потупила взгляд, поправляя прядь рыжих волос. — Извини, я… это мой первый раз. С девушкой, — пробормотала она. — Мой тоже, — быстро ответила Робин, и в её голосе прозвучала фальшивая бодрость, которую она тут же возненавидела. Она не спала всю ночь, ворочаясь на простынях и пытаясь разобрать тот момент на атомы. Что именно пошло не так? Может, Викки была недостаточно уверена? Или, наоборот, она сама сомневалась? А может, всё дело в месте? Да, точно. Нужно было больше уединения, чтобы ничто не отвлекало, не заставляло нервничать. Тогда всё получится. Должно получиться. Второй раз был у Викки дома. Её родители уехали на выходные. Комната Викки была приторно-розовой, обои с мелким цветочным узором давили со всех сторон. Стены были увешаны плакатами с актёрами-мужчинами, чьи имена Робин вряд ли могла бы вспомнить. Робин с сомнением покосилась на их лица. Обычно она запоминала кого-то противоположного им по гендеру. Викки без остановки рассказывала о планах на лето, о том, как её семья, возможно, переедет из Хоукинса, и как всё это страшно и волнующе одновременно. Робин кивала, поддакивала, но сама мысленно готовилась. Они сидели на кровати с розовым покрывалом, и Робин повторяла про себя мантру: «Вот сейчас. Сейчас я наконец всё почувствую. Просто расслабься и почувствуй». Викки наклонилась, и Робин закрыла глаза, всё её существо сосредоточилось на ожидании чуда. Но чудо снова не случилось. Было просто… касание. Слегка потрескавшиеся губы, стойкий запах вишни, и всё та же назойливая внутренняя тишина, где не пели птицы и не взрывались звёзды. А потом Робин почувствовала влажное прикосновение языка, настойчивое и неожиданное. Рефлекс сработал быстрее мысли. Она резко отпрянула, чуть не свалившись с кровати. — Ой! Прости, я… я не… Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Голос её собственного отчаяния шипел в голове: «Боже, что ты творишь?! Это буквально единственная девушка в Хоукинсе, которая хочет тебя поцеловать! Что с тобой не так?!» Сердце колотилось как бешеное, но это была паника, чистейшей воды паника, а не страсть. — Всё… всё в порядке? — голос Викки звучал растерянно и чуть обиженно. — Да! Да, конечно, — Робин заставила себя улыбнуться, чувствуя, как эта улыбка растягивает лицо в неестественной гримасе. — Просто я… не ожидала. Всё окей. Правда. Викки кивнула, но её взгляд, обычно такой яркий и открытый, немного потух. Больше они не целовались в тот день. Робин ушла под предлогом неотложных дел, с чувством, будто только что провалила важный экзамен. Мысли о неудавшихся поцелуях преследовали её повсюду. Они витали над ней, когда она лежала в своей комнате, уставившись в потолок с трещиной в форме Италии. Они шептались на ухо, пока она с Стивом разбирались на станции WSQK, превращая её обычную болтовню в скучное, механическое бормотание. Они становились особенно громкими и назойливыми в кромешной тьме, когда их маленький, измотанный отряд прочёсывал полуразрушенные руины Хоукинса с выключенными фонариками в руках в тщетных поисках логова Векны. Именно там, в зияющей пустоте бывшего магазина, мысленный водоворот в очередной раз сыграл с ней злую шутку. Робин, пытаясь одновременно шагать через груду обломков, следить за фонарем Стива слева и анализировать свои чувства к Викки (а вернее, их полное отсутствие), сделала неверный шаг. Нога соскользнула с неровной балки, и мир опрокинулся. Она уже приготовилась к боли, к звону разбитого стекла и жгучему прикосновению бетона, когда сильная, цепкая хватка в темноте резко дернула её назад. Ее спина прижалась к чему-то твердому, но теплому. Ее обволок запах, который не спутать ни с чем. Это была Нэнси. Фонарик валялся возле ног Робин, выхватывая из мрака пляшущие тени. — Ты в порядке? — голос Нэнси прозвучал прямо рядом с ее ухом, сдавленный от напряжения. Робин выпрямилась, отряхиваясь, но рука Нэнси с ее локтя не исчезла. Её пальцы сжали ткань куртки, будто боялись, что Робин снова сорвётся. — Да. Да, все хорошо, — выдавила Робин, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто не рассчитала. Знаешь, как всегда. В тусклом, отражающемся от пыльного пола свете фонаря она увидела, как Нэнси прищурилась. Её лицо, обычно такое собранное и решительное, было отмечено тревогой. — Ты уверена? — Нэнси не отпускала её. — Ты ведёшь себя… не как Робин Бакли. Ты молчишь уже второй час. Этот прямой выпад заставил Робин внутренне сжаться. — Что, тишина — это теперь преступление? — она попыталась пошутить, но шутка повисла в воздухе плоской и неживой. — Для тебя — да, — парировала Нэнси без тени улыбки. —Мне было бы спокойнее, если бы наша Робин Бакли вернулась к нам. Но раз ты говоришь, что всё в порядке… — она сделала паузу, давая словам утонуть в тишине разрушенного магазина. — Ладно. Просто… Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, что угодно, да? Робин почувствовала, как по её щекам разливается жар. Рассказать Нэнси? Красивой, умной, невероятно собранной Нэнси Уилер о своих жалких, запутанных чувствах к другой девушке? О том, как её поцелуи оставляют равнодушной? Это было невозможно. Нэнси жила в мире ясных решений, журналистских статей и спасения города. У неё не было времени на подобные глупости. — Конечно, Нэнс, — прошептала Робин. — Спасибо. Она почувствовала, как пальцы Нэнси на её локте слегка сжимаются, превращая прикосновение в мягкую, обнадеживающую поддержку, прежде чем окончательно отпустить. Они продолжили поиск, который, как всегда, не дал результатов. Но что-то изменилось. Нэнси теперь не отходила от неё дальше чем на пару шагов, ее фонарь всегда освещал путь Робин. И каждый раз, когда их взгляды случайно встречались в полумраке, Робин ловила в глазах Нэнси не просто дружескую озабоченность, а что-то более глубокое, внимательное, почти нежное. От этого осознания внутри всё странно ёкало, а по спине пробегали мурашки, которые не имели ничего общего со страхом перед Векной. Эта невидимая нить между ними натянулась ещё сильнее в последующие дни. Робин ловила себя на том, что ищет в комнате знакомые каштановые кудри, прислушивается к её голосу среди общего гама. И каждый раз, когда Нэнси поворачивалась к ней, чтобы что-то сказать, или просто улыбалась в ответ на её очередную попытку шутки, мир ненадолго вставал на место. Но потом мысли о Викки, о чувствах, которые она, казалось, должна была чувствовать, возвращались, давя грузом неоправданных ожиданий. Именно этот груз и заставил её снова прийти в больницу. Она брела по длинным, пахнущим антисептиком и тоской коридорам, точно зная, куда идти. Викки занималась волонтерством здесь уже месяц, помогая уставшим медсестрам. Робин нашла её в пустой палате на втором этаже. Та расставляла по тумбочкам стаканы с водой. Ее рыжие волосы были прикрыты полосатым чепчиком. — Привет, — Робин постаралась сделать свой голос легким и безобидным. Но Викки всё равно вздрогнула, обернувшись с широко раскрытыми глазами. — Боже, Робин! Не делай так больше! — она прижала руку к груди. — Я чуть не умерла от страха. — Прости. Не хотела пугать. Викки успокоилась, но её взгляд оставался насторожённым. — Что ты здесь делаешь? Всё в порядке? Если честно, Робин и сама не знала ответа. Она лишь чувствовала, что эта неразбериха должна как-то разрешиться. Ее логика, обычно такая изворотливая, выдавала примитивный вывод: если инициатива всегда исходила от Викки, может, в этом и была проблема? Нужно взять дело в свои руки. Проявить активность. Тогда, возможно, щелкнет тот самый переключатель, и чувства хлынут наружу. — Я и сама не знаю, — сказала она правду, делая шаг вперёд. — Просто… захотелось тебя увидеть. На лице Викки расцвела улыбка, тёплая, но это тепло не коснулось ее глаз. Что-то было не так. — О, Робин. Как это мило с твоей стороны... «Сейчас или никогда», — пронеслось в голове у Робин. Она закрыла глаза, наклонилась и прикоснулась губами к губам Викки. Она сосредоточилась, вслушиваясь в свои ощущения, ждала… любого знака. Упоения. Трепета. Хоть чего-то. Но было лишь знакомое, нейтральное тепло и легкий привкус вишни. И ещё — нарастающее, гнетущее чувство, что все это неправильно. Что она находится не в том месте и не с тем человеком. Когда она, разочарованная, уже собиралась отстраниться, краем глаза она уловила движение в проеме приоткрытой двери. Её взгляд мгновенно метнулся туда, и она успела увидеть лишь мелькнувшие в щели знакомые каштановые кудри и кусочек голубой кофты. — Черт, — вырвалось у неё само собой. Викки тоже посмотрела на дверь. — Там кто-то был? Присутствие Викки внезапно стало настолько незначительным,таким фоновым, что Робин едва сдержала желание просто выбежать из палаты, не сказав ни слова. — Кажется, да, — пробормотала она, уже отстраняясь. — Черт, Робин, — голос Викки стал строгим, по-матерински разочарованным. — Тебе не следовало этого делать здесь. Если кто-то из персонала… — Знаю. Знаю. Мне нужно идти. — Что? Стой… Робин, подожди! Нам нужно поговорить! Но Робин уже не слышала. Она выскользнула из палаты и почти бегом бросилась по коридору, её глаза лихорадочно выискивали в полумраке знакомый силуэт. «Нэнси. Нэнси видела её. Нэнси знает». И с странной, отрезвляющей ясностью она поняла, что её не волнует брошенная Викки, не волнует, что подумают медсёстры. Её целиком и полностью поглотил леденящий ужас от одной мысли: а что теперь подумает Нэнси? Робин так и не нашла Нэнси в больнице. Она выбежала на улицу, где её встретил тусклый свет хмурого дня, и бесцельно кружила по парковке, но знакомой старенькой машины Уилеров нигде не было видно. Ощущение было такое, будто из-под ног выдернули не просто землю, а целую планету. Вечером позвонила Викки. Мама, с удивлением подняв бровь, позвала Робин к телефону. Та хотела сделать вид, что её нет дома, но совесть (или что-то, очень её напоминающее) заставила подойти к аппарату. — Привет, — голос Викки в трубке звучал неуверенно. — Ты… ты сегодня так быстро сбежала. Всё хорошо? — Да, да, конечно, — Робин автоматически уткнулась взглядом в завиток телефонного шнура. — Просто… вспомнила, что нужно было помочь Стиву с инвентаризацией. Ты же знаешь, Харрингтон без меня пропадёт. Она слышала, как неправдоподобно звучат её слова. Слышала и не могла остановиться. — Ага, — протянула Викки. Наступила неловкая пауза, которую она попыталась заполнить. — Ну, у нас сегодня был сумасшедший день. Привезли новую партию медикаментов, и мы с Кэти… Робин слушала вполуха, вставляя «угу» и «ага» в нужных местах. Её мысли были там, на больничном коридоре, у щели в двери. Она снова и снова прокручивала тот миг: мелькнувшие кудри, отшатывающаяся тень. Она пыталась представить выражение лица Нэнси, и это было хуже всего. Могла быть там брезгливость? Шок? Разочарование? — И... Робин. Можем мы встретиться в следующий раз в более спокойной обстановке? Я хочу с тобой поговорить кое о чем, — голос Викки вывел её из оцепенения. Она звучала неуверенно и серьезно одновременно. — Что? А, да… Конечно. Только я… я сейчас очень занята. С этим… всем. — Понимаю, — сказала Викки, и в её голосе прозвучала усталость. — Ладно. Позвони, если что. — Обязательно. Пока. Робин положила трубку, чувствуя себя последней дрянью. Она вернулась в свою комнату и повалилась на кровать, уставившись в потолок. Мысли, наконец, вырвались из-под контроля и понеслись лавиной. «Мне не понравилось целовать Викки. Это не было мерзко, но это было… пусто. Как жевать вату. Зачем тогда я это продолжаю? Из вежливости? Из страха остаться одной? Потому что она — единственная, кто проявил интерес?» Она ворочалась, пиная ногами скомканное одеяло. В голове всплывали образы Нэнси. Нэнси, которая крепко держала её за локоть в темноте. Нэнси, чьи глаза в свете фонаря искали в её лице правду. Нэнси, которая всегда слушала её самые дурацкие теории, даже когда все остальные уже закатывали глаза. Нэнси, чья улыбка, редкая и потому бесценная, заставляла что-то теплое и беспокойное ёкать у неё под ребрами. Робин хотелось, чтобы Нэнси была рядом. Не как соратник по оружию, не как союзник в борьбе со тьмой. А просто. Чтобы идти с ней рядом по улице, слушать, как она, увлеченно жестикулируя, строит планы на статью. Чтобы подкалывать её, видя, как уголки её губ дрогнут в попытке сдержать улыбку. Чтобы чувствовать легкое, случайное прикосновение её руки, от которого по коже бегут мурашки… Чтобы… Робин резко села на кровати, сердце колотясь так, будто хотело выпрыгнуть из груди. — Чёрт, — прошептала она в тишину комнаты. — Чёрт! Чёрт! Чёрт! Всё встало на свои места с пугающей, ослепительной ясностью. Трепет, который она тщетно искала в поцелуях с Викки. Бабочки, которых она ждала. Головокружение и земля, уходящая из-под ног. Всё это было. Просто адресовано не тому человеку. Она была влюблена. Влюблена в Нэнси Уилер. От этого открытия стало одновременно страшно и невыносимо тепло. Страшно — потому что это была Нэнси. Красивая и невероятно целеустремленная Нэнси, у которой совсем недавно был Джонатан, а до него — Стив. И которая только что видела, как Робин целует другую девушку. А тепло — потому что наконец-то нашлось название тому хаосу, что бушевал у неё внутри. Это была не просто растерянность или апатия. Это была тоска. Тоска по конкретному человеку. Следующие несколько дней тянулись мучительно медленно. Встречи «команды» продолжались — Векна никуда не делся, угроза висела в воздухе, густом и липком, как смог. На этот раз они обследовали старую прачечную на окраине. Здание давно забросили, и теперь в его сырых, пропахших плесенью и ржавчиной стенах могло скрываться что угодно. Они все понимали, что вряд-ли Генри выбрал старую прачечную в качестве своего логова, но у них заканчивались неисследованные места. Между Робин и Нэнси повисло невысказанное. Они вели себя неестественно, их взгляды скользили мимо друг друга, будто боясь столкнуться. Робин, обычно такая болтливая, замкнулась в себе, отвечая односложно. Нэнси же, напротив, казалась рассеянной. Они не сговариваясь разделились: Робин пошла со Стивом проверять подсобки, Нэнси с Джонатаном — огромный зал со стиральными машинами-монстрами. Стив несколько раз пытался её расшевелить. — Эй, Бакли, что с тобой? Ты как зомби. Это из-за Викки? — Отстань, Харрингтон, — буркнула она в ответ, но без обычной язвительности. Её мысли были там, за стеной, где скрипели половицы под чьими-то осторожными шагами. Поиски, как всегда, не дали результата. Когда они собрались у машин, Робин почувствовала, что больше не может это выносить. Неопределенность была хуже любого монстра из Изнанки. Она должна знать. Должна посмотреть Нэнси в глаза и понять, что между ними теперь. — Нэнси, — её голос прозвучал хрипло от напряжения. — Можно тебя на секунду? Все замерли. Стив и Джонатан переглянулись. Нэнси медленно обернулась. В её глазах мелькнуло что-то сложное — предчувствие, тревога, может, даже страх. — Я… да, конечно, — сказала она, и её голос тоже был не таким, как обычно.— Давай я тебя подвезу, — быстро предложила Нэнси, избегая взгляда остальных. Робин лишь кивнула, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги. Они ехали в гробовой тишине. Только тихое шипение магнитофона, играющего какую-то меланхоличную мелодию, нарушало её. Робин смотрела в окно на мелькающие развалины Хоукинса, собираясь с духом. Её руки были влажными, а во рту пересохло. — Нэнси, — наконец выдавила она, не отрываясь от окна. — Ты была три дня назад в больнице? Она почувствовала, как машина слегка дёрнулась. Нэнси резко свернула на пустынную грунтовую дорогу, ведущую к старому карьеру, и заглушила двигатель. Тишина, нахлынувшая после затихшей музыки, оказалась оглушительной. Нэнси глубоко вдохнула, держа руки на руле. Это был её характерный жест — собираться с мыслями. — Прости, Робин, — начала она, глядя прямо на лобовое стекло. — Я не должна была. Я заехала забрать лекарства для Холли и… увидела тебя. Ты шла по коридору с таким потерянным видом, что я забеспокоилась. Пошла за тобой, а ты скрылась в палате. Я… я заглянула. И увидела... тебя и ту девушку. Викки, кажется. Каждое слово падало, как камень, в желудок Робин. Она сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали. — Да… Викки, — подтвердила она, и голос её звучал чужим. Тишина заполнила пространство машины. Значит, она видела. Теперь она знает. Но Робин все ещё не поняла, что это значит для них. — И ты… всё ещё хочешь общаться со мной? Или..? Нэнси резко повернула голову, её глаза широко раскрылись от искреннего недоумения. — Что? Конечно хочу! — в её голосе прозвучала почти боль. — Честно. Это… это ничего не меняет между нами. Но Робин уловила лёгкую дрожь в последнем слове. Как будто Нэнси пыталась убедить в этом не только её. — Ты уверена? — настаивала Робин, поворачиваясь к ней. Ей нужно было видеть её лицо. — Да, — Нэнси кивнула, слишком быстро. — Это твоё дело, Робин. Твоя личная жизнь. И… я не должна была так вторгаться. Прости ещё раз. В её тоне сквозила такая натянутая, деланная лояльность, что у Робин защемило сердце. Это была не та Нэнси, которая всегда была честной, даже если правда была неудобной. Эта Нэнси что-то скрывала. — Всё в порядке, Нэнс, — тихо сказала Робин, отводя взгляд. Тишина снова сгустилась между ними, но теперь она была другого качества — тяжёлой, звенящей невысказанным. — Так значит, — осторожно начала Нэнси, словно нащупывая почву, — ты встречаешься с Викки? Вопрос повис в воздухе. И Робин поняла, что больше не может лгать. Ни Нэнси, ни себе. — Нет, — выдохнула она, и это прозвучало как освобождение. — Не совсем. Мы просто… общались. И как-то так получилось. Мы никогда не обговаривали это. Нэнси внимательно слушала, не сводя с неё глаз. В её взгляде было что-то новое — острая, почти журналистская сосредоточенность. — Почему бы тебе не предложить ей встречаться? — спросила она, и в голосе её слышалась странная, вымученная лёгкость. — Викки кажется… милой. — Да, она милая, — согласилась Робин, и слова полились сами, вырываясь из какой-то глубины, где копились неделями. — Но… я ничего не чувствую, понимаешь? Год назад я и мечтать не могла, что меня поцелует кто-то вроде неё. А сейчас… Она целует меня, а у меня внутри пустота. Я целую её — и та же пустота. И дело даже не в поцелуях. Я просто… ничего не чувствую к ней. Не скучаю. Не жду наших встреч с нетерпением. Я просто позволяю всему идти своим чередом, будто это какая-то обязанность. Как скучная домашняя работа. Она говорила, глядя на свои руки, и только закончив, осмелилась поднять глаза. Нэнси смотрела на неё с таким пониманием, такой глубиной сочувствия, что у Робин перехватило дыхание. — Значит, она не твой человек, — тихо сказала Нэнси. Её голос стал мягким, тёплым, каким бывал только в редкие, самые доверительные моменты. — Это нормально, Робин. Ты не можешь заставить себя полюбить. Поверь мне… я знаю. — Знаешь? — прошептала Робин. Нэнси кивнула, и в её глазах мелькнула тень старой боли. — Да. Я долго пыталась. С Джонатаном. Думала, что если буду стараться достаточно сильно, всё станет как раньше. Но… не стало. И когда я наконец перестала себя обманывать, мне стало легче. И ему стало легче. Не сразу, но стало. Тебе нужно понять, чего ты на самом деле хочешь, Робин. Не чего от тебя ждут, не что кажется правильным… а чего хочешь ты. В такт её словам её рука, лежавшая на руле, медленно, почти нерешительно сдвинулась и легла поверх запястья Робин. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но Робин почувствовала его всем существом. Жар, исходящий от кожи Нэнси, растопил последние льдинки страха внутри. Сердце Робин забилось с новой силой, но теперь это был не панический стук, а мощный, ликующий ритм. Всё внутри кричало в унисон. Она знала. Наконец-то знала. — Кажется… кажется, я знаю, чего хочу, — её голос был тихим, хриплым от нахлынувших чувств. Глаза Нэнси не отрывались от её губ. В них не было осуждения, нетерпения. Было только ожидание. И что-то ещё… надежда? — И чего же ты хочешь, Робин? — спросила Нэнси, и её шёпот был таким же горячим, как её пальцы на запястье. Расстояние между ними таяло с каждой секундой. Робин видела каждую ресничку Нэнси. Чувствовала её дыхание на своих губах. Мир сузился до пространства внутри этой машины, до двух пар глаз, ищущих друг в друге ответ. — Я хочу поцеловать… — начала Робин, теряя последние остатки страха. — Кого? — дыхание Нэнси смешалось с её собственным. И Робин больше не могла ждать. Правда вырвалась из неё, как долгожданный глоток воздуха. — Тебя. Их губы встретились. И всё. Всёленная, наконец, встала на свои места. В первую же секунду, в самый момент соприкосновения, мир взорвался тихим, ослепительным сиянием. Это было не просто тепло. Это был электрический разряд, пробежавший от губ до самых кончиков пальцев ног и осевший глубоко внизу живота сладким, тёплым вихрем. Те самые бабочки, которых она тщетно ждала, теперь взметнулись огромной, трепещущей стаей. Робин забыла, как дышать. Её руки, будто сами по себе, поднялись и погрузились в мягкие каштановые волосы Нэнси, притягивая её ближе, глубже. И Нэнси ответила ей с таким же жадным, отчаянным энтузиазмом. Её пальцы вцепились в куртку Робин, сминая ткань. Их губы двигались в новом, незнакомом, но до умопомрачения правильном ритме — не как с Викки, а как живой, страстный диалог, в котором не было места сомнениям. Здесь не было нейтральности, не было пустоты. Было всё: нежность, страсть и под всем этим, чистая, концентрированная Нэнси. Та самая суть, которую Робин бессознательно искала все эти недели. Когда Робин слегка отстранилась, чтобы глотнуть воздух, её губы сами потянулись назад, не в силах вынести даже секунды разлуки. И тогда Нэнси с лёгким, почти озорным прищуром, слегка прикусила её нижнюю губу. Робин издала тихий, перехваченный стон, который был немедленно поглощен новым поцелуем. Она почувствовала, как губы Нэнси растягиваются в улыбку прямо на её губах, и это было самым дерзким, самым прекрасным ощущением в мире. В ответ Робин провела кончиком языка по её губе, спрашивая разрешения. Секунда, и их языки встретились, и это уже было не настойчивое вторжение, а танец, полный взаимного узнавания и восторга. Голова кружилась, легкие горели, но Робин было плевать. Она целовала Нэнси Уилер, и это было единственное, что имело значение. Это было падение в пропасть, о которой она читала, но без страха — с полной, безоговорочной уверенностью, что внизу её ждёт не смерть, а мягкое, тёплое приземление в объятиях того самого человека. Они целовались, пока не кончился воздух, пока губы не стали чувствительными и слегка опухшими, пока мир за стёклами машины не растворился в безвременном тумане. Когда они наконец разъединились, обе дышали прерывисто. В салоне было тихо, слышалось лишь их частое дыхание. Робин не могла оторвать от неё взгляд. Щеки Нэнси горели румянцем, губы были влажными и ярко-красными. Она была невероятно красивой. И она смотрела на Робин точно так же — с благоговейным удивлением и обжигающей нежностью. — Кажется, — прошептала Робин, её голос звучал хрипло, — я поняла, что такое идеальный поцелуй. — Да? — Нэнси улыбнулась, её глаза блестели. — И что же? — Это поцелуй с тобой. Слова сорвались с губ сами, бездумно и искренне. Нэнси не ответила. Она просто снова потянулась к ней, и на этот раз поцелуй был другим — медленным, глубоким, исследующим, но все ещё идеальным . Не отчаянной вспышкой, а тихим, уверенным утверждением. Рука Нэнси мягко легла на её щёку, большой палец нежно провёл по скуле. Робин прикрыла глаза, полностью отдаваясь этому ощущению — быть желанной и желать в ответ.