Красная зона

Слова Круш, повисшие в воздухе медблока, как невидимая, но осязаемая паутина, казались эхом даже спустя несколько часов. Никто не проронил ни слова, когда все начали покидать медблок. Напряжение никуда не делось, оно лишь сменило форму, став глубже, тяжелее. Вечернее время приёма пищи в столовой проходило в почти полной тишине. Немногие уцелевшие после рейда собирались здесь, двигаясь медленно, с усталыми лицами. Никто не горел желанием общаться, каждый был погружен в свои мысли, а тяжелая атмосфера после недавнего инцидента висела в воздухе, густая и давящая. Субару вошёл одним из последних, его шаги были тяжелыми, а взгляд — невидящим. Он чувствовал, как каждый его мускул ноет от напряжения. Голова раскалывалась, а в душе царила та же липкая смесь стыда и отвращения к себе, что и ранее. Он инстинктивно искал взглядом Рейнхарда и обнаружил его сидящим за столом, в обычном углу, где они всегда ели. Рейнхард уже был там. Он сидел прямо, словно и не ложился вовсе, его лицо было бледным, а глаза – по-прежнему пустыми, но на них не было и следа усталости, только какая-то мрачная решимость. Перед ним стояли две тарелки с кашей и кружка чая. Одну тарелку и кружку он уже отодвинул к краю стола, явно для Субару. Кружка с чаем всё ещё парила, и Субару нутром чувствовал: Рейнхард, вероятно, только что подогрел её — для него, не для себя. Вторая тарелка не была просто поставлена — ложка лежала под тем углом, как Субару всегда любил. Он всегда поправлял её. Сейчас — не пришлось. Когда Субару приблизился, Рейнхард чуть сдвинул стул — не глядя, но точно зная, где Субару остановится. Это была их рутина, их тихая, ежедневная забота друг о друге, но сегодня она ощущалась иначе – как молчаливый акт признания их общего, невысказанного бремени. Обычно они ели молча, но напротив друг друга. Сейчас Рейнхард слегка отодвинулся в сторону, будто боялся смутить Субару, но оставил всё на месте — как раньше. "Я рядом, но не вторгаюсь", — казалось, говорило каждое его движение. Субару медленно опустился на стул. Он не поднимал глаз, чувствуя тяжесть его взгляда, но не смея встретиться с ним. Воздух между ними был натянут, пропитан недосказанностью. Тепло от кружки странно обожгло пальцы. Он сжал её чуть сильнее, будто в этом было что-то надёжное, хоть и мимолетное. "Ешь," — произнёс Рейнхард, его голос был низким, почти беззвучным. Он не настаивал, не смотрел на Субару, но в его словах чувствовалась настойчивость, которую Субару не мог игнорировать. Субару взял ложку. Еда казалась безвкусной, сухой, но он заставлял себя есть, механически, словно робот. Он ел не из голода — а чтобы не чувствовать себя полным ничтожеством. Чтобы доказать, что может принять хотя бы это. Каждый глоток был усилием. Он чувствовал, как Рейнхард время от времени скользит по нему взглядом, и каждый раз Субару сжимался, пытаясь стать невидимым. Он не хотел этой заботы, не сейчас. Не от него. Не после того, что он чувствовал. Рейнхард не смотрел на него напрямую. Но когда Субару вздрогнул от фантомной боли в плече, ложка в другой руке тут же замерла — едва заметно, почти непроизвольно. Он видел. Он всё видел. Они ели в тишине, прерываемой лишь редкими звуками посуды и отдалёнными шагами. Никто не подходил к их столу, словно вокруг них по-прежнему витала аура опасности, невидимый барьер, установленный вчера в медблоке. Рем и Рам сидели за другим столом, чуть поодаль. Рем время от времени бросала на Субару обеспокоенные взгляды, но не осмеливалась подойти. Фельт же просто смотрела в свою тарелку, её лицо было нахмуренным и задумчивым. Субару доел. Морщась, он съел всю кашу — даже ту часть, которую обычно не любил, с комочками. Он доел, потому что знал: если оставит — Рейнхард подумает, что он всё ещё не в порядке. Это было не ради силы, а ради молчаливой, болезненной игры, которая теперь была между ними. ________ С наступлением ночи большая общая спальная зона Университета погрузилась в призрачную тишину. Тени удлинились, скрывая раны, но не даря забвения. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом множества тел и остаточным напряжением прошедшего дня. Каждый, кто пережил этот день, унес свою ношу в относительно безопасные пределы своего спального мешка. Вокруг них доносились приглушенные вздохи, неровное дыхание и раскатистый, порой прерывистый храп, создавая жутковатый, давящий фон. Никто не проронил ни слова, когда Субару, Рейнхард и Фельт расположились в своих спальных мешках, лежа в тесном ряду, разделенные невидимой пропастью, вырытой их общим, мучительным секретом. Света не зажигали. Лишь тьма окутывала их, предлагая укрытие для мыслей, от которых не было спасения, но и не давая спрятаться от чужого присутствия. Субару лежал, глядя в потолок, который терялся во мраке. Темнота не приносила покоя, она лишь усиливала звук собственного сердца, бешено стучащего в ушах. Прошло всего несколько часов, но тот момент, когда Рейнхард прижал его к стене, казался вечностью. Субару снова и снова прокручивал его в голове, пытаясь найти ответ, который ускользал. Зубы на шее. Ощущение давления. Его дыхание, горячее, свистящее. И этот странный, проклятый шепот внутри… «Да. Укуси. Заверши. Стань частью…» Он сжимал кулаки, ногти впивались в ладони, пытаясь заглушить эту мысль, этот ужасный, мерзкий голод, который проснулся в нем. Как? Как он мог этого хотеть? Смерть. Это означало смерть. А его тело, его проклятое тело, его самые темные инстинкты, желали этого. Это было ненормально. Это было отвратительно. И это убивало его изнутри. Он чувствовал себя грязным, испорченным. Ему хотелось закричать, вырвать этот вирус из себя, уничтожить это желание, эту чертову тоску по разрушению, которая теперь жила в нем. Он отчаянно искал тепла, привычной близости Рейнхарда, его сильной руки, обнимающей его во сне. Но Рейнхард лежал рядом, слишком далеко, слишком неподвижно, всего в нескольких дюймах, затянутый в свой спальный мешок. Субару чувствовал его присутствие, его ровное дыхание, но стена между ними была толще любой каменной кладки. Он хотел прикоснуться, прижаться, забыться в его объятиях, но стыд и отвращение к себе парализовали его. Он не мог. Он не имел права. Не с этим желанием, гниющим внутри. «Почему я этого хотел?.. Почему я не испугался?.. Что со мной не так?» Эти вопросы безжалостно сверлили его мозг, не давая ни единого шанса на сон. Он устал. Он так сильно устал от всего этого. От страха, от борьбы, от этого нового, пугающего себя Рейнхард лежал неподвижно, не смыкая глаз. Темнота была его единственным союзником, скрывающим боль, которая терзала его изнутри. Он слышал каждый вздох Субару, ощущал его присутствие рядом, всего в нескольких дюймах, и это было одновременно спасением и пыткой. «Я мог навредить ему. Я мог… убить его. Моими собственными руками». Воспоминание о том, как его зубы коснулись нежной кожи Субару, было острым, как осколок стекла. И хуже всего было то, что он чувствовал это желание. Не просто вирус, не просто потеря контроля. Это было что-то его собственное, что-то, что хотело довести это до конца, полностью поглотить, сделать его своим, даже ценой уничтожения. Он подавил это. Он остановился. Но притягательная, грязная мысль о том, что он почти поддался, не давала покоя. Следы. Он видел их в медблоке. Его отпечаток. Его клеймо. На Субару. Это было подтверждением его самого страшного страха: что он – чудовище, которое не может контролировать себя. Он ненавидел себя за эти следы. Но еще больше он ненавидел себя за ту гордость, которая шевельнулась где-то глубоко внутри. Гордость за то, что оставил этот след. «Я хотел, чтобы ты остался. Чтобы ты был моим. Всегда». Он не смел пошевелиться. Не смел прикоснуться. Его тело требовало близости, жаждало ощутить тепло Субару, убедиться, что он здесь, жив, что он принадлежит ему. Но страх был сильнее. Страх снова потерять контроль. Страх сломать то хрупкое, что между ними оставалось. Он не мог рисковать. Не мог дать волю этому хищному инстинкту, который шевелился глубоко внутри, несмотря на его волю. Он медленно, почти невесомо, вытянул руку, кончиками пальцев коснувшись пальцев Субару. Едва заметное, мимолетное касание. Подтверждение. Это было всё, что он мог себе позволить. Потому что он не был уверен, остановил ли он себя ради Субару… или потому, что испугался, что не сможет владеть им без разрушения. Сон не шел. Он будет ждать. Ждать, пока дыхание Субару станет ровным и глубоким. Убедиться, что он в безопасности. Только тогда, может быть, он позволит себе немного забыться. Слева от него Фельт ворочалась в своём спальном мешке, её тихое, недовольное бормотание иногда пробивалось сквозь храп других. Их близость, их общая уязвимость в этом большом, тесном пространстве, только усиливала его собственное одиночество и страх. _________ Утро пришло не как обещание нового дня, а как холодное напоминание о прошедшей ночи. Субару и Рейнхард проснулись – если вообще засыпали – тяжело, с тем же грузом вины и липкого отвращения к самим себе. Общая спальная зона ещё дремала, наполненная сонным сопением и храпом. Немногие ранние пташки уже потянулись к выходу, но большая часть казармы оставалась в полумраке, окутанная тяжелым, застоявшимся воздухом, в котором ещё витал едва уловимый, кисловатый запах пота и давящей, невысказанной тревоги. Субару, чувствуя, как каждая мышца ломит от напряжения, поспешил в общий санузел. Ему хотелось содрать с себя эту въевшуюся грязь, этот проклятый голод, что ощущался почти физически, жгучим комком внизу живота, или тягучим холодом в венах. К его облегчению, комната с раковинами была почти пуста – лишь пара фигур мыла руки у дальних кранов. Он занял свободное место у зеркала, включил воду, позволяя прохладе хоть ненадолго заглушить шум в голове. В этот момент Рейнхард вошёл. Его шаги были бесшумными, но Субару ощутил его присутствие, ещё до того, как увидел отражение в зеркале. Сердце болезненно сжалось. Рейнхард подошёл к соседней раковине, его движения были привычно плавными, но плечи казались чуть более напряжёнными, чем обычно. Между ними повисла незримая, колючая стена. Звук льющейся воды казался оглушительным в этой напряженной тишине. Субару потянулся за своим полотенцем, лежащим на узкой полочке. В то же мгновение рука Рейнхарда, такая же бледная, но крепкая, скользнула по полке рядом. Их пальцы случайно, мимолетно коснулись. Субару мгновенно, словно от удара током, отдернул свою руку. Его тело отреагировало раньше, чем мозг. Не осознанная злость, а инстинктивное, животное отторжение к самой идее прикосновения, к тому, что это напоминало. Вся его кожа будто горела, там, где только что было касание. Рейнхард замер. Его рука зависла в воздухе, а взгляд, до этого пустой и отсутствующий, метнулся к Субару, пронзая его отражение в зеркале. В его глазах мелькнула острая боль, но затем они быстро погасли, сменившись знакомой маской ледяного спокойствия. Он опустил руку, не взяв полотенце. "Субару," — голос Рейнхарда был низким, почти молящим. Он не смел повышать его, зная, что даже шепот может быть подхвачен эхом пустой комнаты. — "Я… я хотел спросить… как ты спал?" В его словах чувствовалась искренняя, отчаянная попытка протянуть руку, начать диалог, но тон был слишком ровным, слишком контролируемым, что только усиливало ощущение давящего напряжения. Субару не поднял глаз. Он смотрел на отражение своих собственных, слишком красных глаз в зеркале, пытаясь разглядеть там что угодно, кроме себя. "Нормально," — его голос был сухим, отрывистым, полным той самой пассивной агрессии, что служила ему защитой. — "А что? Что-то не так?" Он не дал ему шанса. Он закрылся, как всегда. Рейнхард стиснул зубы. Его кулаки едва заметно сжались, и Субару заметил, как напряглись жилы на его предплечьях. Гнев был направлен не на Субару, а на себя, на свою беспомощность, на проклятую вину, которая душила его. "Субару, хватит. Ты… ты прячешься." "Я не прячусь!" — Субару резко обернулся, его глаза сверкнули, но голос оставался приглушенным, шипящим, как спускающийся пар. — "От чего мне прятаться? От того, что ты хочешь сделать вид, что всё в порядке? Что ничего вчера не было? Что твои... отметины... просто царапины?" Слово "отметины" прозвучало с такой горечью, что Рейнхард резко втянул воздух, словно от удара в солнечное сплетение. Взгляд Рейнхарда потемнел, но это была не злость на Субару, а глубокое, до дрожи, отчаяние. "Ты правда думаешь, что я хотел этого? Что я наслаждался тем, как ты..." Он осекся. Опустил глаза. Пальцы на раковине побелели от напряжения. Голос, когда он продолжил, был надломлен. "Это не твоя вина. Это я… я чуть не сделал… Я чудовище, Субару. И ты… ты боишься меня. Я это вижу." Он сделал шаг к Субару, его рука неосознанно потянулась, чтобы коснуться, чтобы убедиться, что Субару все еще здесь, реален, не призрак. Субару дернулся назад, его инстинкт самосохранения сработал быстрее, чем мозг. Он резко обернулся, и плечо больно врезалось в грудь Рейнхарда. Они замерли — слишком близко. Так, что Рейнхард чувствовал дрожь его дыхания, а Субару — жар под чужой кожей, и это было хуже любого крика. "Не трогай меня!" — прозвучало почти как мольба, но в ней сквозило и отвращение — не к Рейнхарду, а к самому себе, к этой части себя, которая всё ещё жаждала, которая помнила. — "Я... я не могу, если ты прикасаешься вот так! Не сейчас!" Он не мог объяснить, что это не страх перед Рейнхардом, а страх перед собой, перед тем желанием, что проснулось и теперь не давало покоя. Рейнхард замер, его рука зависла в воздухе, а затем медленно опустилась, словно отяжелев, пронзая его насквозь. Ненависть к себе усилилась. Он боялся. Боялся, что сломан, что не сможет контролировать свои инстинкты. "Ты думаешь, я не боюсь?" — его голос был теперь почти неслышным, ломающимся, на грани срыва. — "Что снова сделаю тебе больно? Я даже себе не доверяю, Субару…" Субару посмотрел на него, на его бледное, измученное лицо, на глаза, в которых отражалась такая же бездонная боль, как и в его собственных. И в этот момент что-то сломалось внутри него. Защитная стена рухнула, и вся боль, весь стыд, всё невысказанное, гниющее внутри, вырвалось наружу. "А ты думаешь, мне было легко?!" — выдохнул Субару, и его голос сорвался на хрип. — "Думаешь, я просто... позволил?!" Он обернулся, выдохнул, сжал кулаки. Долго молчал, дрожа всем телом. Потом, будто чужим, надломленным голосом, прошептал, глядя в пол. "Я хотел, чтобы это закончилось. Тогда. Хотел, чтобы ты… просто покончил с этим." Он поднял голову, его глаза были полны отчаяния. — "И это делает меня... ещё хуже. Я ненавижу себя за это." Абсолютная тишина. Только шум воды из дальних кранов и их тяжёлое, прерывистое дыхание, которое стало единственным звуком в мире. Субару был в ужасе от того, что сказал. Каждое слово отдавалось эхом в его сознании, раскрывая самые потаённые, самые постыдные мысли, которые он так тщательно прятал. А Рейнхард — он просто стоял. Потрясённый. И разрушенный от того, что услышал, но в его глазах теперь горел новый, отчаянный огонь взаимного, мучительного осознания. Они стояли слишком близко. Дышали тяжело. Воздух между ними был наэлектризован болью, невыносимым стыдом и общим знанием, которое теперь невозможно было ни стереть, ни отвергнуть. Голос Рейнхарда прозвучал дрожащим, едва слышным шёпотом. "Я не должен был. Никогда. Я... я чуть не... Я чудовище, Субару. Мне так жаль." "Я ненавижу себя за то, что чувствовал тогда," — так же тихо, почти невесомо, выдохнул Субару. Он поднял голову, их взгляды встретились. В глазах Рейнхарда не было осуждения, только бесконечная боль и... немой, давящий ужас от того, во что они оба были втянуты. И только тогда, словно по невидимому знаку, Субару сделал шаг ближе, утыкаясь лбом в грудь Рейнхарда. Это был жест не сдачи, а поиска опоры, отчаянной попытки найти хоть какое-то убежище от себя и мира. Он почувствовал сильное, хаотичное сердцебиение Рейнхарда под своей щекой, слыша его стук в своих ушах, и его пальцы непроизвольно впились в ткань футболки Рейнхарда, цепляясь, чтобы не утонуть. Рейнхард замер. Его тело было напряжено, как струна, но он не шевелился, не поднял руки в ответ. Он просто стоял там, как каменный столб, позволяя Субару прижиматься, но не предлагая утешения, потому что сам был опустошён. Он смотрел в пустоту, его глаза были полны невыплаканной боли, а внутренняя борьба продолжала бушевать. Он не отстранил Субару, но и не принял его в объятия, не в силах преодолеть свою собственную вину и страх, что он вновь может навредить. Тишина, которая опустилась на них, была не целительной, а скорее выдохом после шторма, оставившим после себя лишь руины. Они оба всё ещё здесь. Они не убежали друг от друга. И этого уже оказалось достаточно, чтобы просто продолжать дышать в общем, мучительном молчании.