Без шуток, Шерлок.

***

Был прав. Желание смерти. Подсознательное или осознанное, не уверен. Сегодня: вёл машину крайне небрежно, но субъект согласился сесть обратно в машину. Скорее всего, подсознательное. На одном уровне ищет рискованные занятия, чтобы отвлечься от боли, на другом — чтобы подвергнуть себя опасности. Наверное, стоит сообщить «авторитетной фигуре». Субъект возненавидел бы это. Пока воздержусь. Самое интересное: очевидное недавнее изменение в личности. Плечи постоянно сгорблены, но нет свидетельств проблем с позвоночником, которые возникли бы, если бы это было хроническим. Вспышки гнева и эмоций временами; плечи распрямляются. Субъект пытается сделать себя меньше. Сказал бы, что нужна терапия, но терапия всегда ухудшает ситуацию. Вывод: стал заметно более сдержанным после смерти брата. Также интересно: перешёл точку, после которой большинство людей либо перестают со мной разговаривать, либо пытаются причинить мне физический вред. Не обязан отвечать, когда я говорю. Почему отвечает? Жалеет меня? Детское воспитание — отвечать, когда к тебе обращаются? Буду выяснять. История с Аресом может быть эффективным отвлечением. Очевидно, я стану его партнёром в этом. Это мой шкафчик.

***

||| Если бы кто-то увидел, где сейчас Ёнджун — в комнате Кан Тэхёна, в одних только боксёрских трусах, — они бы подумали, что знают, зачем он здесь. Но они ошибались. – Я побрил ноги, — раздаётся голос из ванной. – Я сказал «чисто выбрит». Это значит каждый волосок. Я проведу инспекцию… — Ёнджун понижает голос до хриплого порно-уровня… – и поверь мне, ты хочешь пройти. Ёнджун почти слышит, как тот бреется быстрее. Это было легко. Слишком легко. Всё, что нужно было сделать Ёнджуну, — прийти и придумать вопрос по биологическому экзамену. Кем бы ни был этот парень, чей будущий бывший парень, тот был прав насчёт него. Ёнджун думал, что это будет интересно. По крайней мере, захватывающе. Но нет. Он просто чувствует сонливость. Он не может перестать думать о Субине. Который бесконечно интереснее этого. По крайней мере, теперь он знает, что люди всё ещё находят его привлекательным. Сосредоточься. Доказательство. Ему нужно доказательство. Ёнджун достаёт телефон, прислоняется к кровати, убедившись, что видно достаточно вещей Тхэхёна, чтобы было очевидно, что он в его комнате, и делает снимок себя по шею. Миссия выполнена. Затем Ёнджун проходит к двери в ванную и барабанит ногтями по дереву, одновременно другой рукой натягивая штаны.  – Тэ, тебе лучше и волоски в носу выщипать. Поверь мне, я сделаю каждый волосок того стоящим. Ёнджун оставляет его в отчаянных раздумьях о том, стоит ли боль в носу того. Она того не стоит. Он уже за дверью.

***

Отправляется… отправляется… Дзинь! – Ты узнаёшь этого парня? – Пишет Ёнджун. Он на видеочате с девушкой из своего математического класса. И, как выяснилось, той самой, что писала ему про взломщика. У Ареса есть аккаунт в Skype. Но камера Ёнджуна выключена. Её — нет. У Ареса также есть Twitter — более 550 подписчиков, почти все из школы. Каждый раз, когда Ёнджун решает чью-то проблему, он твитит об этом, прося того, кто ему писал, написать ему в личку. Затем он даёт свой Skype. Ему нравится видеть их лица. Человеческое прикосновение. С её стороны раздаётся лёгкий щелчок, когда она открывает файл, и ещё более тихий вздох. Её шок выражается короткими, статичными вздохами.  – Это мой брат. Он должен быть в Нью-Йорке. Значит, Субин был прав. Невероятно. – Это он вламывается к тебе в дом. – Я не понимаю, — всхлипывает она. - Почему? Ёнджун колеблется, его пальцы замерли над клавиатурой. Субин выпалил бы факты, как из пулемёта, не осознавая, что некоторые факты могут разрывать людские сердца на части. – Спроси его. – Спрошу. О, обязательно спрошу. - Она вытирает нос. - Большое спасибо. Серьёзно. Кто вы… Ёнджун закрывает чат. Тишина опускается, тяжёлая. Он делает ещё один твит: Для того, кто интересовался верностью определённого человека. Ему почти сразу пишут в личку. Ник — Dangergirl. Без настоящего имени. Ёнджун пожимает плечами — ему не нужно знать, кто все они, — и отправляет обезличенную фотографию себя на кровати Тэхёна. И вот так, у него больше нет отвлечений. Он мог бы лечь спать, но сейчас три часа дня, и его мать постучит в дверь, когда придёт время ужина, увидит его спящим и столкнётся с фактом, что её сын — полная развалина. Она так старается не сталкиваться с этим фактом, что он ненавидит подрывать её усилия. Поэтому он уходит. Он бесцельно бродит час или два, он не уверен, но достаточно долго, чтобы свет смягчился и приобрёл вечерний жёлтый оттенок. Он направляется в сторону кладбища. Поворачивает назад. Снова разворачивается. Знают ли люди, живущие рядом с кладбищем, что живут рядом с его братом? Он у ворот. Его пальцы сжимают прутья. Все надгробия выглядят по-разному. Он хочет, чтобы они были неотличимы. Он хочет не иметь возможности выделить надгробие Бомгю. Они потратили слишком много денег на памятник. Деньги на колледж Бомгю. Но это не имело значения. Бомгю всё равно бы ими не воспользовался. Ёнджун уходит оцепенело, так и не зайдя внутрь. Небо серое. Всё серое. Всё уже давно стало серым. Он переходит дорогу. Там есть машина, но она остановится. Они всегда останавливаются. Эта — нет. – Ёнджун На него обрушивается сила такой мощности, что он думает, это машина — он падает на лицо и живот и скользит по тротуару метров два — он что, мёртв, может, он мёртв, но нет, запястье болит слишком сильно. – Гипотеза верна, значит, — задыхается растрёпанный Субин, поднимаясь рядом с ним. Рядом с ним? Ёнджун с трудом поднимается, песок въелся в ладони. Его запястье действительно болит.  – Ты… ты что, опять следил за мной? Локоть Субина кровоточит там, где он ободрал его о тротуар.  – Мне было любопытно посмотреть, не окажешься ли ты на чужой крыше. Хотя полагаю, оказаться перед машиной — почти так же необычно. – Боже мой, — выдавливает Ёнджун. – Ты сталкер. – Я предпочитаю термин «спаситель жизни». - Субин бесстрастно осматривает свой окровавленный локоть. – Моя гипотеза, кстати, заключалась в том, что ты суицидален. Ты посмотрел на машину, прежде чем выйти перед ней. – Я думал, она остановится, — говорит Ёнджун и морщится, касаясь запястья. – Ой. Чёрт, как больно. И затем он решает, что действительно ненавидит Чхве Субина. Потому что тот вызывает скорую. Поездка в больницу короткая и невероятно неловкая. Неловкая, потому что Субин в машине скорой помощи («Хотите проехать с вашим другом?» — «Он не мой друг». — «Тогда неважно…» — «Нет, я хочу поехать. Возможно, полезно будет узнать, как устроена скорая помощь изнутри») и потому что Ёнджуну правда, правда не нужна скорая помощь. Особенно когда врач говорит ему, что запястье не сломано. – Даже не растяжение, — бодро говорит врач. – Вы просто его вывихнули. Приложите лёд, примите ибупрофен, и всё будет в порядке. Субин находится в приёмной, когда Ёнджун проходит через дверь. Ёнджун однажды видел бенгальского тигра в зоопарке. Бомгю обожал его, но всё, о чём мог думать Ёнджун, — это как неуместно он выглядел, окружённый людьми со своими дурацкими камерами. Он чувствует то же самое по поводу Субина. – Никакого гипса, — замечает Субин, когда Ёнджун подходит к нему. – Значит, не сломано. Полагаю, выражение твоего лица вызвано злостью на меня за то, что я его ушиб. Но баланс спасённой жизни перевешивает это, я чувствую, так что давай согласимся винить тротуар. – Тебе правда не нужно было вызывать скорую, — сквозь стиснутые зубы говорит Ёнджун, осознавая, что молодая мама слева от них перестала мечтательно пялиться на Субина и теперь скептически смотрит на Ёнджуна. – Твоя голова ударилась о тротуар. С потенциальными травмами головы всегда лучше перестраховаться. Например, я считаю, что у тебя есть скрытая травма, которая даёт о себе знать, учитывая, как ты вышел перед той машиной. Ёнджун кусает губу. Может, машина вернётся. Может, она врежется прямо в стену больницы и убьёт их обоих. – Ты злишься не потому, что я вызвал скорую. - Пронзительные глаза Субина режут его насквозь. – Ты злишься, потому что не хочешь, чтобы твоя мать узнала об этом. – А она узнает? — с усилием выдавливает Ёнджун. – Счёт от страховой компании скажет ей, сообщу я или нет. Ты спрашиваешь, собираюсь ли я сообщить ей, что ты склонен к суициду. Что, я уверен, и есть правильный поступок, но звучит это довольно утомительно. Тщательно выстроенный фасад непробиваемого Ёнджуна рушится.  – Субин… нет… ты не можешь. – Ты позволил себе упасть с той крыши. Ты сел обратно в машину, даже после того как я вёл как сумасшедший. Ты вышел на дорогу перед машиной, которой кто-то другой управлял как сумасшедший. - Он загибает пальцы. – Вряд ли самое сложное умозаключение, которое я когда-либо делал. – Я просто замечтался, ясно? Я не понял, что они едут так быстро. - Всё дыхание вытянуто из него чёрной дырой. – Ты не можешь… если мама подумает… она должна думать… – Что ты в порядке? Что смерть твоего брата вообще на тебя не повлияла? Что ты всё ещё идеальный? Старайся быть чуть менее очевидным, Ёнджун. Ёнджун моргает, сильно. Он не собирается плакать. Особенно перед Чхве Субином. Который, по-видимому, единственный в мире, кто видит разрушенные части его самого. Что делает его очень опасным. – Тебе повезло, что я — это я, — говорит Субин. - Большинство людей — нет. – Че… — хрипит Ёнджун. – Я не хочу, чтобы тебя поместили в лечебницу или затащили в часы терапии, потому что ты сейчас — единственное, что удерживает меня от абсолютной, сокрушающей разум скуки. Эта история с Аресом. Это хоть что-то. Лучше, чем ничего. Я сохраню твой секрет. Ёнджун выпускает из лёгких весь воздух. Субин сказал, что ему повезло, что он — это он. Значит, Ёнджуну должно повезти, что Субин эгоист. – Но ты должен пообещать мне кое-что. - Субин протягивает руку. Она висит в воздухе, ожидая. – Больше не помещай себя в такие ситуации. Подсознательно или нет. Пожмём на этом руку. Ёнджун делает это. Он почти ожидает, что рука Субина будет холодной, как металл, но нет. Она кажется человеческой. Субин задерживает рукопожатие на секунду дольше, чем нужно, пока Ёнджун не хочет вывернуться от его взгляда.  – Я серьёзно. Если я решу, что ты остаёшься опасным для себя, я кому-нибудь расскажу. Даже если терапия — это самодовольная лженаука, которая укрепляет веру в то, что на собственные глупые внутренние потоки мыслей стоит обращать внимание.  – Приятно знать твоё мнение о таких вещах. - Ёнджун закатывает глаза. – Я не выражаю мнения. Я выражаю факты. - Субин делает шаг назад от него, и Ёнджун чувствует, будто разорвалась электрическая цепь. – Позвони матери, чтобы она тебя забрала. Скажи, что споткнулся. – А почему бы тебе не подвезти меня? — спрашивает Ёнджун, удивляясь самому себе. – Нет машины. – Как это нет машины? Ты же возил меня в Бургер Кинг вчера… – Я всегда могу определить, кто оставляет ключи в бардачке, по наклейкам на бампере. И с этими словами Субин вышагивает из комнаты, оставляя Ёнджуна гадать, почему он не более удивлён тем, что Субин ворует машины.

***

Ёнджун протягивает здоровую руку, чтобы постучать. И снова отдергивает её. И снова протягивает. Прошло два дня с тех пор, как он ушиб запястье. Два дня на то, чтобы его мать впала в панику, нашла каждую ссадину и порез и приказала ему остаться дома и не ходить в школу, сколько бы он ни настаивал, что всё в порядке. («Тебе потребовалась скорая, Ёнджун! Скорая! Это был серьёзный падёж, и тебе нужно восстановиться». — «…Мне правда не нужна была скорая».) Два дня с тех пор, как он видел Субина. И два дня на то, чтобы тот устроил хаос в Данвон Хай. Согласно Черён, за эти два дня Субин: Выиграл три драки. Проиграл одну драку. Заставил директора Ли приобрести совершенно беспрецедентный розовый оттенок, ныне повсеместно именуемый «Шербет Субина» или «Субин Розовый»  Выяснил, что мисс Джи и мистер Ян спят друг с другом. Был отправлен в кабинет директора четыре раза. Ушёл с урока пять раз после того, как поправил учителя и пробормотал что-то об увеличении количества глупости в мире. Теперь он понимает, почему Минхёк просил его присматривать за Субином. Но Субину нужно больше, чем присмотр. Ему нужно… ну, Ёнджун не знает что, но определённо больше, чем присмотр. Хотя бы авторитетная фигура. К сожалению, судя по пустому гаражу, Минхёк ещё не вернулся. Значит, Субин в том доме один. Ёнджун собирается с духом, делает глубокий вдох и стучит костяшками пальцев по дереву. Дверь открывается мгновенно.  – На этот раз без запеканки, как я вижу. – Полагаю, это из той драки, которую ты проиграл? — говорит Ёнджун, указывая на лицо Субина. Субин касается небольшой царапины на губе.  – Восхитительно знать, что у тебя есть осведомитель на меня. На Субине свободная шёлковая рубашка цвета его тёмных волос, которые красиво падают на лоб. Царапина только делает его лицо более выразительным. Ёнджун отводит взгляд.  – Я просто пришёл сказать… – Заходи. Я уже потратил десять минут, ожидая, постучишь ты или нет, и не собираюсь тратить ещё десять, околачиваясь на крыльце. – Я просто пришёл сказать спасибо. Ты спас… — пытается снова Ёнджун, пока Субин ведёт его по прихожей, голой, как скелет, — без ковра, без картин на стенах, без обуви у двери. И затем он начинает кашлять. – Только не говори, что у тебя ещё и пневмония. - Субин скрывается из виду, направляясь на кухню. Его силуэт расплывчатый. Комната полна дыма. – Господи Иисусе… – Чхве Субин, вообще-то. А ты так хорошо запоминал моё имя. – Нам нужно немедленно выбраться отсюда. - Он трёт глаза, слезящиеся от дыма, Ёнджун нащупывает руку Субина. Где пожар? Наверху? Неважно, он должен вытащить Субина, пока огонь не распространился… – Я же должен предложить тебе чай, верно? — лениво спрашивает Субин. – У тебя дом горит, и ты думаешь, я хочу чай…? – Ой, не начинай.. Я курил. Ёнджун смотрит на высокую фигуру сквозь дымку.  – Ты курил? Сколько? По сигарете в минуту? – Неплохо, Ёнджун. Совсем неплохо. Ты лучше делаешь умозаключения, чем я думал. И тут Ёнджун замечает груды пустых пачек от сигарет на кухонном столе, разбросанных в беспорядке по граниту. На полу маленькие кучки пепла.  – Господи. – Неверно. Всё ещё Субин. Ты знал, что произносишь имя Господа всуе почти так же часто, как дышишь? — усмехается Субин. – Ты грешишь. Ёнджун игнорирует его, распахивая кухонное окно, прежде чем перейти в гостиную, чтобы сделать то же самое там. Он спотыкается о коробку, а затем о другую — комната полна коробок. Ничего не распаковано. – Кажется, ты благодарил меня за спасение твоей жизни. - Субин прислонился к дверному косяку, затягиваясь свежеприкуренной сигаретой. Ёнджун открывает оставшееся окно в гостиной, затем выхватывает сигарету у Субина и тушит её. Субин хмуро смотрит на него. – Не за что, — говорит Ёнджун, ища мусорное ведро, чтобы выбросить окурок, но не находит. – Почему ты ничего не распаковал? Гостиная с высокими потолками, деревянным полом и отсутствием мебели холодна и пустынна. Коробки даже не сложены стопками. Они разбросаны повсюду. Одна слегка разорвана, и из неё на пол вывалилась одежда. – Распаковывать скучно, — говорит Субин. – Ты не можешь так жить. – Я ведь живу, не так ли? Вот. И пульс есть, и всё. - Субин хватает его руку и прижимает её к своей шее. Даже его дурацкая шея прекрасна. И тёплая. Ёнджун не знает, почему продолжает удивляться этому. Чего он ждёт? Машину? Субин отстраняется. Дым потихоньку выходит из комнаты, и Ёнджун может дышать, не чувствуя, что сейчас выкашляет лёгкие.  – Это любимый трюк Минхёка, — говорит Субин. — Мы переезжаем, он уезжает в командировку и ожидает, что к его возвращению мне всё это надоест, и я всё за него разложу.  – И твои родители… не против этого? – Наши родители не против чего угодно, лишь бы находиться от нас на хорошем расстоянии. - Субин улыбается. Не улыбкой прикрытой обиды покинутого человека. Ироничной улыбкой того, кому всё равно. – Минхёк — мой законный опекун, ты знаешь. Ах, да. Точно.  – Что ж, он справляется с этим дерьмово. – Мне не нужен опекун, и он знает это так же хорошо, как и я. - Субин берёт ещё одну сигарету. Ёнджун выбивает её у него из рук. Ещё одна вещь на полу не испортит этот дом.  – Насколько я могу судить, у тебя их сегодня уже миллион, и больше ты не получишь. Субин хмуро смотрит на него.  – Я спас тебе жизнь, а теперь ты даже одну сигарету не дашь? – Твою миллионную сигарету, — поправляет его Ёнджун, потирая лоб. – И мы распаковываем. – Ты распаковываешь. Счастливого пути. Но после десяти минут наблюдения за тем, как Ёнджун морщится, разрывая коробки больной рукой, Субин наконец опускается на колени рядом с ним. Вместе на тихую работу уходит всего пара часов. Это почти расслабляет. У братьев не так много вещей. Ёнджун достаёт инструмент из коробки, полной полотенец.  – Минхёк играет на скрипке? Субин кашляет.  – Не Минхёк. – Ты? Серьёзно? – Можешь замолчать? - Он выхватывает её, но не швыряет в угол, как делал со всем остальным. Он аккуратно кладёт её на пол. И вот остались только картонные коробки, которые нужно смять и отложить для переработки. Ёнджун игнорирует лёгкую боль в запястье.  – Видишь? Это заняло недолго. Я и знал, что будет быстро, когда мы будем работать вдвоём. – Нет, не знал. Ты не знал, что нас будет двое, — говорит Субин. Ёнджун уже начинает узнавать лёгкую морщинку, которая появляется между бровей Субина, когда тот раздражён. Ёнджун выпрямляется и потягивается, вытирая пот со лба. Он чувствует себя лучше. Даже если мебели всё ещё нет, по крайней мере, коробки больше не стоят повсюду, печальные и одинокие.  – Знал. Ты не позволил бы человеку с больной рукой распаковывать все твои вещи. Ты не бессердечный ублюдок. – Как лестно. – Я же сказал, что ты не такой, разве нет? – Все свидетельства — против. Ёнджун вспоминает рукопожатие.  – Не все свидетельства. Краткое молчание. Точно. Он стоит в доме наедине с Чхве Субином, без больше никаких занятий. Тишина внезапно становится неловкой.  – Так, эм… я умираю от голода. Субин ничего не говорит, его брови всё ещё нахмурены. – В этот момент ты вроде как должен спросить, не хочу ли я чего-нибудь поесть, — подсказывает Ёнджун. Субин машет рукой в сторону кухни.  – Сам найди что-нибудь, раз уж ты так настроен. Твои предки были охотниками-собирателями. На кухне ничего нет. Ни тостера. Ни вазы с фруктами. Ни посуды в раковине. Холодильник даже не включён в розетку. Когда Ёнджун открывает шкафчик, оттуда шустро убегает жук.  – Субин! У тебя совсем нет еды?! – Твои наблюдения становятся всё более проницательными. Должно быть, я на тебя влияю, — кричит он из гостиной. – Охотиться или собирать довольно сложно, когда нечего охотить или собирать, — кричит Ёнджун в ответ. – Разве что ты думаешь, что я стану каннибалом и начну охотиться на тебя? – Ты, скорее всего, и от каннибалов произошёл. – Субин, — говорит Ёнджун. — Что ты ел? – Я не ем, когда веду расследование. Мешает работе мозга. – Что ты… расследовал? – Тебя.