рождество это семейный праздник.

— Знаешь че? Заебался я откровенно. За последние несколько часов кухня в небольшой квартирке была под угрозой сгореть к чертям раза, пожалуй, три. И еще примерно столько же – под угрозой быть разнесенной в щепки, оказавшись под горячей рукой, то беснующейся от того, что не выходит ничерта, то напротив, чересчур усердно пытающейся приготовить что-то. Беда в том, что когда Кэмерону приходит – даже нет, взбредает что-то в голову, остановить его становится почти что невозможно. Не то что остановить, даже немного притушить его рвение и усердство. На памяти Адама под такой прицел уже попадало и желание написать книгу, и открыть собственный клуб где-нибудь на Запретных землях, да такой, чтобы он стал популярнее Ямы, и выучить японский язык – черт знает, почему именно японский, до испанского бы сначала добрался, все полезнее было бы, но загоревшийся идеей Кэмерон есть загоревшийся идеей Кэмерон... Каждый раз такие затеи до конца не доводились, просто потому что были слишком маштабными, чтобы их можно было закончить за короткое время, а Кэмерону хотелось все здесь и сейчас, в моменте. Да и жизнь на месте не стояла – со временем такие вспышки просто-напросто забывались, оказываясь погребенными под ворохом повседневной рутины. Еще с неделю назад Адам верил, что к Рождеству Кэмерон к чертям забудет о своем желании устроить Рождество в французском стиле, но тот ухитрился успеть разболтать об этом своей маменьке, которая моментально завалила его рецептами, Джерому, который, слава богу, отнесся к этой мысли максимально скептически и предложил помощь, но Кэмерон конечно же решительно отказался, и еще бог знает кому. И вовсе не в форме «я попробую», а в форме «я обязательно сделаю, все у меня получится, и ваще приходите к нам отмечать Рождество, будет туса». Не то что бы Адам не верил в него, просто смотрел на ситуацию более здраво и адекватно. Но, как и было сказано, загоревшийся идеей Кэмерон есть загоревшийся идеей Кэмерон... — Не дай бог ты притащишь сюда половину Запретных земель на Рождество, — сказал он тогда, глаза закатывая, но Кэмерон лишь гордо фыркнул и махнул на него рукой, мол, ничерта ты не понимаешь, ебаный Шерр. — Ты в курсе, что это семейный праздник? — А ты меня уже семьей считаешь? — моментально откликнулся Кэмерон, сверкая глазами, на что Адам только показал ему средний палец. Впрочем-то да. Считал. Хотя бы потому что кроме него, можно сказать, в жизни никого и не осталось. А Кэмерон был настолько близким другом, что уже и семьей не стыдно обозвать. Но пусть не обольщается. Ебаный Клебер. Это «заебался» Адам слышал за сегодня тоже уже не впервые. И каждый раз предлагал забить на эту идею, но максимум Кэмерона – полежать головой на его коленях минут десять, пожаловаться на то, что у него ничего не получается, пока Адам перебирает его волосы отчасти успокаивающе, а потом в процессе собственного рассказа обнаружить момент, в котором он ошибся, и если исправить который, то все точно выйдет идеально, и улететь обратно на кухню, снова начиная грохотать тарелками. Или вспомнить новый рецепт, который ну точно невозможно запороть. Это закончится либо когда наступит глубокая ночь, либо когда закончатся продукты – и то, во втором варианте не факт, что Адама не отправят в магазин закупаться заново. В таком случае, правда, будет хотя бы шанс взять Кэмерона за плечи и попытаться вправить ему мозги, но пока что Адам и не думал лезть. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось, верно? В повседневной жизни он всегда был спокойнее – херню, без сомнения, они творили вместе, но чаще всего ее инициатором был вовсе не Адам, а шило в жопе Кэмерона. Оставалось лишь присоединиться, либо следить, чтобы не дай бог эта бедовая головушка не перешла границ. И тогда все равно присоединиться, просто потому что бросить близкого человека в беде – последнее, на что Шерр способен. И Кэмерон это, так-то, ценил. Сейчас он снова падает на колени к Адаму и устало растекается по нему, словно по креслу – у того была охуенно удобная, широкая и в меру твердая грудь, на которую было просто идеально облокачиваться, и мягкие бедра, на которых усесться можно было с кайфом. Он был единственным, на ком Кэмерон позволял себе так разваливаться – и, собственно, только Кэмерону и была дозволена такая вольность. Его не отталкивают, напротив, обвивают за талию и подтягивают ближе, позволяя прижаться грудью к груди и расслабиться на ней. После этого руки, правда, сползают на задницу, но Кэмерону на это кристаллически плевать. — Что на этот раз спалил? Адам знает, что одним вопросом откроет портал в ад – ноги у Кэмерона может и гудят от неимоверного количества времени, проведенного перед плитой, зато язык был занят разве что руганью на нерадивых создателей рецептов, и от этого никогда не уставал. — Да ничего не спалил! Просто нихера не получается. Почему когда я делаю все точно по рецепту, выходит совершенно иначе, чем было у мамы? Или чем на видео в интернете? Рецепт ведь буквально один и тот же, как там могут получиться разные на вкус блюда? — А ты можешь попробовать блюдо из видео-рецепта, чтобы оценить, какое оно на вкус? — лениво, но вполне резонно спрашивает Адам, поглаживая Кэмерона по бедрам, на что тот только фыркает. — Не придирайся к словам. Зануда, — бурчит, недовольно ерзая. — Как минимум это мамин рецепт. Она делала такое в детстве. Я же помню, каким этот глинтвейн должен быть на вкус! — Глинтвейн это вообще не блюдо... — Шерр, ты мудачье и душнила. Кэмерон отрывается от его груди только чтобы прописать по ней как следует. Удар у него сильный, поставленный хорошо – в конце концов, этим сам Адам занимался, – но не вызывает даже малейшего отголоска боли на лице. Только руки его внезапно за запястья скручивают и заставляет за спину завести – и вот он вскрикивает от неожиданности, глядя в глаза возмущенно. Адам – напротив, каменно спокойный. Совершенно невозмутимый – сваливает Кэмерона со своих колен на диван, на котором они сидели, грудью вжимает в мягкую поверхность и коленом заставляет отвести бедро. Без единого лишнего слова. Кэмерон тоже хочет возмутиться, но это желание моментально выбивает прикосновение горячих губ к задней части шеи. Где-то там все еще должен был алеть глубокий след от укуса, оставленный пару ночей назад, и Кэмерон уверен, что поцелуй остался именно на нем. Их взаимоотношения – максимальный баланс между дружбой и чем-то романтическим, но ни одному из них не было дела до установки конкретных рамок и названий. Однако это не мешало Адаму яро собственничать, оставлять на Кэмероне сотню следов и всем своим видом показывать, кто раньше эту конфетку съел. Не ревновал особо, позволяя временами и пофлиртовать с кем-то на своих глазах, но после этого брал особо жадно и сладко – и может быть Кэмерон этим совсем немного пользовался. Так было охуенно. Так было комфортно. — Ты извращенец, Адам, знаешь? — тянет, очевидно поддразнивая слегка – вроде ворчит, но к рукам, сминающим бедра, подается, да шею открывает, позволяя ее целовать. Этим Адам и пользуется – ведет губами по собственным следам и куда-то под ворот домашней футболки залезает совсем нагло. — Может я хотел, чтобы меня выслушали. Любви и ласки. Понимания. А ты так нагло лезешь со своим развратом... — Не пизди, а, — Адам хриплый, но даже в нелестных словах не чувствуется хотя бы доля недовольства. — Я-то тебя приласкаю. Так, что обо всех страданиях забудешь. Кэмерон сам поворачивается, чтобы приманить к касанию губ. Адам чувствует это желание почти на подсознании, потому что опускается моментально, едва ли не раньше, чем само движение видит. Вжимается, целует настойчиво, ловит тихое урчание – Кэмерон временами на кота был похож, забавного такого, встрепанного, и особенно сейчас. Руки блуждают по телу настойчиво. Забираются под широкую футболку, сжимают талию, вслепую проходясь по старым синякам и поцелуям. Под такими прикосновениями не стыдно и прогнуться – Кэмерон это и делает, упираясь локтями в диван и приподнимаясь, чтобы целовать было удобнее в том числе, но змеенышем извивается, нарочно подставляясь под грубоватые ладони Адама всеми частями тела. Знает, что жадность они делят на двоих, жадность до всего – прикосновений, поцелуев, близости, друг друга. — Тогда все на твоей совести, — мурлычет Кэм, на пару мгновений отстраняясь от губ, облизывает их пошло, глядя в глаза – даже гадать не надо, чтобы знать, что Адам снова притянет его к себе и поцелует. Под ним Кэмерон заводится позорно быстро, почти по щелчку пальцев. Шерр слишком хорошо знает его слабые места, слишком хорошо знает, что если поясницу ладонями обхватить и большими пальцами на спину надавить – застонет, прогнется; если за загривок укусить – дрожью пробьет такой сладкой, внутри сожмется горячо; если целовать вдоль позвоночника – вовсе растает к чертям. Адам любил эту слабость и не скрывал того, что имеет ответную. Его член упирается Кэмерону в бедро – полутвердый, но Шерр не стесняется прижиматься к его заднице и тереться об нее, заводя обоих. Кэм уже несколько раз пытался перевернуться, чтобы иметь более выгодное положение, но каждый раз его вжимали в диван с ненавязчивой просьбой не дергаться, ощутимой в воздухе. И каждый раз Адама за губу кусали больно, но не сильно его это и пугало. Поняв, что единственный вариант сегодня это отдаться, Кэмерон буквально на все плюет – тянется руками вниз, приподнимает колени и домашние штаны с себя стягивает к собачим чертям, чтобы Адама чувствовать лучше. Почти так и говорит – не словами, а взглядом, но это так уловимо, что переспрашивать не приходится. Смазка в спальне, но сейчас плевать. Адам забирается рукой под ткань нижнего белья и ладонью крепко обхватывает член. Оглаживая головку большим пальцев, вытягивает из Кэмерона первые сладкие вздохи – пока еще не стоны, но для того, кто заводится за пару минут, это не страшно, потому что исправится пиздец как быстро. Сам жмется к заду, бедрами притирается крепче, упирается членом сквозь несколько слоев дурацкой ткани, и от губ отрывается только ради того, чтобы кромку уха прикусить. Больно, но так сладко, и Кэмерон готов позорно соскорострелить уже сейчас. Преувеличение, конечно. Но с Адамом, пожалуй, было бы и не стыдно. Только печально, что закончат, толком не начав. Кэмерон откидывает голову и губы облизывает, слизывая общую слюну с них. Удобнее ноги расставляет, толкается в кулак Адама самостоятельно, намекая не тормозить, и руку назад заводит, нашаривая его стояк и крепко сжимая через ткань. — Пусти развернуться, — хриплое. Уже не хочется тратить время на болтовню, подъебки и провокации – хочется одной рукой обхватить член, второй забраться под футболку и положить на грудь, чтобы как следует обмацать, получить удовольствие и доставить его. Адам уже не сопротивляется – руку из нижнего белья вытаскивает ради того, чтобы одним движением Кэмерона, словно игрушку, на спину перевернуть, и это самое нижнее белье вовсе с него в чертям стягивает вместе с мешающимися штанами, оставляя в процессе легкий след от укуса на внутренней части бедра и получая в ответ поддразнивающий стон. Кэмерон пиздецки красивый сейчас – полуобнаженный, с задранной футболкой, открывающей вид на подтянутый живот, немного перепачканный естественной смазкой, с красными щеками и растрепанными волосами. Взглядом манит, чертовка – Адам спешными, но твердыми движениями стягивает лишние шмотки и с себя, после чего припадает к Кэмерону вновь, губами к губам, руками к бедрам. Тот в долгу не остается – отвечая на жаркий поцелуй, забирается ладонями под футболку, с наслаждением обводя охуенно накачанное тело, а потом одну из рук опускает на твердый член. Чувствовать друг друга на ментальном уровне было особенно охуенно в двух случаях: в драке, когда нужно прикрыть друг другу спины, и в постели. У них – оба случая сразу. Даже дышат одновременно, если приложить ладони к груди, то сердцебиение будет в унисон, и это особенно сладко – хочется в губы мурлыкнуть, насколько, но все и так понятно по взглядам, а силы на болтовню тратить ни к чему, когда их можно потратить на стоны. Оба рукой двигать начинают одновременно, сходу подстраиваясь под одинаковый темп, крепко члены сжимают и стонут друг другу в губы. Кэмерон, кажется, к чертям забыл, что делал что-то там на кухне – сейчас даже не думает о ней, только о том, как бы к Адаму ближе быть. Адам же – того и добивался, и сейчас, когда его губы опускаются дорожкой из кусачих поцелуев вниз, к шее, от него исходят слишком ощутимые флюиды невероятного довольства. В голове – беспредел, щеки краснеют от жара. Кэмерон хватает губами воздух, заходясь в стонах от умелых движений, упрямо доводит Адама до того же состояния подрагивающих ног – жалко только, что с ним такое провернуть откровенно проблематично, чертова выдержка, такая же крепкая, как... его член. Он обхватывает ногами его пояс, сжимает бедрами, тянется ближе – Адам только резче рукой двигает, выбивая из колеи, и новый стон ловит губами, сцеловывает и запоминает. Они друзья, но Кэмерон ни с кем и никогда не чувствовал себя так охуенно. Друзья – но чувствуют друг друга лучше, чем пары, встречающиеся по десять лет. Быть может, потому что от них ничем не отличаются и менять это не собираются вовсе. Грудь горит – Адам с головой забирается под футболку. Кусать, метить – такое ощущение, что в нем просыпается какой-то животный инстинкт каждый раз, когда Кэмерон обнажает хотя бы сантиметр кожи, к которой можно пристроиться своими зубищами. Тот и сейчас сбивчиво шипит, ругается на этого звереныша – но Адам только наслаждается, лишний раз кусая за сосок и хрипло смеясь, когда Кэмерон вскрикивает и угрожает оставить его без оргазма. Они друзья, но Адам его до ахуения сильно обожает. И это взаимно. Кэмерон дергает его к себе чтобы снова вжаться в губы, глубоко, мокро, грязно. Обычно это значит, что долго напрягаться не придется – он хватается за все возможности довести себя, довести их обоих, когда чувствует близость оргазма. Адам не мешается, напротив, двигает рукой активнее и сам ему в кулак толкается. Словно соревнование – кто дольше продержится, потому что легкий вызов сверкает в глазах Кэмерона, и моментально принимается Шерром, но мешать при этом нельзя. Кусачие поцелуи – ожесточеннее, ногти впиваются в спину Адаму, потому что Кэм знает, как тот кайфует с этого. Не мазохист, нет, просто тащится с такого выражения эмоций. В ответ же – талию сжимают, щипают за соски, выгибаться заставляют. Адам двигает рукой так, словно пытается высосать из Кэмерона все соки, и у него это, черт возьми, выходит. Клебер кончает первым, роняя шумный стон, вцепляясь в спину, подрагивая бедрами, выгибаясь телом. Сладкая ленность после оргазма – он жмурится, выдыхая, одним глазом на Адама смотрит, полностью довольного, и резко вперед подается, за нос его кусая. Тот даже не сопротивляется – роняет хриплый смешок и за бок щипает. — Скорострел, — удовлетворенно, басовито тянет, хлопает по щеке снисходительно и отстраняется. Кэмерон знает – развалится на диване довольно, ноги расставит, сука такая, взглядом подзовет еще. Без подсказок тянется, седлает его бедра, чувствуя, как футболка липнет к каплям спермы на животе, но игнорируя. Снова тянется к члену, работает обеими руками – и лучшей наградой становятся низковатые стоны Шерра, откинутая голова, сладко подрагивающий кадык. Кэмерон в этот кадык зубами впивается, яркий засос рядом оставляет, пока головку члена настойчивыми прикосновениями ласкает – чувствует губами вибрации от каждого звука и выбивает их больше. Есть особый кайф в том, чтобы Адама доводить. Он всегда с блаженным выражением на лице, в волосы вплетается и жмет к себе настойчиво, неважно, Кэмерон носом в его плечо утыкается или в пах. Это повод широко провести языком по тонкой коже, на ухо уронить «давай уже, руки щас отсохнут», куснуть за мочку и словить очередную волну морального удовлетворения, когда руки пачкает горячая сперма. После оргазмов в голове не осталось решительно ничего – Кэмерон остается лицом в изгибе шеи Адама, выдыхает его запах, растекаясь по все еще охуенной груди маленькой лужицей, чувствует, как его лениво гладят по заднице и ногам. — Все? Выплеснул эмоции? — спрашивает Шерр, ласково похлопывая по бедру – Кэмерон приподнимает голову, чтобы с прищуром взгляд на него кинуть, хмыкает. — Ага, — лениво тянет, и короткий поцелуй под подбородком. По волосам треплют – а он и ластится, как уличный кот. — Тогда сейчас мы отмываемся, а потом встаем и вместе идем готовить все то, что у тебя не получается. Договор? — Адам выглядит так, словно не он заявлял все время, что хуйня это идея. Но черт с ним, знаете, если Кэмерону от этого будет хорошо. Можно и херней пострадать. И схавать потом все в два ебала. Ответить Кэмерон не успевает – телефон, валяющийся на подлокотнике дивана, трезвонить начинает. Адам косится на него, но вызов принимает – и лицо моментально искажает гримаса невероятного сожаления необдуманным действиям, потому что из динамика доносится невероятно довольный голос Скэриэла. — Ну что, как там ваш хваленый рождественский ужин? Кэмерон все приготовил? Мы с Джеромом уже собираемся к вам нагрянуть. — Ээ, — Кэмерон отлипает от Адама, чтобы голос было лучше слышно, и ворчит. — Тебя, между прочим, не приглашали. Ты в курсе, что рождество это семейный... — А мне похуй, — весело смеется в трубку Скэриэл, вытаскивая, судя по звукам, какие-то вещи из шкафа. — Джерома звали? Звали. А я иду в комплекте. Так что если я приду, а на вашем столе не окажется богоподобного, как обещал Клебер, ужина, то это будет позор вам на ближайший годик. Уяснили? — Пошел нахуй, — рыкает Адам, но Скэриэл все еще не впечатляется. На фоне где-то слышно голос Джерома – он пытается отобрать телефон, чтобы поговорить, но у Скэриэла, кажется, особо игривое настроение. — Дай бог он выпадет из окна к чертям, пока скачет, — ворчит Кэмерон, прислушиваясь к грохоту в трубке, и Адам кивает, сбрасывая звонок. Молчит пару мгновений, а после кидает Кэмерону салфетки, чтобы вытер руки наконец, и хлопает его по заднице. — Раз так, то нам вдвойне надо наготовить всякой вкусной херни. Пойдем. — Ты хотел сказать, отравить всю еду? — Может быть и так. Посмотрим на его поведение.