Чего не хватает Тиму Скольду

*** Другой вопрос закономерный, чего Тим Скольд сам хочет, для Тима Скольда вопросом не был никогда. Дело известное: жрать, курить, ебаться, валяться на одеялах, словно бегемот, пиздеть о том о сем, желательно, не переставая, гоготать… А, музыка еще. Музыку писать. Играть. Плясать тоже. Трясти башкой в сауне с голыми приятелями под тыц-тыц-тыц, дребезжащий со смартфона. Всего-то ничего, он многого не просит и носом не ведет, и в основном все сам, все сам, в компании, конечно, лучше, в компании Тим Скольд всю жизнь мог раскинуться и расстелиться еще шире и обнаружить, что хочет он и покупать персидские ковры, и прыгать с парашютом, и записаться, по контракту теперь, в армию, и в шашки резаться, даже, блядь, зайти в церковь и задорно госпел петь… Музыка, опять же. Всю жизнь Тим Скольд про себя знал, что в компании ему важен и приятен факт компании, желания же его а) бесхитростны, б) резонны, в) ему полностью ясны, желания его, г), исполняются. Всегда. Поэтому в четверг Тим Скольд погружается в мир шелковых нитей и ручной работы с А., это днем в четверг, а вечером в четверг работа ему перепадает скорее губная, языковая, вечером в четверг Тим Скольд лижет пизду А., причмокивая. В субботу же Тим Скольд смотрит вниз из крошечного самолетика и ощущает, что никогда еще земля не уходила у него из-под ног столь далеко от его вытаращенных глаз, хотя, конечно, уходила — и он даже уже прыгал по направлению к ней, однако, в те далекие разы он был моложе, в крови его бурлил юношеский сок риска, дурости и распиздяйства, теперь же сок этот слегка протух, рисковым остается лишь его половое поведение — да плагины какие-нибудь, которые он с легкой руки решает воткнуть в заебавший трек, дурость вся заключена в том, что он ненароком ляпает, а распиздяйство проявляется в основном в том, что он сует в стиральную машинку цветное вместе с белым и получает радужные ЛГБТ-разводы на тех предметах гардероба, на которых он их иметь вообще не ожидал, и это все несмотря на то, что Эрин сто раз ему, великовозрастному мальчику, показывала, как перестать быть подлым саботажникам, заодно шлепая его по заднице, нежно, сука, шлепая, чтобы он точно проникся и запомнил, чтобы он скулил, чтобы она сама, посмеиваясь, развлекалась, чтобы оба они занялись уже чем-то более толковым, чем ебаная стирка, тем более, что мановением волшебной палочки обращает в говно Тим Скольд свою одежду, как-то так всегда выходит, что только и исключительно свою, да и не специально, разумеется, а именно что от распиздяйства, которое до сей поры сохранилось в нем, но все же не подразумевает более угроз его бренной оболочке… Ну да что поделаешь, думает Тим Скольд в субботу и ухает бесстрашно вниз, тот, кто хочет попробовать пизду Б., служившей в армии по призыву лесбиянки со звездой Давида, вытатуированной под ключицами, уже один черный хлопковый танк-топ которой сводит его окончательно с ума, тот, кто стремится убедить ее поменять мнение, хотя бы временно, хотя бы вот минут на десять, на пятнадцать, он постарается вложиться и успеть, пусть лучше бы было прямо-таки на час, пусть лучше бы было с пиздолизанием не торопиться, тот, кто желает ухватить луну с неба, должен дерзать, и так как этот тот, кто — Тим Скольд, Тим Скольд дерзает. В субботу днем. В субботу вечером Тим Скольд получает полное ебало луны с неба, весь ее сочный, терпко пахнущий французскими сырами корж. Весь март Тим Скольд чешет языком про пиф-паф винтовками, бум-бах тяжелой артиллерией и вжик-вжух дронами, вворачивая постоянно, что во времена его далекой молодости вжик-вжух, бум-бах и пиф-паф звучали, конечно, не настолько инновационно, именно поэтому так низко отвисает его челюсть, пока он таращится, не в состоянии сглатывать слюну, на В. Тим Скольд, конечно, привирает, потому что таращится — и булькает — он из-за того, что позарился отсосать В. хуй. Покуда В. пребывает здесь, покуда судьба, в смысле, продажные политики, использующие незавидное экономическое положение населения, не унесла его в те экзотические дали, которые величайшая нация решила побомбить в этом полугодии. Стоит ли упоминать, что весь март Тим Скольд отсасывает хуй. Хуй В. в том числе отсасывает, разумеется, как можно, как можно было, вопрошает Тим Скольд, жестикулируя с некоторым возмущением в беседах с более миролюбиво настроенными гражданами, со сладкими как булочка с изюмом, сука, пацифистами, как можно было такой хуй не отсосать? Это была бы самая настоящая государственная измена, ну. В шашки, как оказывается, Тим Скольд умеет, сам того не зная, резаться уж слишком хорошо. И, признаться, не хочет он в них, блядь, резаться, его выводит из себя весь этот дурацкий клуб зануд в клетчатых рубашках и федорах, припорошенный, словно разноцветной сахарной кондитерской посыпкой, малолетними девицами, строящими из себя, все как на подбор, попсовую интерпретацию Лолиты и оскорбляющими тем самым Тима Скольда до самого мозга костей, не только мерзкой схожестью с бывшим его боссом, на которого Тим Скольд затаил, сам себе в том не признаваясь, глубокую обиду, но и тем, что вся ебаная стайка берется охотиться лично на него, на Тима Скольда, пока Тим Скольд ставит капкан на одержимого шашками придурка в роговых очках, не строящего из себя никакого Тома Рипли — опять же, в силу пробелов в образовании в области литературы — но навевающего Тиму Скольду его образ, манящий его финансовыми махинациями, графичными убийствами и завидной истеричностью. И хуем тоже, хуем в первую очередь, конечно. Так что весь август — господи, прости, ребята, а вы не пробовали просто пойти оголять зад на пляже, на что же вы тратите свои драгоценные юношеские соки — Тим Скольд режется с придурком в роговых очках в шашки, решительно отказываясь резаться, если в это можно резаться, в некие подземелья и драконы, про которых ему однажды на закате повествует Эрин, лежа с ним в кровати и поводя обнаженными плечами, когда он вопрошает, вопия, откуда ей про эту дрянь известно, весь август Тим Скольд пытается добраться до осязаемого хуя воплощенного в реальность Тома Рипли, в смысле, до хуя Г., чтобы вытянуть его из штанов и отсосать. Этот хуй Г. Тим Скольд потом сосет с сентября прямо до марта, когда, собственно, на родную землю и возвращается отважный В., а Тим Скольд отвлекается на то, чем его одарила мать-природа… Этот хуй Г. Тим Скольд не сосет в августе только потому, что ебаные шашки, потому, что он пытается забраться Г. в штаны путем соревнований, ставок и слабо, мол, хи-хи, если я тебе продую, то я сниму эту вот футболку, сверкающую всеми цветами радуги, ха-ха, если я тебе продую еще раз, то я окажу тебе одну любопытную услугу, Тим Скольд, в общем, недооценивает силу своего тактического мышления, которое он развил за долгие годы жизни, полной риска, дурости и распиздяйства, тогда как Г., в отличие, опять же, от Тома Рипли, к своим двадцати семи годам развил лишь синдром запястного канала, да и тот в несколько зачаточном состоянии, Тим Скольд не сосет хуй Г. в августе еще и потому, что хи-хи, если я тебя обставлю, ха-ха, если я надеру тебе лихо задницу, то не будешь ли так любезен, Г., не выебешь ли ты хоть разок мою, не, кхем, не дашь ли ты мне на клык, потому, то есть, что эти жеманные уловки седеющего под пергидролем пидора почему-то не приводят к такому развитию событий, что Тим Скольд сосет хуй Г. Уж хуй Г. его знает, почему: то ли весь дурацкий клуб давно перестал воспринимать жеманные уловки Тима Скольда хоть сколько-нибудь серьезно, он слишком много шуток шутил про римминг и теперь имеет статус главного эджлорда среди всех обладателей федор, то ли Тим Скольд, ознакомившись с понятиями отказа и провала пару лет назад, потерял хватку, стал более склонен опускать натруженные руки, то ли еще, блядь, по какой-нибудь причине, недоступной его старческому разумению… Чуть позже, в октябре, уже насасывая хуй Г., Тим Скольд жалуется Д., задумчиво теребя нижнюю губу, на то, что он, кажется, перестал врубаться в нужды молодежи, в нужды — и во многие слова, на что Д. сочувственно кивает, говоря, что да, это довольно трудно может быть, это потому кончается иногда печально, контакта нет или же он более односторонний, Д. вздыхает, и Тим Скольд, с чувством ответственности, несколько вымученного доброхотства и я и тебя, ну, ну, ты понял выкручивая нижнюю губу, вынуждает себя заткнуться и не упоминать Б. Ж. Д., которую он так и не смог Д. вернуть. Так вот, возвращаясь к отсутствию отсасывания хуя Г. в августе, одному богу известно, почему оно отсутствует, может, и по вине ретроградного меркурия, о котором Тиму Скольду прожужжала уши одна из ебаных Лолит, притираясь к нему свежесформированными прелестями будто бы невинно, но при любом удобном случае. В августе, кстати о Лолитах, Тим Скольд ведет одну из них, вот эту самую, асцендентую или как там, блядь, Лолиту, к себе в дом, ведет ее туда пообщаться с Эрин. В смысле, реально пообщаться, в смысле, застращать, смутить, внушить ценность приличий и благопристойности, хоть как-нибудь, сука, стряхнуть ее со своего уставшего хребта… Таковы его изначальные намерения. В августе, кажется, семнадцатого еще числа, так как Лолита его ровно настолько молниеносно заебала, Тим Скольд вслушивается, раззявив рот, в высокий писк, чуть ли не ультразвук, с любопытством наблюдая за тем, как кошка извлекает его из очевидно охуевающей мышки, и мысленно клянясь попросить последнюю исполнить эту арию еще несколько раз вблизи звукозаписывающего оборудования, потому что Тим Скольд только что придумал трек, которому суждено стать легендой. Молниеносно наложить басовый бит на — или же, скорее, под — писк, которому суждено в дальнейшем перетечь в мелодию, сливаясь с ней, у Тима Скольда никак не получается, поэтому семнадцатого августа он цокает языком, говорит ладно, блядь, встает и совершает путь в три шажка по комнате, чтобы на третьем толкнуться хуем… ну, к сожалению, не о мышьи зубы, но. Юности сопутствуют бесхитростные кувыркания, пускаться же в сомнительные сексуальные эскапады старые развратники могут и потом. Типа, смешно, но под Рождество. Ей, Д. — от Дестини — тоже двадцать семь, как и недоделанному Тому Рипли, однако она стимулирует мышление Тима Скольда много больше, она тешит ему душу, она поражает его тем, что не бесит, в отличие от дурацкого клуба зануд, и Эрин, улыбаясь ласково, говорит ему, что энергичным, уверенным в себе молодым женщинам мир подкидывает возможность повзрослеть и познать истину гораздо чаще, чем онанирующим на аниме в подвале у мамы юнцам с проблемной кожей, и Тим Скольд, горестно вздохнув, кивает, вспоминая, что начал он сосать хуй Г. в сентябре лишь потому, что притащил Г. на тренировку по эротическому танцу, которую проводила Эрин, в честь чего Г. а) перевозбудился, б) вздумал довериться Тиму, как другому представителю мужского пола, в своем нытье о том, что это так нечестно, что у него нет классной сногсшибательной подружки, которая любит вкусно готовить, наряжаться горничной, Звездные войны и брать на клык, то есть, подчиняться и баловать своего мужчину, в современном мире все шиворот-навыворот, жаловался он, пока Тим, поблевывая немного себе в рот, но все-таки практикуя либеральную терпимость, смотрел на него, думая, что we're not the same, ты так и онанируешь свой хуй в свои двадцать семь лет, а я двадцать семь лет, как минимум, на самом деле много дольше, онанирую хуи всех страждущих и от меня отбоя нет, we're not the same, и в) возбудил в Тиме подозрения, что если в скором времени здравый смысл не одержит победу в шашки над подкастами в недоделанном уме недоделанного Тома Рипли, тот учинит пиф-паф в каком-нибудь университете, а Тиму а) за его карьеру уже хватило ебучих массовых расстрелов и б) совесть громко вопит в уши, что это преступление он в кои-то веки должен не совершить, а предотвратить, уж слишком оно провоцирует его поблевывать немного себе в рот. Тим Скольд вздыхает, вспоминая, что ему пришлось на Г. гаркнуть, словно он сержант, словно он чей-нибудь стремный папа, заткнись уже, блядь, а, успокойся, ему пришлось сказать, пока он, для подстраховки зажимая Г. пасть рукой, заталкивал его в подсобку вместе с его надроченным стояком, чтобы только там — еще раз, в сентябре — его наконец-то отсосать. В любом случае, Д. — от Дестини — приходит в жизнь Тима Скольда глотком свежего воздуха, даже кажущегося ему морозным от благоговения, ведь Д., запихивая ему наушник с тыц-тыц-тыц в ухо, чтобы он послушал свежедропнутый альбом и заценил, смеется над ним, язвительно употребляя ладонь как эпитет для цвета его кожи, отчего Тим Скольд моментально начинает дышать очень уж неровно, а потом и объясняет, в чем прикол этого тыц-тыц-тыц, не с точки зрения мамонта, трудившегося много лет продюсером, который, в принципе, любую композицию может заценить и оценить, а с точки зрения — в смысле слуха — просто чувака с ушами, с которым Д. хочет поплясать в отменном ритме и переплетая меж собой их полураздетые тела так, как Тим Скольд их не переплетал с тех пор, когда на танцполах его молодости были популярны чуть более медленные, тянучие, влекущие такие треки в стиле транс, Д. хочет поплясать, а потом и переплестись уже совсем раздетыми телами, небезынтересно, кстати говоря, переплестись — и не в унылой тишине, и Тим Скольд вскорости врубается и выражает Д. искреннюю благодарность. В том числе за сокрушительные, головокружительные оргазмы, не только его, но и ее. Д. остается в жизни Тима Скольда на несколько насыщенных, плотно набитых событиями дней, и да, он задорно поет госпел в церкви, куда Д. его заводит, чтобы пообщаться с двоюродной теткой со стороны отца и подарить ей пухлое вязаное покрывало, и тоже искренне отблагодарить за то, чем она облегчила жизнь Д. в прошлом и о чем Тим Скольд так и не узнает за несколько стремительно пролетевших дней, Д. его туда заводит, чтобы представить его тетке со стороны отца и пастору, и еще паре десятков прихожан, Тим Скольд уже знает, что нерелигиозна, как и он, и сама Д., но госпел. Слушай, слушай, какой госпел. Пой. Тим Скольд поет. Тим Скольд уже знает, что широких взглядов на происходящее в постели, как и он, придерживается и сама Д., и ему тут есть чем блеснуть, он может выкатить свой чрезвычайно разнобразный опыт сексуальных эскапад, он его незамедлительно выкатывает, а Д. охотно пробует с ним то, чего еще не пробовала с теми А., Б., В., Г. и так далее, с которыми довелось пересечься ей… Ей тешит душу, судя по всему, первостепенное значение, которое Тим Скольд придает хуям, особенно хуям в его рту или в его заднице, хотя бы, блин, в его руке, и Д. щедра, Д. изобретательна, Д. и Тим Скольд, за пару дней до ее отъезда, заглядывают на часик к ее старому приятелю, по пояс голому приятелю, покачивающему вперед подбородком головой под тыц-тыц-тыц, дребезжащему с экрана жидкокристаллического телевизора на полстены, к ее старому приятелю, который охотно, после нескольких коротких фраз, которыми Д. и он обмениваются, расстегивает ширинку джинсов, и Тим Скольд перестает быть способен сглатывать слюну. Ну да, не на Рождество. Чуть позже. Но Тим Скольд отсасывает хуй старого приятеля Д. и трясется, пока Д. поглаживает уже его сочащийся смазкой стояк. Так вот. Так вот, предаваясь воспоминаниям об этих людях, этих встречах, стоя угрюмо перед полками аптеки, перед прокладками всех размеров и сортов и спиной к ебаным подгузникам, не забывая и про те хуи, которые он отсосал, но которым не досталось каких-то имеющих развитие историй, те хуи, которые остались многочисленными буквами алфавита и вкусом спермы, толчками в его набитый рот, хлюпами слюны и чпоками головки о внутреннюю поверхность его щек, те хуи, которые остались у него в сердце их самой солью, пусть и ограниченной, локализованной, но такой зовущей, те хуи, с которыми он столкнулся в клубах, где режутся совсем не в шашки, а в яйца, бьющиеся об выпяченный зад, и те хуи, которые он заграбастал… ну, в такси и на заправках, в ебучих шелтерах, в очереди в банке, в скучных, не предназначенных именно для ебли барах, в отделе пылесосов, блядь, в торговом центре, в общем, предаваясь воспоминаниям о них и загибая пальцы, многократно загибая одни и те же пальцы имеющихся у него двух рук, Тим Скольд морщит морду, затаив теперь обиду на самого себя, и себя же вопрошает, вопия в гнетущих мыслях, на какой хер ему всегда надо все испортить, ляпнуть, бляха-муха, что-нибудь, какого хуя ему все чего-то не хватает, ну. Чего, сука, не хватает Тиму Скольду — это вот вопрос. *** Приступ мятежного порыва разбирает его в коридоре, минут эдак через пятнадцать после того, как Тим начинает тревожно пританцовывать и ходить на цыпочках по собственному дому, подумав в очередной раз, что пора, наконец, взять себя в руки и тупо посоветоваться с той исключительной особой, которая еще никогда не отказывала ему в дельной нахлобучке, хотя бы тупо выразить свои переживания, свое смятение, свою сердечную боль. Тим думает, конечно, это, встряхивая головой и решительно шагая по направлению из одной комнаты в другую, но быстро сбивается на идиотские прыжки на раскаленных углях, быстро понимает, что он ссыт. — Трус паршивый, — говорит сам себе Тим, указывая перстом на свою оскорбленную физиономию, отражающуюся в зеркале в прихожей, куда он отступил, чтобы удостовериться, что на роже его не отпечатались те трясущиеся поджилки, которые он вполне ощущает у себя внутри, но убедившись только в том, что еще как отпечатались, что рожа его, предательская рожа, выглядит поджавшей хвост, выглядит натурально бздящей. — Блядь, — говорит Тим, недовольно фыркая, перед зеркалом в прихожей, куда он отступил, чтобы оскорблять, судя по всему, самого себя в тщетных попытках выработать усилиями организма столько хайпа, сколько требуется, чтобы все же обуздать свой постыдный страх. — Трус! Тим, ты трус. За этими перебежками туда-сюда Тим и проводит первые минут пятнадцать. Дело известное: закидоны у каждого свои. Поэтому в итоге его разбирает тяга возглавлять восстания, поэтому он переругивается сам с собой, сжимая руки в кулаки и вытаращившись очень уж враждебно на газончик под окном, неистовствуя от того, что вот, довели до ручки, до чего современное общество дошло, взрослый мужчина пританцовывает, взрослый мужчина по собственному дому на цыпочках вынужден ходить, какого хуя! А он ведь мог просто ебнуть кулаком там по стене, пробить дырку в штукатурке, рявкнуть, как глава семьи… — По голове себе ебни, блин, — вскоре бормочет Тим, сблевав немного в рот, неловко осенив себя крестным знамением и рассудив, что не всякий рисерч полезен для здоровья, Тим возвращается к паникерским перебежкам по жилищу и шевелит губами, пыхтя позорные, простецкие мелодии себе под нос. В ту комнату, где переделывает и перебирает шмотки Эрин, будто вальсируя со сценическими костюмами, которые она снимает со стойки для одежды, в ту комнату, где сияет золото пайеток и поблескивает черным лоском кожа, где летают по воздуху подвязки, кружевные пояса и ремешки с металлическими вставками, с цепочками, где все поверхности сейчас заставлены коробочками с материалами и инструментами, названия которых Тим старательно заучивал, закусывая нижнюю губу в экстазе, где Эрин, блин, пиздец, достала атласное кимоно и, господи, мама дорогая, вот-вот его примерит, то самое, блядь, атласное кимоно, которое было тогда на ней надето, тогда, когда Тим отчаянно дрочил в окружении отрезов муслина и органзы, лент бейки и тесьмы, щекотных нитей бахромы и гладко перекатывающихся, стремительных шариков бисера, когда он кончил, бормоча что-то про шпульки срывающимся голосом, в общем, в ту комнату Тим заходит вообще не сразу, не нахрапом, нет. До этого он не единожды туда заглядывает, высовывая нос из-за угла и изнывая, пританцовывая теперь еще и из-за возбуждения, отвлекаясь от трудностей в отношениях на дивиденды от брачного союза. В свою защиту против обвинений в малодушии Тим может высказать то соображение, что ведет он себя так не без оснований. Он шумно выдыхает, появляясь, наконец, целиком, во всей красе, в дверном проеме, и Эрин тут же к нему оборачивается, немного лукаво, с намеренным кокетством, улыбаясь, отчего Тим догадывается, что, скорее всего, его ебучий шпионаж не остался незамеченным, что Эрин его давно застукала с поличным и специально продолжила вальсировать и примерять, блядь, атласное кимоно, будучи полностью уверенной в том, что он там, в коридоре, изнывает, и смакуя этот факт, что, впрочем, и неудивительно, у Тима репутация волочиться за собственной женой, у них с Эрин традиция такая, быть без ума друг от друга и чуть что ебаться, особенно как раз на Тиме лежит эта ответственность — быть без ума, быть нереально озабоченным и доставучим, что, впрочем, Тима только радует, отличное же времяпровождение перед тем, как они отправятся, после обеда, прогуливаться на лошадях и обмениваться репликами, делиться новостями, мыслями, идеями — и вот теперь еще и посмеиваться над тем, как классно прошло их утро, он сжимал хуй обеими руками, попрыгивая в коридоре, она же напевала, мокла и ждала момента, когда он не выдержит и поползет, как большой червяк, по полу к ней, извиваясь и выпрашивая дотронуться хотя бы пальчиком до рукава ебаного атласного кимоно, что, впрочем, приносит Тиму некоторое даже облегчение, доказывая ему, что ничто не покинуло круги своя, что все нормально и привычно, все идет своим чередом, как надо, бля, что катастрофы не случилось и он сейчас сможет ей взять и выложить все то, что его душу гложет. Он появляется, как лев, в дверном проеме, храбро стоит в нем, грудь колесом, и Эрин улыбается ему, машет рукой, шевеля пальцами, словно поглаживая его воздушными касаниями, и Тим ощущает прилив внутренних сил. — Приветик, — произносит Эрин, оглядывая его с головы до ног. — Ты зачем там столько мнешься? Ты же знаешь, что я на самом деле вообще не занята. Тим хрюкает, смеется, мотая головой. — Ну, — говорит он, подходя ближе и подцепляя рукав кимоно, которое Эрин уже успела сбросить и которое теперь свисает с ее локтя, пока она стоит перед ним в джинсовых шортах и нательном топике на тонюсеньких беретелях, которые он тоже хочет грызть, которые он хочет рвать зубами, он лапает шелковую ткань, дорвавшись, не стесняясь, и бросает взгляд на Эрин, поднимая брови и строя насколько можно выразительную рожу, просящую о помощи. — Бля. — Ммм, — кивает Эрин понимающе, отдавая ему кимоно, запихивая его ему в руки и драпируя плечи, слегка толкая его в грудь, она подхватывает сложную конструкцию из ремешков с металлическими вставками, садится на диванчик, закидывая ногу на ногу, и подбирает шило со стола, начиная им, не глядя, что-то поддевать. — Что с тобой такое приключилось, милый? Тим фыркает, голодно поглаживая то ли ткань, растекающуюся по его торсу, то ли собственное под ней тело, шмыгает носом и смотрит на нее. — Да, бля, знаешь… — заговаривает он, дергает плечами. — Видно, да? Эрин отточено кивает, подтверждая его страхи. — Видно, да, — говорит она. — Уууы, — ноет Тим, потирает морду. — Но как? — Ну как же, — легким, дружелюбным тоном отвечает Эрин, плавно жестикулируя рукой, которой она ловко держит шило. — Не все хуи Лос-Анджелеса еще отсосаны, а милый мой безвылазно торчит дома. Там, на углу, — указывает Эрин в некоем неопределенном направлении, — открылся новый сервисный центр, где можно заменить форсунки, а мой супруг еще не подставлял в нем никому свой зад на складе, мне там на днях меняли масло и я это точно поняла. — Бля, — выдает Тим немного резко, испытывая целый фейерверк эмоций, среди которых звенит и негодование: и правда, как так вышло, как он настолько невнимательно мимо того сервисного центра с крепкими пацанами в униформах проезжал, держа путь до супермаркета, чтобы добыть там сигарет, как он посмел вообще позволить себе такое упущение. Еще, конечно, выражение лица его супруги, насмешливо-серьезное такое, с неким слегка прикрытым шторкой вызовом, словно она весь август в покер с кем-то резалась, выражение ее лица его тоже зацепляет за живое. — Бля, Эрин. Иди нахуй. Эрин поводит плечами, мол, факт есть факт, ты правда за последнюю неделю из дома выходил только для того, чтобы раздобыть курево и поскорее опять в своей берлоге запереться. Ты даже мной пренебрегал! Тим вздыхает. Тим взъерошивает волосы, стягивает с себя широко раскинувшееся шелковое раздолье, комкает его в руках, поглядывая на стойку для одежды, куда он его вот-вот вернет обратно, на вешалку повесит, ему осталось только использовать все еще ощущаемый им прилив внутренних сил по назначению. — Слушай, — говорит он, рассеянно наблюдая, как пальцы Эрин искусно расправляются с цепочками на ремешках. — Я да, я уже неделю как ебучий дезертир, ты права, я что-то захандрил… — Ты куксишься, — поправляет его метко Эрин. — Да, я да, — кивает Тим. — И все это вместо того, чтобы честно у тебя спросить совета, сплошные, блин, фальш-старты, которые меня к тому же превращают в неизвестно что… — Он недоговаривает, замедляясь, вздымает руки к небу, взывает к Эрин, так как ему однозначно полагается за это наказание. — Бля, веришь или нет, я с полчаса назад в прихожей стоял и думал, топал ножкой, какого хрена, значит, я, глава семьи, скачу по собственному дому, как девчонка в классики, боясь какой-то бабы, какого хрена я прыгаю через скакалочку, мол, можно мне или нельзя, когда мое слово, как слово мужика, закон, какого хрена, а? Тим вытаращивается на нее, широко раскрыв глаза, гневно сжимая атласное кимоно в кулак. — А, — отзывается Эрин, приподнимая шило, как указку. — Это потому, что мы с тобой договорились, что ты, как завзятый дуралей, прыгаешь через скакалочку на ту клетку и в том порядке, в котором я скажу, чтобы возместить ущерб гендерному равенству, нанесенный ему патриархатом… Тем более, что в ином случае, если ты не прыгаешь, то мы договорились, что той скакалочкой я тебя по заднице стегаю, а ты повизгиваешь от удовольствия. — Ну, — говорит Тим с нажимом, действительно ведь ровно потому. — Тоже еще, пиздец, хозяин дома, — мотает он головой, хрипло, отрывисто смеясь. — Ты не волнуйся, — утешает его Эрин, похлопывая ласково по подлокотнику диванчика рукой, которой она держит шило. — Иди сюда. Расскажи, что тебе не дает покоя. Тим коротко мычит, проворно расправляет шелковую ткань и вешает атласное кимоно на стойку для одежды, он топчется возле своей супруги, примеряясь к разным, относительно свободным от коробочек с материалами и инструментами, уголкам, а потом опускается на пол у ее ног, заглядывая ей в лицо снизу вверх. — Вот так, молодец, — говорит Эрин и треплет ему ухо. — Давай. Не секретничай. Тим дергает башкой, пытаясь прилипнуть ухом к ее пальцам, и Эрин подается ближе, прикладывая одну из освобожденных из плена ремешка цепочек к его ушной раковине, устраивая ее там поудобнее и поправляя металлические звенья кончиком шила. Тим довольно вздрагивает. — Блин, — говорит он. — Ща. — Он корчит извиняющуюся рожу, слегка позвякивая. — Ща я тебе все выложу, как на духу, только, ну. Прости меня заранее. Я, бля, опять. Опять. Я опять к тебе про то же, сука, самое. Оно и верно. С отказа и провала Тима Скольда, подаренных ему Джинджером, блядь, Фишем, прошло уже с копейками два года. И мощь его к нему я и тебя, ну, ну, ты понял не спала ни на один процент, Тим Скольд все так же уперся в него рогом, Тим Скольд все так же им невероятно одержим, однако. Однако там, где Тим тянет канат влево, Джинджер чуть что нахохливается и все твердит, что канат положено убрать в шкафчик, ему тут не место, тянуть же вообще ничего не полагается, да и в принципе он сам уже сейчас пойдет отсюда прочь, что ему тут, в конце концов, делать, он Все Понял… И он, конечно, нахохливается не со зла. Просто… Просто случаются между ними стычки, гремит между ними бум-бах тяжелой артиллерии. — Это называется ценностный конфликт, — поясняет Тиму Эрин природу их очередной размолвки. — Он раз в неделю ездит к маме. А ты даже сейчас, обрати внимание, поглаживаешь эту скалку так, как будто это чей-то член. You're not the same. И Тим бросает обреченный взгляд на вымазанную мукой скалку, по которой он бездумно водил ладонью вниз и вверх на протяжении их разговора, и да, правда видит классный деревянный хуй. Развороченные корпуса боеприпасов Тим собирает с усыпанного оторванными ногами полигона и тащит к Эрин — все от безысходности. Лежа в кроватке с Эрин Тим канючит, заливая все соплями, вопия, какого хрена он опять что-то ляпнул и как так извернуться, чтобы опять надеть свой рот на член Джинджера, как белый чулок на ножку японской школьницы, как полагается, как должно быть, как правильно, и Эрин терпеливо поясняет, что всадник моногамии путешествует всегда с друзьями, что вместе с ней на вороных конях скачут благопристойность, нравственность и вежливость, ты, Тим, знаешь, что это такое вообще? — Неа, — хнычет Тим, утыкаясь мокрым носом в подмышку своей снисходительной супруги. — Ну и вот, — увещевает его Эрин. Эрин растолковывает ему, как двоечнику распоследнему, что вирус ханжества приводит к корчам праведности, правилам, запретам, понятию недопустимого, каким-то еще совсем уж от него далеким чувству собственного достоинства и гордости, с-а-м-о-у-в-а-ж-е-н-и-ю, которому почему-то поперек горла стоит, например, идея сосать хуй бывшего босса заради ништяков, раз уж бывший босс настолько сам по себе невеликодушный. — Ты да, а он бы нет, — твердит Эрин, обхватив его плаксивое ебло ладонями. — Он бы ни за что, ты понимаешь? А ты да. И ты бы еще да. Уже и Брайан давно нет, а ты, Тим, все бы да. И Тим ревет белугой, выпячивая губы, и бьет по матрасу пятками. Тим Эрин признается в я и тебя, ну, ну, ты поняле — к ней, конечно, и до гроба, но и к Джинджеру, и Эрин гладит его по опухшей голове, шепчет я знаю, знаю, ты в него втюрился, как сопляк. Тим именно у нее выпрашивает, как требовательный тоддлер конструктор Лего, на подлые мелкие пластмассовые противопехотные мины которого родителям потом придется в ночи случайно наступать босой ногой, выпрашивает с ним переговорить. Ну, с Джинджером. Разложить ему все по полочкам, как она умеет, щелкнуть пальцами — или по носу, как она щелкает ему самому, чтобы придурок подобрался и перестал фортеля выкидывать, чтобы он вел себя как хороший мальчик, Тим обещает ей быть самым лучшим мальчиком, кривляясь и виляя задом — в чем-то по велению души, повинуясь естественным порывам, но и с натугой, ведь он знает, как эта миловидная картина ввинчивается в расположенное к нему сердце Эрин. Эрин, впрочем, остается непреклонной и щелкает его по носу, цыц, говорит она, не балуйся, она достает скакалочку и они вместе рисуют на полу сетку классиков, чтобы Тим, как завзятый дуралей, хорошенько выучил, в какой клетке ему дозволено кривляться и вилять задом, а в какую ему ход закрыт. Эрин не сможет ничего Джинджеру разложить по полочкам и не станет пробовать. Эрин Тиму сочувствует и за него болеет, она искренне желает ему успеха в этой авантюре, в его погоне за благочестивцами, ей, вообще-то, нравится видеть его сияющим после утреннего отсоса пуританину, ей приятно посмотреть, как он за ним волочится, и послушать, как Тим скулит, когда они ебутся в спальне для гостей, презрев философию закрывания дверей благодаря Тиму… Ебать Джинджера, однако, Эрин не будет, однозначно, как бы Тим ни фонтанировал, размахивая руками, про то, какие у него ребра, бедренные кости, чашечки коленные, какие охуенные лопатки, какой затылок, блядь, пальцы, кисти, плечи и предплечья, какие два соска, какой бородатый подбородок, какой, самое главное, пушистый пах, а в нем, по центру, словно приз, какой у него отменный хуй, сосать бы его и сосать… Ну да, мося тупая, твоя правда, признает Тим верность возражений Эрин, немедленно расчехляя все же и свои, но бля, знаешь, дырка, ну, он иногда, как тебе сказать, не знаю, ему, бывает, хочется, нечасто, видимо, вкус другой, но он так просит, меня прямо мой член по лбу стукает, и, понимаешь, Эрин, там, блин, еще яйца, и если их одновременно гладить, то, или если языком, пиздец просто, горячечным шепотом передает Тим Эрин сокровенное, сбиваясь на каждом втором слоге от волнения, а она мягко смеется, какой кошмар, Тим, говорит она. Дурачок влюбленный. Нет, говорит она. Ты продолжай, я тебе — вам — похлопаю, я очень рада за тебя, еще яйца, но нет, Тим, нет. Ты — прошмандовка, я — роковая дама, we're not the same, говорит она и нажимает ему подушечкой указательного пальца на нос, словно это кнопка, и Тим осознает, что зарывается, Тим устыжается, кивая, сам подавая ей скакалочку и спуская штанишки до колен, сексуальная свобода Эрин? Сюда Тим больше не встревает, а не то. — Уууу, — воет все же Тим на взрывной волне огорошившего его скандала с Джинджером, снова приключившегося как раз тогда, когда Тим его совсем не ожидал и не предугадывал, опять он что-то невпопад ляпнул, блядь, и Эрин говорит ему, что нет, он не ляпал, он правильно, искренне сказал, как есть, не кривя душой, и никакого осуждения его точка зрения на самом деле не заслуживает, да только покуда Тим сосет хуй Джинджеру, между ними будут случаться эти стычки, никуда Тиму от этого не деться, и она, Эрин, она будет держать его за ручку, разумеется, она его не бросит, не оставит, она выслушает, может, даже даст совет, но расхлебывать кашу стиснутых клешнями Норм и Принципов мозгов закомплексованного придурка с тупой мосей придется Тиму самому. — Ты только, милый мой, не унывай, — подбадривает она его всегда. — Ты сможешь. Я в тебя верю. Я верю в твою настырную натуру. Ну, и тогда Тим утирает слезы и набрасывается на нее игриво, и они перекатываются по кровати, полуголые, смеясь, целуясь, переплетаясь темпераментно телами — двадцать семь лет спустя все еще небезынтересно, с огоньком, так что потом, чуть позже, и Тим, и Эрин, все еще потные, нарочно дышат друг другу в рот, хвастаясь, любовно соревнуясь, кто же из них, он или она, задорнее другой или другого кончил. Что хорошо. Что распиздато, да. И все же Тим тащится на поклон к Эрин с удивительной стабильностью, раз в несколько месяцев он обязательно приносит ей развязанную им белиберду. — Я, бля, опять. Опять. Я опять к тебе про то же, сука, самое, — исповедуется Тим, сидя на полу у ног Эрин, и она вздыхает за него, заботливо, но немного горько, так горько, каким бывает черный кофе по утрам. — Я в курсе, — говорит она. — Вы в пятницу с ним голые в кровати были, вы только что потрахались, до этого отменно провели день, ему все что-то надо было сделать именно тогда, а ты за ним таскался, вы собачились, за ланчем ты то крал что-нибудь с его тарелки и морщил нос, мол, как ты, блин, это ешь, зачем, тем более, когда у тебя есть я, то, наоборот, подкладывал ему что-то из своей, мол, бля, попробуй, это баунти какое-то, даром, что из стеблей мангольда, и смотрел на его тупую мосю телячьими глазами с поволокой, пока он жевал… Тим слушает ее, внимая, и рот у него распахивается с каждой секундой шире, на глазах наворачиваются слезы. Да она же меня знает, как облупленного, думает с восторгом Тим. — Шшш, — говорит Эрин, подбирая один из ремешков и перекручивая его в пальцах, будто прикидывая форму и размер. — К вечеру, в любом случае, вы домой вернулись, к нему домой, да? У него утром по расписанию разминка, а у нас в спальне разве что бутылками из-под пива, которые ты все никак не выкинешь, можно плечевой пояс тренировать. Вы вернулись и ты свистел, готовил ужин, вы что-то даже начали смотреть, ты лез к нему, лип, ерзал похотливо, и его забитое либидо протолкалось все-таки через оболочку строгости и уз каких-нибудь Нельзя, так что он стал стонать, трястись от твоего напора, и тряпки полетели во все стороны, вы потрахались, вы оба кончили, ты с хлюпаньем и писком, с ликованьем пигалицы, он… позволь, я эту подробность опущу, в общем, вы в кровати были, валялись там, оба голые, и ты курил и лез к нему, лип, ерзал трепетно, пялился во все глаза, на его два соска и чашечки коленные, потому что… напомни, почему? — спрашивает Эрин, поднимая руку и шлепая его легонько ремешком по сгибу локтя, выгнув бровь и разглядывая его с таким каким-то научным интересом. Тим ржет, хватает ремешок и шлепает ее в ответ по обнаженному бедру. Этими ее джинсовыми шортиками ничего не скроешь. — Эрин, — говорит он. — Иди нахуй. — Он оборачивает ремешок вокруг ее ноги, прижимая его к коже и любуясь, он наклоняется, оставляет на ее бедре дорожку поцелуев, вздыхает, смотрит на нее. — Ну классный он. Заебал, но классный. Стоит, блин, у меня на его тупую мосю. Жопа, знаешь, сама смазывается. А рот вообще… Эрин отзывчиво смеется, ее какому-то такому научному интересу к его закидонам присущ, все-таки, старый добрый гуманизм, она берет ленту кружева и совмещает ее с ремешком, расправляя их и прикладывая к животу. — Смотри, — говорит она. — Я придумала несколько таких полосок пустить горизонтально, а на груди потом крест-накрест, глянь, вот так, — показывает она ему 3D-чертеж плана на следующий сценический костюм — наверное — и он с готовностью разглядывает ее виденье… Его, конечно, привлекает, скорее эти ремешки снимать, или даже чтобы их вообще между ними барьером тряпок не было, но это вот ее, кхем, закидон, и он волочится за ним с той же страстью, что и за самой своей женой. — Прикольно, — отвечает он, искренне, как есть, не кривя душой — и проводя пальцами по кружеву… И по животу. — А помнишь такие рукава у тебя были? Волнистые, коротенькие ужас. Ну, черные, прозрачные. — Ага, — кивает Эрин. — Мне кажется, сюда они тоже подойдут, — высказывает идейку Тим, наклоняя голову. — Хм, — говорит Эрин. — Может быть. Спасибо, милый мой. — Она кладет ленту кружева и ремешок на стол. — Так что, — подхватывает она поставленную на паузу тему. — Ты рядом с ним лежал, сам себя от счастья забывая, и как обычно хотел его до умопомрачения, тебя после ебли, знаешь, часто сильнее, чем до ебли накрывает… — она оставляет в своем рассказе недолгий промежуток, чтобы Тим успел согласно помычать, дескать, знаю, да, накрывает что пиздец. — И в голове твоей бестолковой что-то кружилось и вертелось, что-то невыразимое такое, что-то не терпящее отлагательств, и ты, мой милый, повернул к нему свое наивное лицо и открыл рот, и выпалил… Тим, что ты выпалил? Тим подбирается, напрягая все мышцы в теле, и чувствует, как горит лицо. — Ну, эээ… — мямлит он. — Типа… Не хочешь золотой дождь со мной попробовать? Эрин моргает, и на секунду повисает ошеломленное молчание. Она да, она знает его, как облупленного, но, кажется, Тим до сих пор умеет ее поразить своим долбоебизмом. — Ч-что? — переспрашивает она, слегка даже сбиваясь. — Бля, ну то самое, — хриплым голосом хамит Тим, разводя руками. Он заграбастывает одну из коробочек — с пуговицами — со стола и начинает вертеть ее в руках, переживая отвращение: к коробочке, к себе, ко всему свету белому. — Цитирую: не хочешь золотой дождь со мной попробовать? Тим Скольд, circa 2023, полное собрание сочинений, издательство, тираж. Пиздец, блин. Он жалобно кривит морду, уголки глаз у него даже мокнут от натуги, поэтому, когда Эрин начинает хохотать над ним, а она, конечно, начинает, звучит ее смех все-таки сочувственно в какой-то степени. — Тим, — говорит она. — Да блин, что Тим, — возражает Тим, он встряхивает коробочкой, полной пуговиц, от досады, раздраженно, даже замахивается было ей. — Эй, — хлестко шлепает его Эрин ремешком по руке. — Ну-ка прекрати. Тим сбивчиво вздыхает, съеживается, обнимая коробочку и складываясь буквой зю, собираясь уже полностью свалиться на пол боком, чтобы беспросветно ныть. Эрин вытягивает ногу, тыкает его в плечо большим пальцем. Тим дергается, издавая высокий звук, отклоняясь в сторону. Эрин тыкает его еще раз, теперь в грудь. Тим краем глаза замечает, что ногти у нее разрисованы ромашками. Он прищуривается. Он отставляет коробочку и хватает ступню Эрин. — Это что такое? — спрашивает он, морща лоб и бездумно поглаживая то, что держит. Эрин шевелит пальцами. — Одна из девчонок, с которыми я в прошлом месяце начала работать, помешана на нейл-арте, — объясняет ему она. — Она мне полчаса до тренировки все разные узорчики показывает. И потом еще шлет фотографии в вацап. — Ага, — кивает Тим, презрительно уставившись на одну, самую мелкую ромашку, и его левый глаз даже подергиваться начинает. Особенно потому, что крошечная дрянь изображена на ногте пальца ноги его супруги чрезвычайно филигранно. Сколько вот Тим, блядь, ни пытался сам свои ногти красить — на руках, кстати говоря — все равно выходило криво, как у второклассника. — И? — И ей очень хочется, чтобы ее новая подружка разделила с ней это увлечение, — продолжает Эрин таким ровным голосом, как будто высказывает она что-то само собой разумеющееся. — Увлечение цветочками? — упираясь, вредничает Тим. Эрин выворачивается, отбирая у него свою ступню, и опять тыкает его большим пальцем, на этот раз в живот. — Цветочками, конечно, — говорит она. — Ей шестнадцать лет. Она ребенок. — Жеребенок, тьфу, — выругивается Тим. Он провожает взглядом ступню Эрин, пока она отводит ее, поджимает ногу под себя. — Давай, забей на мой бубнеж, блин, недовольный. Скажи мне, где именно я круглый идиот? Эрин глубоко, сострадательно вздыхает, откладывает материалы и инструменты в сторону. — Везде? — говорит она. — Везде, Тим. — Она прерывается, оглядывает комнату. — Можешь подать? Там вон бокал. Тим ползком добирается до лимонада, который она, видимо, пила, подает ей бокал и растягивается на полу мордой вверх, он смотрит в потолок. — Ну почему? — спрашивает он. — У меня к тебе тот же вопрос, — произносит Эрин где-то сверху и сбоку от него, в голосе ее он улавливает яблочные, свежие такие нотки. — Ты вообще… Почему золотой дождь-то, а? Тим дергает плечами. — Да не знаю я, — обиженно огрызается он. — Мне все равно так-то, я просто… Бля, понимаешь, ну, я его тогда ебал. В смысле, я был сверху. — Еще лучше. — Да ну тебя. Он, блин, он классный, такой… гладкий, как статуэтка, блядь, ну, кроме бороды, и дырка охуенная, как у младенца, понимаешь, у этой твоей малолетки с лютиками пораздолбаннее будет, я спорить готов, и он все время ахает, зараза, каждый раз, и стонет, как будто у меня в хуй система самонаведения встроена, поэтому я моментально въебываюсь ему в простату, так что он тут же берется извиваться, льнуть ко мне, и еще губы, Эрин, губы пиздец мягкие, я всегда гладить лезу, удержаться не могу, а он мне на пальцы дышит, и я… — Тим затыкается, переводя дыхание, ерзает, вскидывая бедра. Член у него оживился и теперь постукивает нетерпеливо в дверь его ширинки, не со всей дури, но настойчиво. — Ты там еще? Совсем противно? — Шшш, — откликается Эрин добродушно, чем-то шуршит. — Я тут. Нормально. Не противно. — Точно? — интересуется Тим. — А то если тебе нехорошо… — Цыц, — говорит Эрин, пихает его ступней в бок. — Знаешь, я за столько лет привыкла, что где мне чучело на приусадебном участке, тебе красавец писаный и влажная мечта. — Она смеется. — Рассказывай. Дырка, губы, статуэтка, хорошо. Золотой дождь при чем там? — Да ни при чем он, — настаивает Тим. — Я просто… Не знаю, Эрин, мы еще целуемся, ну, мы на боку обычно, ноги-руки, и он так выгибается, через плечо, тянется ко мне, пока я ему засаживаю, ну и вот жопа эта его тесная, хуй как в перчатке, блин, как в раю, губы просто плюшевые, поцелуи эти все, постанывания, все такое сладкое, я из-за этого всего там обкончался и сдурел, и захотелось… Блин. — Он шмыгает носом, опускает руку вниз, поправляет член в джинсах. — Пиздец, я как пубертатный сосунок… — Он цокает языком, переворачивается, ложится на бок лицом к Эрин, угрюмо смотрит на нее. — Мы сколько уже с ним трахаемся? Когда я его к нам притащил? — Два года где-то, — отвечает Эрин благосклонно. — Ага, — говорит Тим. — И, в общем, ну, мы классно трахаемся. Я в полном восторге, до сих пор. — Еще бы, — подмечает Эрин. — Хуй. — Хуй, — смеется Тим. — Хуй в рот, хуй в жопу, промеж булок, в руки, в левую и в правую, еще он дрочит иногда, а я слюну пускаю, пиздец заводит, не знаю даже, почему, он его так держит снизу, мама мия полная, ну и наоборот, наоборот бывает, дырка, губы, все такое, римминг вот еще, я его нализываю и наглаживаю, он меня, ебаные его яйца, что я еще нес? Коленные чашечки и два соска, все классное, первостатейное, блядь, все, и я… Я не знаю, я еще хочу? Мне мало. Что-нибудь еще хочу, ну, для разнообразия, он… — он осекается, опять цокает, будто сплевывая, обхватывает сам себя руками. — Я не к тому, что мне осточертело, понимаешь? Не к тому, что он мне осточертел, наоборот, бля, я только все сильней охуеваю от него, он прикольный, душу мне всю вымотал, конечно, но прикольный, лежит там со мной, голый, хочет меня, не выебывается, и ну, знаешь, я просто захотел попробовать с ним что-то новое, что-нибудь еще с ним сделать вместе… — Он бросает горестный взгляд вверх. — О, Тим, — произносит Эрин. — Тим. — Ну Тим, — говорит он. — Ну и что с того? Я же просто… я просто… — Золотой дождь-то почему? — Да я ебу? Ну не ебу я. Что первое в голову пришло. Может, я ссать хотел. Может, он в тот день постоянно бегал. Я, бля, я там на крыльях оргазма воспарил и все еще болтался над кучевыми облаками, Эрин, я всего хотел. Чего угодно. Но как-то надо же что-нибудь сказать, типа, конкретное спросить там что-нибудь, а не ыыыы, ыыы и тащить в пещеру, мол, моя добыча. — Тим, — повторяет Эрин, наклоняясь, она ерошит ему волосы. — С твоими вкусами на мужиков, знаешь, лучше ыыы. — Иди ты. — Шшш, — увещевает его она, сползает тоже на пол, садится рядом с ним. — Я бы тебе с удовольствием сказала, что ага, ты просто за ним волочишься и хочешь дружбы водить, как умеешь, а умеешь ты так, что а давай вместе ебаться крендельком, и ничего плохого в этом нет, ты милый, и вменяемому человеку твои просьбочки охальные только польстят. Но он же невменяемый, твой Джинджер. Ты же не просто так тут на полу лежишь, так ведь, милый? Тим неровно выдыхает, подкатывается поближе к ней. — Не просто, — признается он. — Он… Бля, я не понимаю. Я правда не врубаюсь, Эрин. Ну что он такого мог подумать, что его потянуло меня на дуэль, блин, вызывать? — О, Тим, — говорит Эрин. — Что он по-твоему подумал, а? Что произошло? — Не знаю я, — упрямствует Тим. — Ничего не произошло. Лучше бы вот уже что-нибудь произошло, понимаешь? Лучше бы он мне пинка дал, по роже залепил там. Нет. Надо наоборот, на тупую свою мосю надеть это… уведомление из налоговой, пустой такой, абсолютно чистый, но точно оскорбленный лист, как вы посмели задолжать нам четыре цента, ах, надо сидеть там, как изваяние, и сглатывать раз в минуту, как будто у него во рту не слюна, а яд, или нет, гравий, надо молчать и лезть в бутылку, и на меня смотреть без какого-либо выражения, терпя, знаешь, так смотреть, вынужденно, пока я извожусь и расхаживаю, и перед ним пляшу, пока я бэ и мэ, как будто у меня хоть какие-то идеи есть, как что-то объяснить, донести ему, исправить как-то, как будто я не остолоп, ну и так пока я совсем не начну волосы на себе рвать… Не то чтобы это долго занимало, то есть. — Тим хлюпает носом, уже хлюпает, садясь. Стояк в его джинсах так и не набрал полной мощи и теперь, кажется, тоже решил распускать нюни, обмякнув до состояния лопнувшего шарика воздушного, жалкой тряпочки такой. Он вытягивает губы трубочкой, смотрит на Эрин. — Ничего не произошло. Просто я там порасхаживал минут пять, пытаясь что-нибудь эдакое сочинить и, кажется, только больше все испохабливая, а потом он сказал, что мне, наверное, лучше уйти сейчас. Вежливенько, сука. Блин. Эрин кладет руку ему на плечо, поглаживает. — И ты надрался, да? Потом. Тим мотает головой. — Надрался, разумеется. Наебался тоже. Ну как меня можно было не так понять? Какую такую хуету он себе придумал? Эрин смеется мелодично. — Тим, ну ты же знаешь. Сам скажи. Какую, по-твоему, хуету придумал себе Джинджер, когда ты ему сказал, что хочешь золотого дождя для разнообразия? Тим не сразу отвечает. Тим выбирает для начала немного поподвывать. — Уууы, — подвывает он. — Бля, серьезно, что ли? Он правда подумал, что, раз я так, значит он мне осточертел? Мне, типа скучно. У меня хуй завял об нашу еблю. Жопа как труба канализационная забилась. Рот на замке амбарном просто. Такая вот он пресная зануда. Эрин улыбается. — Он и есть пресная зануда, — заверяет его она. — И да, серьезно. Он правда это подумал. Ну, и еще что-нибудь. Точно еще что-нибудь. — Ну что? Что? Эрин поводит плечами. — Что Тим Скольд с ним уже натрахался, — предлагает она один ебучий вариант и продолжает. — Он Тиму Скольду надоел. Тиму ведь Скольду нужны блестящие игрушки. Он прошмандовка, разве не так? Всем известно. И он Тиму Скольду и в принципе не нравится. Тим Скольд с ним два года кувыркался… да просто так. От безделия. Для галочки. А теперь все, подайте что-нибудь поинтереснее. Еще фу, гадость. Фу, Тим, подумал он. И передернулся, наверное. Золотой дождь, надо же было такое вообще произнести. А раз фу, гадость, то ты, Тим Скольд, его не уважаешь. Ни во что не ставишь. Ты его точно хочешь променять на мальчика покруче, ты его дразнишь так, насмехаешься, мол, все, кроме тебя, такие уматные, задорно трахаются, не то что ты… Тебя вот только мочой разве что полить можно, на что ты еще нужен Тиму Скольду, кроме как его ссанье пить. — Да не имел я в виду, что обязательно он должен пить мое ссанье! — перебивает ее, возмущаясь, Тим. — Я сам, блядь, его выпью. Свое, его, целый графин. Мне, блин, без разницы, какого х… — А ему-то нет, — наставляет его Эрин. — Ему… — она делает паузу, улыбается, берет его пальцами за подбородок, поворачивая его обиженное лицо к себе. — Ему, повторяй за мной, милый, ему у-н-и-з-и-т-е-л-ь-н-о. — Уууы! — возмущается Тим, стуча кулаками по полу. — Какого хрена, Эрин, ну какого хрена, а? Я же… — Он сгорбливается, обхватывая голову руками, покачиваясь из стороны в сторону несколько раз. — Заебало я уже не знаю как. Я… Я, блин, опять его обидел? Опять ему в душу кучу наложил? Опять накуролесил, да? Эрин кивает. — Уууы! — повторяет Тим. — Я не хочу. Не хочу я его… унижать. Я… Я не понимаю. Я уже… — Он мотает головой, поднимает взгляд. — Бред какой-то, но, знаешь, мы когда собачимся, я потом иногда думаю… Ну, редко, видимо, и невпопад, но, в общем, думаю и это, это… первый раз, в общем, вспоминаю, уныние это ебаное, холодно ему и можно ли ему одеться, и трясся еще он, я не знаю, почему, как будто его током били, блин, без остановки, бледный весь, я, я вспоминаю это и что-то… что-то… — Он корчит замученную рожу. — Я что-то не то тогда сделал, да? Эрин поднимает брови, все выражение ее лица будто разглаживается, открывается, источая слегка насмешливую нежность. Она протягивает к нему руку, касается его щеки, поглаживает ее невесомо. — Боже, Тим, — говорит она. — Ты его шантажировал. — Тим резко, огорченно стонет. — Ты у него еблю в рот в обмен на его совесть вымогал. Ну ты хотя бы это должен же понимать, лапочка. Тим громко, гулко фыркает, берет руку Эрин в свою. — Да понимаю я, — говорит он. — Мудак я конченный. Но я, типа… Я не знаю, я думал, болван такой, что, может, ну, оно как-то… устаканилось, что он меня простил, допустим, что он врубается, что я скотина, но не на постоянке? Я могу, если мне приспичит, но не хочу я, не хочу я, блядь, шантажировать и вымогать. И даже, даже вроде, ну… Ну, мы трахаемся? Два года уже трахаемся, и он все обжимается со мной и все такое. Я для него теперь чего-то стою, понимаешь? Не дороже его бывшей женушки, конечно, ну да я и не претендую, просто… Он меня, ну, это, знаешь… Наверное. — Точно. — Ага. Так что и вот. Я как-то думал, что у нас все хорошо, но я как тот раз вспомню из-за очередного боя, так что-то… Ему плохо было, да? Эрин разводит руками. — Он, судя по всему, собирался лежать и думать об Англии, но у него и того не получилось. Ты слишком симпатичный мальчик, знаешь. Особенно когда у тебя член во рту торчит. Тим смеется. — Отвали, — говорит он, встряхивает головой. — Я не хочу, чтобы ему было плохо. И ладно, окей, ту сраную паническую атаку или чем его еще тогда растаращило из-за того, что я его. ну, его… блядь, силком хуй отсосал ему, пиздец, господи, и он же потом дергался еще, а у меня котелок, кажется, вообще не варит, я клинически тупой… — Тим шумно выдыхает, силком успокаивается, поглаживает пальцы Эрин. — В общем, с этим я уже нихуя не сделаю, мне так кажется. Но потом… Бля, каждый раз так. Я что-то брякну, и он сразу залупается, но ведь не потому, что скотина он, ну, он моралист, конечно, у нас был нормальный брак, тьфу, блядь, твой образ жизни, Тим, он не для меня, задница реакционная, но это же… это же не значит, что он хуевый человек. Он классный, Эрин. — Я не покупаю, — отзывается она. — Да я и не продаю, — ворчит Тим, трогает ее обручальное кольцо. — Я просто… Ты понимаешь же, о чем я? — Вполне, — кивает Эрин. — Гомофобы голосуют против его прав и существования, а Тим Скольд их ебет в отместку. Отчего ж не выебать хорошего-то гомофоба. Круговорот взглядов на жизнь в природе. Тим хохочет. — Он не гомофоб. — Хотя бы. — Да б… — Шшш. Ты говори. Ты же еще что-то хочешь высказать. Я понимаю, да. Ты не про голову. Ты про сердце. И он, конечно, не чтобы тебе насолить возмущается. Из воспитания. — Да вот… Точно из него? Я выкину что-нибудь в порядке очереди, и ему обидно, плохо, он, знаешь, дергается, бледнеет тоже, как тогда, как будто я его… ну, его… за уши тяну, блин, заставляю… Не хочу я, сука, заставлять. Я перебиться могу, понимаешь? Эрин улыбается. — Да? — Да. Ну, иногда. Наверное. Бля, я могу сам пойти и надавать себе скакалочкой по жопе. Он не обязан же, я… — Какая дисциплина. — Иди ты к черту, — Тим умолкает на секунду и трет лоб. — Нихуя я не умею, разумеется, перебиваться. Придурок наглый. Но я его… Эрин, я его правда… — Шшш, я знаю. И? — И, может, это я над ним издеваюсь? Может, мне лучше, типа… перестать? В смысле, в покое его, блядь, оставить, прекратить за ним таскаться, ходить хвостиком и все на его хуй глазеть. Нет значит нет и все такое. Может, ну, мне… отстать? Эрин качает головой, поправляет ему манжету на запястье. — Ни в коем случае, — говорит она. — Не смей. — Ладно, — кивает, сглатывая, Тим. — А что тогда? — Ну… Поговори с ним. Выбери момент неподходящий, открой свой бестолковый рот, сболтни чего-нибудь не к месту, чтобы казалось, что ты нападаешь на него, хотя ты извиняешься, отсосы Мэнсону еще раз упомяни, добавь подробностей, как-нибудь нечаянно дай ему понять, что у него хуй маленький по-твоему, хотя ведь нет… — повествует Эрин, и Тим заливается пунцовой краской, точно заливается. Эрин опять касается его лица. — Ну вот не надо этого. Я и сама не знаю, как, но у тебя только так что-то и получается. С ним. Только через задницу. — Тим хмыкает, невнятно бормоча себе под нос релевантный комментарий. — Так что через нее и поговори. Попробуй. — А потом мне перескажи, да? — выпятив губы, спрашивает Тим. — Будет весело. — Конечно. Должна же твоя супруга быть в курсе о последних сюжетных поворотах твоей жизни половой. Тим вздыхает, набирая побольше воздуха в грудь. — Ладно, — говорит он. — Так и сделаю. Не хочу я отставать. Хочу наладить отношения и стать паинькой. — Он цокает языком, кряхтит, встает. Он подает руку Эрин. — Спасибо тебе, кстати. Я опять… — Ага, — подтверждает Эрин, тоже поднимаясь на ноги. — Опять. Дай я тебя поцелую. Тим наклоняется, и она чмокает его в губы, привставая на цыпочки, она прижимает к ним… шило, блядь. — А у тебя тоже классные, — говорит она. — Ыхым, — мычит Тим. Он высовывает кончик языка на пробу, касается металлического жала. — Бля. Убери от меня, пожалуйста, подальше эту шнягу только. А то я снова… А то мы так до конюшни сегодня ни за что не доберемся. Ты же… — он сбивается и кашляет. — Ты же хочешь? — Хочу, — сияет Эрин, засовывая шило в карман шортиков. — Пойдем. Со шнягой вечером продолжим. И Тим Скольд идет. Тим Скольд же тоже хочет. *** Ебучий вежливенький голос Джинджера, вот столь же мягкий, сколь мягки его подлые, обманчивые губы, по которым Тим успел истосковаться, ебучий его голос, произносящий имя Тима, звучит будто удивленно. — Тим? — произносит он через несколько секунд производимого Тимом молчаливого пыхтения в трубку, и Тим улавливает вопросительную интонацию и понимает, что вопросительная там не одна она, что Джинджер имеет вопросительные и намерения и что-то хочет знать, что-то выведать у него, у Тима, хочет… Да только, блядь, как всегда прямо нихуя не говорит. Тим наскоро удваивает усилия, прикладываемые к испусканию нечленораздельных звуков, фыркает так как-то недовольно — от чистого, опять же, сердца, ведь вежливенький голос Джинджера напомнил ему его мягкие губы и их обманчивость и подлость, какого хуя, бля, думает Тим и надувается, какого хуя ты их себе такие отрастил, если ты их чуть что поджимаешь, словно на судилище средневековом, хуже, словно на драг-шоу от Ру Пола, только без агрессирующих бюстгальтеров торчком, без париков с Техас размером, без всего того, в общем, чем Тима можно хотя бы немного поразвлечь, утешить… Вообще без нихуя. Тим кипятится несколько секунд, потом вздыхает. Он краля, ты стервец, напоминает Тим сам себе необходимые позиции фигур, стремясь достичь успеха. Не наезжать, а каяться. Тим принудительно открывает рот. — Ну я, — буркает он угрюмо в трубку. Он полон планов на построение империй, но исполнитель указаний и декретов из него так себе. Очень так себе. — Ммм, — мычит Джинджер. Приветливо, зараза, ласково так мычит. — Привет. Тим цыкает с презрением, переступает с ноги на ногу, опираясь рукой на стол и зажимая телефон плечом. Трет поясницу, охает. — Ну да, — говорит он. — Привет, допустим. Он ярко представляет себе Эрин, стоящую в дверях в куцем халатике, едва подвязанном пояском, прозрачном таком, с окантовкой мехом, как будто это пошлый детектив начала девяностых, а не его хитровыебанная жизнь, он ярко представляет себе, как она покачивает головой, касаясь наманикюренными пальцами щеки. Зачем, впрочем, он это делает, Тим и сам не знает. В силу паршивого характера, возможно, с щепоткой фирменной, блядь, озабоченности. Смысл ей головой качать? Она сама сказала: делай через задницу. И он следует ее заветам б-е-з-у-к-о-р-и-з-н-е-н-н-о. Джинджер выдыхает — немного влажно, высоко, с каким-то облегчением. — Я… — начинает он. — Ты… Мхмм. — Он прерывается. — Я рад тебя слышать. Тим. Ты… Ты занят был, да? Ты давно мне не звонил. Тим аж отталкивается от стола от гнева и от ахуя. Руки его сами собой летят в стороны, а рот запальчиво плюется. Сам Тим брезгливо смотрит на экран смартфона, держа его подальше от себя, особенно уж свысока взирает он на динамик. Мол, неужели ты правда сейчас это сказал, а? Неужели. — Ну ты ж не хочешь разговаривать со мной, — бухтит Тим издалека, невнятно. Кряхтит и кашляет, прочищая горло. — Ты же не хочешь слышать мое блеянье, — выговаривает он более отчетливо, поднося телефон опять поближе. — Хуль мне тебе звонить? Ты отвечать не будешь же. Ты трубку не возьмешь, — обиженно сетует на невзгоды Тим. — Но… — тихо произносит Джинджер, а потом тоже набирает громкость. — Но я же ее взял. Я ее поднял сразу. Мы же разговариваем. — Ну разговариваем, — неохотно соглашается Тим. — И что с того? Мне откуда знать, что мы разговариваем? Ты мне уйти сказал вообще-то, помнишь? — упрекает он собеседника. Морда его корчится сама собой. Сейчас же еще отнекиваться, блин, возьмется, мол, ничего подобного, ничего я тебе такого не говорил, вообще ни разу не было, ты, Тим, все путаешь, думает Тим уязвленно, подбираясь, готовясь верещать а вот и было и тыкать пальцем, сам ты путаешь. — Ну… — бормочет Джинджер. — Да. Да, я… попросил тебя уйти. Но тогда же только. Не целиком и полностью. Еще лучше, думает Тим. На полшишечки уйди. — Ну заебись, — тявкает он, скатываясь в визг. — И как я должен был об этом догадаться, а? Я, блин… — бормочет он и задыхается, мотая головой и сжимая телефон, сжимая в кулак не занятую телефоном руку. — Джинджер, — жалко скулит он затем, не выдерживая. — Я так не могу. Я… я… — заикается он, он слишком долго, уже сколько? Дней десять, он слишком долго томился от тоски. — Я больше так не буду, ладно? — выпаливает он. — Пожалуйста. Я обещаю, я не буду. Я просто… Я хочу с тобой поговорить. Он затыкается, пытаясь отдышаться. Он чувствует, что сам что-то обалдел от своего напора. Он вытирает лоб тыльной стороной ладони, морщится. Пол манит его к себе, предлагая скрючиться и завывать, но Тим крепится, Тим решительно настроен быть не только хорошим, но и сильным. — Джиндж? — поэтому с надеждой произносит он. — Ты что… — заговаривает Джинджер одновременно с ним, другим теперь, натянутым немного тоном. Испуганным, возможно. Навевающим воспоминания. — Ты что, специально мне столько не звонил? Чтобы я… Чтобы мне… Да твою же мать, которую ты раз в неделю навещаешь, думает Тим в отчаянии и даже сплевывает на манивший его пол в сердцах. — Чего, блядь? — переспрашивает он. — Конечно, сука, не специально, ты что вообще… — он прерывается, покачиваясь, как питон, обхватывает крепко локоть и поднимает телефон к лицу, смотрит на него, прищурившись и раздувая ноздри. — Блядь, ну ты зачем? Не специально я. Ну, и не случайно тоже, знаешь ли, я просто… Твою мать, бухал я, — признается он. — Валялся. — Ебался еще с каждым первым встречым, ныл, портил кровь Эрин, торчал в аптеке, играл в шашки онлайн по четырнадцать часов подряд, сгорбленный, как Квазимодо, и еще совал приобретенные тампоны под струю воды в раковине в ванной и таращился на то, как они набухают, и думал вот бы тебя так разнесло, гад ты мохнатый. Лодочки из прокладок в ванне запускал. Он вздыхает. — Какая нахуй разница-то, а? — спрашивает он. — Насрать. Нам поговорить надо, вот что важно, врубаешься? Типа, отношения наладить. Я… Я так не могу, я хочу, хочу тебя увидеть, догоняешь? Я больше не буду, Джинджер. Можно я приеду просто, а? И смотрит Тим теперь на телефон скорее жалобно. Просительно. Ебучий экран звонка взирает на него в ответ крайне равнодушно. Несколько секунд. Потом из трубки слышится шуршание или сопение, и тон его опять тот, другой, какой был в начале. — Я… — произносит Джинджер. Не резко так, почти тепло. — Ну, ты… Я сейчас занят, ладно? Только ты не… У меня там в машине что-то, надо разобраться, я как раз хотел… Форсунки, кажется, и я поэтому… — О, — перебивает его Тим с энтузиазом и острым желанием пригодиться. — У нас тут сервис есть. Новый. Знаешь, на углу. Недели две назад открылся. — Да? — спрашивает Джинджер. — Ага, — кивает Тим энергично, поднося трубку к уху и теребя пальцами другой руки нижнюю губу. — Мне Эрин сказала, что там классно. Она масло менять ездила и все, мол, было тип-топ, в лучшем виде, и еще пацанчики такие в униформах, вышколенные, крепенькие, я потом это, ну… — Тим глупо, довольно улыбается от накатившего восторга. — Я потом тоже туда сгонял. Знаешь, чисто посмотреть, что там дают. Мне-то нихуя не надо. Никаких колодок. — Он смеется, фыркает. — Пацанчики и правда охуенные, я там хуйни какой-то накупил, у них лежала, зазывала, чехлы ебучие на подголовник, сука, с лозунгами, блядский освежитель воздуха, чуть ли скребок для льда не ухватил от трепета, нахуя бы он тут нужен был, но мне пацанчик вовремя сказал, что у них и шторки есть от солнца, они полезнее, лапочка такой, я чуть прямо тогда и там ему не отсосал, без всяких телефонных номеров на попозже, уже хотел на колени брякнуться, да т… Блядь, — лаконично подводит итог Тим, внезапно соображая, в чьи уши он это все сейчас вываливал. Не в уши Эрин же по восьмому кругу, ой не ей. — Блядь, Джиндж. Прости. Я не… Он недоговаривает, закусывая губу, не желая врать. А то ж он да, еще как хотел он эту историю ему распиздеть, поделиться с ним. Но все-таки не так, не без предупреждения, поумнее бы как-нибудь. Он вслух, откровенно прямо ноет, предвкушая, без всякого удовольствия, очередные десять дней шашек и подгузников. — Там не… — медленно, немного сбиваясь, выговаривает Джинджер. — Там записываться не надо? Ну, в этом сервисе. Тим сглатывает, намеренно неспешно выдыхает, направляя и себя, и струйку воздуха по, недурно было бы, правильному пути. — Не, — отвечает он, прокашливается. — Не, не надо. — Точно? — спрашивает Джинджер неуверенно. — Просто обычно… — Да нет, — торопясь, настаивает Тим. — Не надо, я же говорю. Тут же нет ровным счетом нихуя и никогда не было, все давно привыкли, что тут нихуя, а они только открылись, понимаешь? Они поэтому там всех сейчас облизывают и веером обмахивают, эти пац… В общем, нет. Не надо. — Окей, — говорит Джинджер, и Тим аж привстает на цыпочки от напряжения. — Ладно. Я тогда… Я через час тогда где-то приеду, хорошо? Они же… У них же там можно форсунки посмотреть? — Да, да, — оттарабанивает, заверяя его, Тим, теперь уже и слегка подпрыгивая. — Форсунки точно можно, там один па… В общем, да, я спрашивал. Ты… Через час будешь, да? Тогда увидимся. Ну, я подъеду тоже. Ты… Через час? — Да, — говорит Джинджер, и в тоне его будто даже слышится улыбка. Тим прямо-таки почти звенит, как ебучий колокольчик. — Пока. Потом он кладет трубку, а Тим принимается скакать по комнате заведенным кроликом и даже порывается было сделать сальто и сломать себе шею от воодушевления, но вовремя передумывает и просто истошно улюлюкает. А ну вдруг выгорит, думает, дрыгаясь всем телом, он. *** К ловкому владению шилом они с Эрин, кстати, действительно возвращаются: в тот же день, вечером. День этот, начавшийся столь спутанно и замороченно, начинает полниться событиями, как только они выходят из дома, и Тим выкладывается на полную, и на конюшне, и в целой веренице мест, которые Эрин посещает по делам, чтобы с кем-то быстро переговорить лицом к лицу и убедительно погладить их маленькой, нежно-угрожающей ладонью по плечу, и в ресторане, где в основном он умильно набивает себе щеки, пока Эрин любовно за ним наблюдает, изредка уводя у него из тарелки кусочек того, на что он как раз нацелился, после чего он показательно ноет и мычит, мол, дорогая, ну пожалуйста, не будь же так жестока, а она машет заветной пищей перед его хлюпающим носом, то есть, они оба заводят привычную игру в представляющие интерес шашки и улыбаются, перемежая ею обсуждения. Обсуждения планов на костюмы, переговоров с лицами и самих лиц, здоровья и блага лошадей, качества жратвы — и той, которую поглощает Тим, и лошадиной… В общем, время проходит продуктивно, и они сливаются, как и обычно, в унисон. Домой они приезжают даже не особо поздно, договорившись обойтись без клубов или еще каких-то злачных мест, порешив предаться бытовому, повседневному и сугубо матримониальному, но все-таки под музыку, которую они попеременно ставят, подключив смартфон Эрин к проигрывателю, подпевая, подтанцовывая, получая за эти выступления многочисленные Грэмми. Так же, покачивая бедрами и поводя плечами, посвистывая и выполняя повороты на одной ножке, они заходят и в дом, по традиции разбрасывая предметы гардероба по полу и иным поверхностям по пути. Пути их затем на недолгое мгновение расходятся, их, в основном Тима, пробивает на питье, какого-нибудь сока бы, томатного, не знаю, с солью, с перцем, или гранатового, что у нас там есть, вслух мечтает он, копаясь в ранее разбросанных предметах гардероба в поисках завалявшихся там пачек сигарет, и Эрин отправляется на кухню, из глубокого расположения к нему и его грезам, так как он сам временно чрезвычайно занят карманным рукоблудием и потому, что ей нужно принять ее таблетки, для чего и ей понадобится стакан воды. Тим дежурно отпускает комментарий про фармацевтическую продукцию, дескать, если с них вставляет, то притащи и мне, Эрин цыкает, как водится, и оставляет его одного в гостиной рыться для пущей эффективности: общеизвестно, что Тим имеет склонность отвлекаться в ее присутствии. Сигарет, впрочем, он не находит, блядь, быстро абстрагируясь от своего квеста сам по себе. По столикам, подлокотникам и спинке дивана, по полу и тумбочкам все еще расставлены коробочки, манящие сорок, так что Тима опять привлекают сначала клепки, потом еще какие-то колечки металлические, штифты, и он бездумно зарывается в них рукой, водя большим пальцем другой по вываленному языку, без единого законченного суждения в голове. На шило в этих блужданиях он натыкается довольно поздно, нутром уже ощущая приближение любимой, ощущая будто бы у себя на шее и ее дыхание, вздымающее опасливо волоски на ней, слыша — но не слыша — ее шаги, он немедленно хватает шило, стремительно разворачивается на пятках и встречается с ней, не дрогнув, взглядом, молниеносно убирая руку за спину и принимая бравый, беззаботный вид. Взгляд Эрин скользит невесомыми касаниями по его лицу, пытливо и одновременно легкомысленно, и она вручает ему томатный сок. Холодный такой. С солью. С перцем. — Ммххм, — блаженствуя, стонет Тим, заливая его в себя без всякой удержи, пока Эрин аккуратно отпивает из бокала, в котором поблескивает янтарем пиво и милые их сердцам кубики льда, пока Эрин делает это тоже с крайне довольным видом, и Тим наспех переживает некоторую гордость собой и тем своим порывом, приключившимся с ним однажды утром, порывом завести домашний ледогенератор прямо вот тогда, Тим расплывается в ощущении уюта. Эрин оставляет бокал в сторону и небрежным жестом указывает ему за спину. — И что там у тебя? — спрашивает она. Тим медлит, прикрывая хитрую физиономию томатным соком, но потом все же тоже ставит его на столик с зовущими коробочками и щеголяет томатными усами, пожимая плечами. — Да ничего, — заливает он бессовестно. Эрин звонко смеется, разглядывая его макияж, и Тим тоже фыркает, утираясь. — Совсем-совсем ничего? — продолжает Эрин, подходя к нему поближе. — Ты меня точно не обманываешь? — Нууу… — тянет Тим, склоняя голову к плечу и томно переминаясь перед ней, он нарочно медленно, застенчиво так, неуверенно выводит руку из-за спины, чуть ли не тупясь, как детсадовец, и показывает ей шило. — Вот. — А, — отзывается Эрин. Тим поднимает шило выше, вертит его в пальцах, чертит им узоры в воздухе, что-то выпрашивая и что-то предлагая. Они не особо поздно домой приезжают, ну. — Штаны сними, — произносит Эрин, накрывая его руку своей и обхватывая шило с явным намерением забрать его. — Прямо так сразу?! — возмущенным тоном и шутливо отшатываясь взвизгивает Тим, выпуская, тем не менее, шило без запинки. Эрин настоятельно кивает. Тим жеманно дергает рукой возле уха, ахая и отмахиваясь от оскорблений чести. Тим деловито и бойко расстегивает ремень и стильно стаскивает джинсы, замешкиваясь и возясь только в районе щиколоток, и то на короткую секунду. Он отпихивает их ногой куда подальше, цокает языком, осматривая развивающиеся пониже пояса события, и лезет снимать и брюки Эрин, стремясь к установлению равновесия и коснуться ее кожи, и Эрин ловит его за запястье на полдороги, прижимает обе его ладони к треугольнику обнажившегося лобка, обрамленного тканью. — Окей, — выдыхает он, подняв на нее глаза и расплываясь в широкой улыбке от их слаженного взаимодействия. В общем, дальше они стоят друг против друга в несколько разнящейся, но все же обоюдной степени раздетости, и Эрин водит шилом по всяким частям тела Тима, иногда потыкивая их от особой благосклонности, а Тим снова вываливает язык, на этот раз на плечо и от восторга, и это еще одно изумительное переживание, про которое он бы хотел распиздеть Джинджеру… Всему миру, то есть, но Джинджеру. Типа, блядь, прямо по головке члена, жмурясь, и по бедрам, по губам, по носу, сука, п-о-н-о-з-д-р-я-м, с такой вот охуенной меткостью, и вниз по шее, сглатывая, а потом, прикинь, в пупок, через футболку, господи, и по ладоням, по ебучим этим линиям для предсказаний, по груди, немного злым, много перевозбужденным шепотом горячечным. Грезы. Грезы о том, что Эрин не принесет из кухни с солью, с перцем. Эрин же получает его вплавляющиеся в нее касания, ну, когда не отнимает его ладони от своего лобка, чтобы по ним, пиздец, шилом водить, и они льнут от страсти Тима к ее коже, и она покачивается, потираясь о его пальцы, орошая их ее собственным возбуждением, о деталях которого Тим любит строить догадки по косвенным признакам, так как много будешь знать, так как в женщине должна быть какая-нибудь загадка, так как он дуреет, блядь, через минуту, закатывая глаза, если Эрин все-таки берется делиться с ним самым сокровенным, Эрин покачивается, потираясь о его пальцы, плетя замысловатые орнаменты движениями бедер, пока у Тима пересыхает рот от ощущения ее напряженного клитора в окантовке нежных, влажных складок половых губ, тот самый рот, в который Эрин, словно похотливый инопланетянский зонд, запускает шило. Пот катится по лбу Тима, не задерживаясь ни на мгновение на бровях, марает веки, щиплет глаза. — Бля, не могу, — бормочет он, все еще судорожно хватая ртом кончик шила, мокро чмокая, и мотает головой. — Пиздец, не, все, больше не могу. Эрин серебристо смеется, тоже задыхаясь, похлопывает его по щеке рукой с зажатым в ней шилом. — Ммхмм, — стонет Тим, заталкивая освобожденные из плена ее вульвы пальцы себе в рот и облизывая их с острым ощущением отчаяния, он трет обеими руками глаза и лоб, шумно выдыхает. — Жопа полная, любимая, — искренне признается он, уставившись на Эрин. — Прелюдии ебучие, кошмар. Я все, опять, ну не могу я больше. Я вообще не знаю, бля, как ты это делаешь. В эти шашки — с длительной оттяжкой — Эрин умеет сражаться в разы лучше него. — М, — отзывается она ласково, и тело ее с обнаженным треугольником лобка будто истекает чем-то, жаром и влечением к нему. Тим пыхтит. Тим стаскивает с себя футболку. Тим ломится расправляться без всякой жалости с пуговицами на ее кофточке, с бьющим его разрядами электричества гладким шелковым бюстгальтером, с брюками и лаковыми ботильонами — это вот уже на коленях, запоздало, второпях и с головокружением. Они с ветерком несутся в спальню, держась за руки и разметывая по воздуху движениями… ну, не листья, да и что. Тим обрушивается на кровать и тянет Эрин за собой, и они перекатываются по ней, тесно прижимаясь друг к другу, Эрин обвивается вокруг него лианой, а Тим будто обкладывает ее кирпичом, не особенно умело, будто одним таким заведенным кирпичом с фаллическим выступом посередине, он дорывается коснуться всех частей ее тела, которых ему не доставалось, пока они еще стояли друг перед другом в разной степени раздетости, и рассказывает теперь ей — конечно, ей, ей-то можно — рассказывает ей, когда они оба голые, о том, что она с ним делала совсем недавно, жмурясь, сглатывая и гневно матерясь, мол, ну ты вообще, прямо по головке члена, Эрин, по ноздрям, в пупок еще, ты как это, куда это ты, пиздец, а она текуче стелится по нему, источая теперь еще и негу, удовольствие от него, касаясь его мягкой обнаженной грудью, животом, клитором в ебаной оправе половых губ… Они перекатываются по кровати несколько минут, пока Эрин не выворачивается из-под него и не надавливает ему слегка ладонью на поясницу, расставляя пальцы на потной спине. — Давай, — говорит она глуше, шершавее обычного, и Тим охотно плюхается пузом вниз, раскидывая ноги, разъезжающиеся уже и сами по себе. — Ты первый. Он металлически взвизгивает, когда шило — шило!!! — проходится по его поджимающейся от нахлынувших переживаний дырке, и Эрин смеется, притираясь к нему невыносимо близко, он задирает задницу, выпячивает ее, как придурок, закидывая тяжелую руку Эрин на плечи и прижимая ее к себе с накалом еще ближе, протискиваясь другой мимо собственного охуевающего члена к узам ее вульвы и немного бестолково шевеля в них пальцами, скорее от жадности и восхищения, чем с целью и сноровкой, пока Эрин поглаживает, раскрывая, его ягодицы, скользит вниз по дырке к яйцам, подталкивает кончиками пальцев свинцовый член и тыкает все это. Тыкает все это шилом. Они приезжают домой не особо поздно и теперь дышат друг другу в рот, в нос, в ебаные ноздри, перекидываются звуками лицом к лицу, и еще изредка Тим сдвигается на пару сантиметров, вскрикивая и закусывая подушку. — Бля, все, страшно, не могу, — выпаливает он после очередного перерыва на грызню, нервно сжимая булки. — Я дурак. Я сейчас на него, сука, с размаху сяду. Давай как-нибудь, ну, по-старинке. Эрин выгибается, откидываясь назад и откладывая шило на край кровати, ослепляя Тима линией ключиц и круглыми ореолами сосков, на тело ее удачно падает свет фонаря на улице, заглядывающий в спальню через на авось зашторенные окна, и Тим валится ей на грудь мордой, обхватывая сосок губами и мыча, что твой теленок, а потом Эрин заменяет его добычу своими пальцами, он посасывает их, щедро распуская слюни, и вскоре они забираются, как на салазках, ему в дырку, большой ее палец ложится на его яйца, нажимает на них, а охуевшим, свинцовым членом Тим прокатывается, потираясь, по ее животу, да по чему придется, лежа на ней как-то крест что ли накрест, надрываясь нисхуя, вытягивая шею, повинуясь требовательному порыву возить языком вдоль линии ее плеча, да по чему придется, и Эрин запускает пятерню в его взлохмаченную шевелюру, когда он принимается, поскуливая, кончать, прижимая его идущую кругом голову к себе — и к чему придется. Вынырнув из небытия несколько минут спустя, Тим, разлившийся по Эрин лужей томатного сока, выражается категорически нечленораздельно. Дескать, секундочку, я прямо сейчас уже тоже приступлю, твоя же очередь, вот и талончик есть, на нем написано, ты только погоди немного, бля, как это вообще, зачем ты, дорогая, такая со мной охуенная, хочешь, мы разведемся, а, и я на тебе еще раз — нет, два — женюсь, того лучше, любовь моя, позволь мне, я не знаю, жить внутри тебя, ну или на тебе, я брошкой твоей буду… — Скнсчсчрдьхенняжнюсзвльбршкбубу, — без околичностей, проникновенно бормочет Тим, заляпывая сочащейся по размякшим губам слюной грудь Эрин. — Ыыыы, ыыы! — Ну-ну, — отзывается Эрин, поглаживая его по спине, немного задевая кожу ногтями, отчего Тим подрагивает, это как-то слишком. — Ты полежи, приди в себя немного. Я никуда не тороплюсь. Так значит так. Поэтому Тим усмиряет свою неврастеническую, стремящуюся угождать натуру и отдыхает на своей супруге исключительно умиротворенно, раз уж он такой хорошей утяжеленной одеялкой может быть, пусть и лишенной ворса. И все бы хорошо — ну, то есть, правда хорошо — но рука Эрин соскальзывает постепенно ниже, продвигается вперед, заходит дальше, преодолевает округлые холмики препятствий и пересекает последнюю черту, и не пальцы ее, вот не пальцы, касаются его посапывающей дырки. Ногти. — Ой, — попискивает Тим, ощущая себя ебучей арфой и мельком думая, что таковой трек он не планировал писать, да что ж поделаешь, теперь придется. — Типа… — Любопытно, — отвечает Эрин несколько задумчиво, с явно слышимой, тем не менее, мелодией стремления. Тим затаивает дыхание, как особенно послушный кролик, блядь, лабораторный, желающий быть упомянутым в списке благодарностей от авторов исследования, ебаную медаль за заслуги пред наукой получить, за принесенные молоху диаграмм и графиков жертвы, он затаивает дыхание и лежит, подставляясь, шумно сглатывая какую-то особенно хлюпкую слюну, чувствуя не только дыркой, всем нутром, как Эрин настойчиво скребется во входную дверь, царапая порог, Тим переживает что-то. Что-то вроде боже, больше никогда пополам с а всегда так можно, что-то просто изумительное. Затем Эрин щипает его за рифленые складки, и он решительно опирается на локти, отрываясь от нее и издавая громкий стон. — Ммм! — пытается донести до нее он. Эрин приподнимает бровь, улыбаясь, рука ее возвращается к нему на спину. — Тебе да? — спрашивает она. — Ага, — отчитывается Тим, моргая. — Жуть невероятная. Аж добавки хочется. Эрин смеется, хм, говорит она. Она поворачивает голову, и Тим наблюдает ее шею с пятнами света уличного фонаря, будто знающего, что Тим хотел бы в этой жизни наблюдать, она бросает взгляд на край кровати, ерзая под ним, забираясь выше, плечами на подушки. — А, — произносит Тим, встряхивая головой, он соскребает себя с ее тела, считанные секунды созерцая море разливанное его спермы у нее на животе, пятна ее у себя на бедрах. — Ага, — добавляет он, он хватается за простынь, на удачу тянет за нее, вытирая и ее, и себя как придется. — Бля. Эрин потягивается в оглушительной истоме, живот, ключицы, соски и ореолы, шея, губы, клитор, все дела, полный, блядь, набор, она ложится на подушки, раздвигая ноги — кстати, еще ноги, а промеж них, господи, пизда — и протягивает ему… шило. Вкладывает его ему в руку. Загибает пальчики. — Э, — выговаривает Тим, вздыхает. Таращится на вышеперечисленное. Отдельным образом на клитор, губы половые, на пизду, блядь. — Типа… Типа прямо тыкать? — Мм, — отзывается Эрин, плавно качая головой, мол, прямо или обходным каким путем, главное, чтобы нам понравилось, попробуй, посмотри. — Боишься, что ли? Тим дергает плечами, корчит рожу. — Пизда, — уведомляет ее он, перстом указывая по обозначенному адресу. — Клитор вот еще. Да совсем ссусь, Эрин. Поджилки ходят ходуном. Эрин понимающе кивает, приподнимая бедра, и волнующая Тима анатомия ее поблескивает в свете удобно расположенного уличного фонаря. — Ну ты не бойся, — говорит она, проводя ступней по его голени, подталкивая его к себе. — Шшш. Тим шумно выдыхает, кривя губы. — Шшш, ага, — в сердцах выплевывает он, сжимая подрагивающие пальцы вокруг шила и немного кипятясь, сама же, дорогая, говорила, что меня после накрывает часто сильнее, чем накрывало до, а мы так вообще еще в процессе, а у тебя тут целая пизда, клитор этот, а у меня слюна… Он взрыкивает и проводит шилом по волнующей его анатомии Эрин, осторожно раскрывая складки губ, нежные лепестки ромашек. Эрин откликается на его деятельность протяжным звуком, выгибает спину, покачиваясь на матрасе, кладет руки на ребра, и они медленно сползают на живот, пока она — ну стопудово же — разглядывает ошарашенную морду Тима, разглядывающего, в свою очередь, ее уверенную в себе вульву, которую он продолжает раскладывать на составные части, потыкивая в них. Тим делает свистящий вдох, вздрагивая, ощущая взгляд Эрин теперь где-то ниже, скользящим по плечам, груди, шее, отвисшей челюсти еще, она подхватывает руками свою грудь, слегка сжимая, обводя пальцами ореолы, поглаживая соски, и Тим матерится, стискивая зубы, дорогая, ну пожалуйста, не будь же так жестока, я тоже хочу этого добра вкусить, а кончик шила, закончив подцеплять венчик ее душистого цветка, заглядывает внутрь, собирая влагу, сначала пробуем воду пальчиками ног, потом сдуру ныряем, Тим покачивается, подаваясь ближе и сводя брови от натуги, и проводит жалом, повернув его плашмя, по ее клитору. Эрин жарко стонет. — Твою ж дивизию, — выругивается Тим и не выдерживает, он наклоняется, припадая ртом к источнику Гармонии, прямо так, прямо с большой буквы, с подобающим, блядь, уважением, он проходится языком по лепесткам половых губ, любит, не любит, кончит, он посасывает клитор Эрин, и она сбивчиво смеется, выругивается тоже, произносит его имя, мол, пентюх, стонет и поднимает бедра, толкаясь ему в ошарашенную морду. Тим азартно чавкает, наверное, с минуту. Потом Эрин приподнимается на локтях, окатывая его теплом своего тела, похлопывает его по щеке. — Эй, — говорит она. Тим мокро бухтит, отрываясь от нее, задирает голову и смотрит жалостливо, выпячивая губы. — В другой раз, может? — канючит он, успевая все же зацепить ладонями ее раскинутые ноги. — Я бы да, но. Пиздец трясет, — делится с ней он, демонстрируя свои подпрыгивающие руки. — Я, блядь, теперь пианист. Эрин улыбается, оплетая его ногами за поясницу, прижимаясь лобком… да к чему придется. — Паникуешь? — говорит она, подмигивая ему, и Тим фыркает, кивая. — Дай. Она забирает у него шило, берет его нежно-угрожающей ладонью, и металлическое жало, ведомое ее рукой, прокатывается по складкам половых губ, взмывая вверх по ним в эффектном, головокружительном полете, Эрин водит острием — плашмя, ыыыы, ыыы, плашмя — по клитору, ритмично, и Тим стачивает зубы, раскатисто пыхтя, он лапает ее да что придется, непреклонно устремляясь к влажному устью ее пизды по центру композиции. Он забирается пальцами туда, в самую десяточку, растопыривает их, мотает головой и лезет ниже, надавливая ими ей на анус, прислоняясь к дверному косяку, и Эрин вздрагивает, как-то торопливо хмыкая, рука ее тоже опускается, и металлическое жало отправляется в недолгую прогулку по излюбленным местам Тима. — Ну пожалуйста, не надо, — скулит Тим, отдавая богу душу, от зависти уж или от ужаса, или от чего еще, они потом как-нибудь это обговорят и разберутся, они потом это повторят как полагается, Тим клянется, он наглеет и дерзко накрывает пальцы Эрин своими, тянет за них, отводя в сторону. — Давай я… Может… Бля, ага, куда там, все под корень, тьфу, — с досадой выплевывает он, показывая Эрин свои обкусанные, кусачками уж или им самим, то не особенно известно, обрубленные ногти. — Дорогая, я… Эрин ласково смеется. — Это поправимо, милый мой, — заверяет его она и проявляет милосердие, она кладет шило себе на грудь, ровно посередке, Тим успешно выпросил пощады, она прижимает его пальцы к своим дыркам — вот все-таки от зависти, наверное, это с ним не в первый раз — и дотрагивается до его полураспахнутого рта. — Тим, пизда. Тим хохочет, заливаясь, под ее касанием, чмокает губами ее ладонь с тыльной стороны, ага, говорит он, Тим, к ноге, и опускается, утыкаясь — не куда придется, куда надо — мордой, крепко сжимая ей бедро, задирая его еще выше, он обнимает то, до чего может дотянуться, и заталкивает, хорошенько обслюнявив и макнув в пизду, два пальца Эрин в задницу, большим он давит на самый край устья, подбородком тоже, Тим обсасывает ее клитор, лижет его самозабвенно, и Эрин снова толкается ему в рот, ее рука опять растрепывает кудрявую копну растительности у него на голове, Тим прикладывается языком плашмя к лепесткам ромашки, жмется к клитору, двигая пальцами туда-сюда, любит, не любит, да конечно, ща, еще чего удумали, любит, хочет, получает, сейчас кончит. — Ммм, — протяжно мычит Эрин, намертво стискивая его голову ногами. Ебаное это шило, блядь. Пожаловаться даже не на что, ей-ей. *** Пацанята в сервисе исполняют свой автомобильный долг на пять с жирным плюсом, оперативно — но не суетливо, с вниманием и расположением к клиенту — распутывая детективную историю, приключившуюся с машиной Джинджера, головка блока, микроконтроллер и впускной коллектор, все запертые в одной комнате, где произошла жестокая ошибка P0300, не ведающая сострадания, подкачанные специалисты в униформах доносят до клиента информацию, толково, чуть ли не дотошно, вот именно поэтому у вас такой чих-пых был, понимаете ли, и клиент кивает с приоткрытым ртом, завороженно мотает бородой, ходит за пацанчиком, как верный первому встречному утенок, шлепая по полу перепончатыми лапками, и у Тима оттого немного перехватывает, тянет грудь в переизбытке противоречивых чувств. Какая же я гнида, понимает он. Ебу его и так, и сяк два года, а он ластится к каждому, кто ему хоть немного улыбнется. Что же мне сделать, не понимает он. Я бы нанял ему небольшой табун пацанчиков, конечно, но меня же выставят отсюда, я жопой чую, и где я тогда колодки-то менять буду… Ведь придет пора. Бля, вау, ну и трицепс, отвлекается он почти немедленно, когда один из пацанят проходит мимо него с большой коробкой шарикоподшипников, нет-нет, благодарю, я тут не… мямлит он, запинаясь от волнения в членах, глаза его затягивает поволокой, я просто друга жду, мне самому вообще ничего уже не нужно… Они у вас с обоймой или без обоймы, плененный трудом мышц верхней части тела, пиздит он невпопад. На протяжении последующих минут он узнает о тайнах уголках Субару, мельком думая, что это не по его части, но рта не открывая и не возражая, лесбобуч так лесбобуч, он самозабвенно пялится на губы, поднимающие для него завесу мистерий, вертя головой по сторонам и подмечая достоинства всех остальных старательных сотрудников, не упускать же ему, блядь, такой возможности, и не отказывать же им в его восхищении, каждый из них достоин даже большего… Тут Джинджер возвращается вместе с сопровождающим его пацанчиком в то же помещение, направляясь к кассам и рассыпаясь в благодарностях, послушно впитывая в себя настоятельные советы от специалиста, и Тим устыжается собственного волочения блудливого. Друга ты ждешь, как же, выругивается он себе под нос и судорожно выискивает на полках что-нибудь, что он мог бы Джинджеру взять в подарок, пока тот продолжает, стоя возле кассы, развешивать уши, мол, бла-бла-бла, желательно раз в два месяца, конечно, ездить в сервис, у нас всегда можно проверить, посмотреть, давайте мы вам вот визитку, с вопросами тоже можно позвонить… Выходит у него это не особенно успешно. Выйдя на улицу, он вручает Джинджеру баклашку омывайки — он же практичный такой, разве нет, рассуждает Тим, выбирая ее из ассортимента, а омывайка всегда пригодится, да и хранится долго — и моментально усирается, коснувшись при передаче дара его пальцев, что бля, а ну вдруг он сейчас подумает, что это Тим так намекает, что у него лобовуха грязная… А ну вдруг и что хуй тоже маленький, пиздец. Но катастрофы не случается. — Спасибо, — говорит Джинджер, укладывая в багажник окаянную водичку. — Это ты, ну, хорошо придумал. Всегда же пригодится, но когда надо, под рукой может и не быть, а так вот будет. — Да, да, именно, — тараторит Тим, с рвением кивая и от того рвения даже бездумно забираясь в автомобиль Джинджера, садясь на пассажирское сиденье и хватаясь за ремень, чтобы пристегнуться. — Бля. Джинджер стоит с другой стороны, придерживая дверь, и смотрит на него удивленно. — А ты не… Ну, твоя машина?.. — Да бля, — говорит Тим и вертится, все еще тиская ремень. — Я тогда… Я же уже сел. — Он шумно выдыхает, поднимает взгляд на Джинджера. — Давай мы на твоей. Я ее потом заберу, это не проблема, — твердо заявляет он. И Джинджер забирается в свой свежеотремонтированный автомобиль, и они едут к Тиму. Вынужденно? А ну вдруг вынужденно, через пять минут, окаченный холодным потом, думает Тим. А если он к себе назад хотел поехать вообще-то, а я взял залез, психует он. — Давай за сигаретами заедем, ладно? — просит он. — А то я… Ну, мне бы покурить. По выходу из супермаркета он всучивает Джинджеру финики в вакуумной упаковке. — Из Саудовской Аравии, прикинь? — говорит он, попрыгивая перед ним. — Я слышал, они, типа, новый суперфуд. — Спасибо, — отвечает Джинджер. — Да, в них много калия. Тим, насколько можно незаметно, поблевывает себе в рот, садясь опять в машину. Это от нервов, не от презрения, заверяет он сам себя. А дома у него не хватает крепости яиц, чтобы сразу броситься в атаку. Джинджер заваривает чай и что-то вяло спрашивает у него, что-то про его проект последний, дескать, как там дела идут, и Тим в ответ лопочет что-то невразумительное, так как какой проект, он десять дней подряд в ебаные шашки резался и кис, какой из него теперь человек-то творческий, он увиливает от расспросов, будто бы принимаясь убираться. В смысле, перекладывать хуету из одной кучки в другую, иногда сооружая стопочки и выравнивая элементы кучек в ряд. Тщета совершаемых усилий пробирает его довольно скоро до костей, и он вздыхает, вытаскивает из кармана пачку сигарет, намереваясь приступить к временному облегчению фрустрации — тоже суетному, разумеется, но хоть рот занять. — Хочешь попробовать? — спрашивает Джинджер, севший в процессе плутаний Тима на диван, и приподнимает чашку. — А, ага, — отзывается Тим как-то тупо, механически. — Давай, — говорит он, подходя к нему поближе, он возится, вытаскивая нераскуренную еще сигарету из зубов, распределяя предметы по рукам и привнося в попивание чаев сумбур, он отхлебывает теплой жидкости, щекочущей ему нос странным ароматом. — Ммм, это… ну… Спасибо, очень вкусно. Он запихивает чашку обратно в ладонь Джинджера, торопясь избавиться от нее, засовывает сигарету между губ, дрожаще выдыхает. — Слушай, я… — заводит он неровно, чиркая несколько раз зажигалкой, не сразу получая желанный огонек, он делает затяжку. — Я тут думал кое о чем, и мне, наверное, нет, мне точно надо бы тебя, наконец, спро… — Нет, нет, — перебивает его Джинджер, подаваясь вперед и касаясь рукой его бедра через джинсы. — Тебе не обязательно… Я не… Хочешь сесть? — Нет, да, — возражает Тим с нажимом, негодующе, заталкивает в карманы большие пальцы. — Я же сказал послушай, зачем ты меня опять… — Он сбивается, губы у него несчастно обмякают. — Ну да, хочу. — Садись, пожалуйста, — говорит Джинджер, слегка сдвигаясь, похлопав разок рукой по дивану. — Извини. Тим плюхается рядом с ним, делает затяжки еще какое-то время, горбится и молчит. — За что извинить-то? — в итоге спрашивает он. — Ну, я… Я не хотел тебя перебивать, просто… Если ты про то, что ты тогда сказал мне, что… предложил, я не… Это уже… Ты если до сих пор… — Да нет же, — возмущенно произносит Тим, вскидывая голову, и смотрит на него, пыхтя, он добивает сигарету, втягивая дым, плотно поджав губы. — Ты все? Дай сюда, — говорит он, отбирая у Джинджера чашку с чаем и выкидывая туда обмусоленный тревожными пальцами бычок. — Я про другое думал. Про тогда, с шелтерами. — А, — выдыхает Джинджер, распахивая глаза немного удивленно. — А что про них? Это же давно уже было. — Да вот именно, — продолжает Тим, складывая руки на груди. — Что про них. Да и не про них же… — Он мотает головой, смотрит на Джинджера просительно. — Давай только начистоту, а то я… Потом, в общем. Когда ты ко мне приехал. По уговору нашему. Ты еще спаржу ел. Мы фотки наши с Эрин с тобой смотрели, помнишь? — Да, конечно, — будто бы опасливо отвечает Джинджер. — Ты что-то… Что-то не так тогда было? Для тебя? — Да для меня-то все, блядь, так, в том-то и дело, — быстро произносит Тим, цокает языком. — Отличная нахуй схема. Ты бы да, а он бы нет, но не станешь же ты реально к его мнению прислушиваться, нет, зачем. Ты ему пиар ебучим шелтерам, а он тебе за это от превеликой благодарности хуй даст отсосать, а что это шантаж поганый, то и ладно, кто не без греха, тебе, тем более, очень же надо его хуй, одно только непонятно, странно как-то, чего-то он трястись взялся, блядь… Сука, блядь, — подытоживает Тим, ощущая прилив сковывающего конечности холода и вздрагивая от зловещих капель пота, щекочущих ему затылок. — Уууы, пиздец, какого хуя внезапно тут колотун такой, — жалуется он, чувствуя, как стучат зубы, и оглядываясь по сторонам, и по сторонам этим его почему-то влекут к себе разнообразные темные углы и потайные гроты межножного пространства столов и даже стульев. Он фыркает, опять смотрит на Джинджера, кривя морду. — Я, понимаешь, я об этом думал, уже прям пару раз, и мне что-то казаться стало, что я тогда… я тебя мог… я тебя, наверное… я случайно, то есть, дебил, блядь, озабоченный, но я тебя, по-моему… ты мне скажи, по-пожалуйста, я тебя тогда не… Твою мать, ты что, правда не согласен был, ты не хотел, что ли, я тебя не… я тебя что, ну, ну, ты понял, да? — наконец-то выговаривает он, таращась на Джинджера в полном охуении с твердым комком чего-то, неумолимо давящего ему на задний проход. Джинджер изумленно ахает, лицо его искажается в заботе и переполохе, как будто Тим себе ненароком лапку отдавил и теперь тонко, горько хныкает. — Тим, ты что, — говорит он, придвигается к нему, кладет ему руку на плечо. — Конечно, нет, ты не, ну… Тим, это вообще неважно, знаешь… — Важно, блядь, — упирается Тим, стряхивая его руку с себя и тыкая ему в грудь пальцем. — Ты трясся весь, как мул, блин, героиновый на досмотре в аэропорту, холодно тебе было, ты говорить вообще не мог, мне тебя укрывать пришлось, воду приносить, одеться ты еще просил и жался в угол, подальше… подальше от меня ты жался, бледный, как чахоточный, и дергался же ты тоже, когда я тебе… отпихивал меня, типа, то хватал, то выворачивался, и выл, когда я тебе, ну… хуй когда я тебе сосал, я… Твою мать, Джинджер, у тебя что, паническая атака тогда была, что ли? Твою мать, блядь, я думал… Я думал, тебе нравится. — Тим, — мягко, немного хрипло произносит Джинджер. — Тим, зачем же ты… Конечно, я… У меня… Мне нравилось, я просто… Тим, ты… — Да чтоб тебя перевернуло и прихлопнуло, болван ты бородатый! — в сердцах восклицает Тим, хватая его обеими руками за плечи и встряхивая. — Прямо говори, паническая атака у тебя была тогда? Да или нет, Джинджер, да, блядь, или нет? — Я, ну… ты не… Блядь, да, — все еще мемекая, отвечает ему Джинджер наконец-то. — Но только ты… Ты не… — Аааыы! — верещит Тим самопроизвольно, дрыгая занемевшими конечностями и подскакивая на диване, как ужаленный. — Ыыааа! Он, типа, всегда знал, что никогда не отличался стабильностью эмоциональной и устойчивостью, но это уже вовсе выше его сил, это совсем прямо чересчур. — Тим, Тим, — повторяет Джинджер, продолжая мацать его, видимо, с желанием утихомирить, но загоняя его вместо этого в ощерившийся кольями пыточный угол, из которого Тим вот-вот начнет бросаться на прохожих, клацая зубами и истерично лая. — Тим, послушай, ты… Это правда уже все неважно, я не… — Да как же, блядь, неважно, если я тебя… а ты… Ну тебе же плохо было, а я хотел, чтобы хорошо, а ты… — Тим, нет, мне не… Ну да, то есть, да, мне так, немного плохо, совсем немного плохо было, я не хотел… в смысле, я не, ну, не уверен был, а ты… Не надо… Это неважно, понимаешь, я уже это все давно обсудил и разложил, оно меня не… — Об-б-бсудил??? — шамкает Тим, переживая совсем уж позорный шок, дескать, мало того, что я насилую отсосами бывших товарищей по группе, меня за это еще и арестуют два года спустя. И как я тогда, как Эрин, Джинджер как, как мы всегда тогда будем дальше жить. — С-с-с кем ты это, с-с-сука, обсудил, блядь? Ты что, вообще… — Я, ну, я просто, мне просто… нехорошо, ну, трудно было, я не… Я с терапевтом, — отвечает Джинджер, сводя плечи и наклоняя голову набок, как будто извиняясь. — С терапевтом, Тим. — Сссскем??? — визжит, срываясь на шипение, Тим. — С кем, блядь?! — повторяет он, мощно раскачиваясь вперед-назад и выпутываясь из обмахивающих его рук Джинджера. — С каким еще, блядь, терапевтом нахуй?! — рычит он, подрываясь с места и нависая над Джинджером, задыхаясь от прилива гнева. Джинджер вжимается в спинку дивана, отпрянув от него, приподнимает руки в защитном жесте, и Тим осекается, дергает себя за волосы. — Блин, ебань, — говорит он, топая на месте. — Да что ж я за… Пффф, — выдыхает он. — С каким еще таким терапевтом, Джинджер, а? С каких пор у тебя есть терапевт? — жалобно произносит он, немного наклоняясь и упираясь кулаками в бедра, пытаясь унять зловредное пыхтение. — Да уже… д-давно уже, — объясняет Джинджер. — Мне надо было даже раньше, но я не мог, я не сразу обратился, но потом да, ну, когда мы уже… в тот раз, с Эрин, она на нас смотрела, и я… После этого, потом, не помню, понимаешь, мне трудно было, с тобой и вообще, не по себе как-то, я все волновался, и еще я понял, что вся эта с… ну, с Вайолет, с ней ситуация, она мне тоже как-то… Мне ее тоже надо было наконец-то разобрать, она меня задела и… Тим фыркает, садясь на корточки перед диваном и мотая головой. Теперь еще и эта потаскушка твоя мне лучшие годы жизни гробит, замечательно, недовольно думает он. — Знаешь, — продолжает Джинджер вкрадчиво, заглядывая ему в лицо. — Ну, измена — это ведь серьезно, это предательство такое, это трудно пережить, так что я понял, что мне надо с этим поработать, поэтому я и про нее тоже говорил… — Он сбивается, неловко улыбается. — В основном, то есть, про тебя, мне… ну, немного плохо было… Класс, думает Тим мстительно. В основном про меня, хотя я, к примеру, никому не изменял. — И? — интересуется он глухим голосом, зыркая на Джинджера снизу вверх. — Лучше стало? Джинджер поводит плечами. — Н-наверное, да, пожалуй, — отвечает он, разглаживает ткань брючин, стряхивает что-то с дивана. — Она сначала, терапевтка, в смысле, я ничего не понимал с тобой, ты как… — медлит он, заискивающе наклоняя голову. — Не знаю, как с другой планеты… Это я-то с другой планеты, раздраженно бухтит Тим про себя. Нет, это ты с другой, метко парирует он, пользуясь конфиденциальностью своего разума. — Как-то… сложно все с тобой, — повествует Джинджер, потирая руки и поправляя рукава. — И она сначала, моя терапевтка, она сначала про тебя… Ну, я не согласен был, я в это не верю, не думаю, что это так, но она даже думала, что, может, ты нарочно это все так делаешь, специально… оскорбляешь, насмехаешься, унизить хочешь… — Чего? — все-таки произносит Тим, выпучивая глаза. — И ты за это ден… — Нет, нет, ты только не… — перебивает его Джинджер, тянется к нему пальцами. — Это сначала так было, ну, то есть, мне иногда, конечно, тоже кажется, что ты назло, ты… Понимаешь, ты грубо себя ведешь, бывает, без уважения, и это меня обижает… — Бля, — матерится Тим. — Я не… Это… Не, я не. — Я да, я знаю, это вообще все я, мне, знаешь, кажется, что ты к моим нуждам невнимателен, я переношу, ну, типа, старую травму переживаю об тебя, теперь она так думает, терапевтка, только сначала, сначала она все спрашивала меня, не угрожаешь ли ты мне, в безопасности ли я, потому что та с шелтерами штука, которую ты сделал, и потом, ну, потом у вас, когда спаржа, это тоже… тоже некрасиво, и она… — Ага, — подтверждает Тим, шумно выдыхает, потирает подбородок. — Ебать людей принудительным путем как-то правда нелюбезно. — Тим, ну что же ты… — уламывает его Джинджер. — Не надо, ты не. Неважно. Она просто сначала подозрительно немного относилась, терапевтка, но я ей объяснил, что ты вообще такой, кажется, не знаю, ты всегда так поступаешь, что ты, наверное, не понимаешь? Может, ты не понимаешь просто, что так нельзя, не принято, и поэтому… Тим чувствует, как отвисает его челюсть, неумолимо ползет вниз. — Типа, я имбецил, да? — говорит он, и не то чтобы он бы сам не подписался под этими словами. Только, разве что, он от остервенения, в муках совести, а Джинджер, судя по всему, серьезно. — Альтернативно одаренный. — Тим, — взывает к нему Джинджер, возможно, даже к совести его. — Нет, ну ты что, я же не хочу тебя… Я не говорю, что у тебя умственные отклонения какие-то, я не хочу тебя задеть, и она тоже, но она просто потом еще меня расспрашивать начала, про тебя, знаешь, про твой стиль общения, про интересы там, как ты в социуме держишься, может быть, ты про одни и те же вещи часто говоришь и только про них общаться хочешь… — Ага, про еблю, — встревает Тим, кивая. — Ну да, это тоже да, — продолжает Джинджер. — Но и вообще, типа, понимаешь ли ты намеки, например, и умеешь ли смол-ток вести… — Да ну нахуй, — опять влезает Тим. — Нахуй их обоих. — Вот, — говорит Джинджер. — Такие всякие вопросы она задавала, может быть, упрямый ты, нервничаешь, если что-то не по плану, не по-твоему, слова, может быть, какие-то, часто повторяешь… — Бля, слова, — говорит Тим парочку. — Сука, слова. — Д-да, — объясняет Джинджер и улыбается ему. — И когда я ей ответил, после этого она, ну, она стала думать, что вряд ли ты специально, не чтобы поиздеваться ты, хотя иногда так кажется, просто, понимаешь, с этим тоже сложно, если отношения, у тебя эта особенность, и она может вы… — Чего? — встряхивается Тим в недоумении, прищуривается на него. — Какая еще особенность нахуй? Джинджер мнется, прикусывает нижнюю губу. — Ну, это не значит, что… — блеет он. — Точно нельзя сказать, конечно, и ты не… Ты только не… Ну, в общем, ау… Аутизм. — Ч-чего?! — взвизгивает Тим, чуть ли не шлепаясь на задницу, он кряхтит, пытаясь подняться на ноги. — А-аутизм, — повторяет Джинджер. — Аутизм?! — шипит Тим, покачиваясь на пятках и скривившись. — Охуеть новости, ебать их колотить. У меня, блядь, аутизм? Аутизм! Какого хуя вообще… — вопит он, вздымая руки к потолку. — Ты как смеешь вообще, и эта твоя баба, вы что, сдурели полностью, это у меня, сука, аутизм? Это у меня тут… паравозики??? Да это у тебя, блядь, аутизм! Ты себя, падла, хоть раз видел? Занудный дрочер, еб, — выпаливает Тим в запредельном возмущении. — Тим, — укоряет его Джинджер, цепко хватаясь рукой за подлокотник. — Я это терпеть не… Не надо так со мной раз… Тим, ну ты зачем? — Бля, господи, — буркает Тим, цокает невоспитанным, хамским языком. — Я, да, я что-то… Я пойду рот помою с мылом, ты, да, прав, это я… Ты не зан… ты не дрочер, я же с тоб… Бля. Прости. Но, твою мать, Джинджер, это что такое? Я и без того о ней не знаю, об этой твоей терапевтке, а теперь вы еще мне диагнозы налево-направо раздаете за моей спиной? Как ты… Как ты мог? Я чем это заслужил? — Тим, — талдычит Джиндждер, привставая, касаясь пальцами его локтя. — Давай ты… Может, сядешь? Сядь, пожалуйста. Тим несколько раз постукивает сжатыми в кулаки руками по бедрам, фыркает, мотая головой. — Ладно, — уступает он. — Ладно, сяду уж. Аутизм, пиздец. Он умащивается на диван, угрюмо ерзая. Джинджер участливо отодвигается от него, давая ему место. — Это же не, ты не подумай, это же не официально, — опять заводит он. — Ты прав, так это не делается, заочно же нельзя, но просто… Это для нас с ней, чтобы терминология была, и в любом случае, это не проблема, есть у тебя ау… ну, так это или нет, в любом случае, не стоит осуждать, я ведь… Понимаешь, во мне же там, скорее, дело, мы с ней, с терапевткой, тесты проходили, она мне задание давала на дом, и у меня знаешь какой тип привязанности получился? — Э? — задирая уголок губ, любопытничает Тим. — Ну, я… Это не значит, что так навсегда, но… В общем, избегающий, — разжевывает Джинджер, будто бы тоже усовестившись, порядочно так, с чувством долга. — И это не очень хорошо, не совсем здорово. Но ты не… Я, конечно же, работаю над этим. Она, терапевтка, она говорит, что это, скорее всего, из-за… не из-за, но, то есть, Ваойлет, и у меня травма от предательства, и я не доверяю теперь и тебе, хотя ты… — Вооот! — радуется Тим. — Именно! Я-то тебе не изменял и не собираюсь. — Да, конечно, нет, — соглашается Джинджер. — Я это знаю, умом, понимаешь, знаю, но на подсознательном-то уровне… Ведь травма, она в теле, пока ее не разберешь, нервная система помнит, и я склонен убегать или замирать, такая реакция стрессовая, привязанность сформировалась новая, и я все время ожидаю, что ты тоже… — Ага! — сияет Тим. — Так и хочешь, чтоб я тоже что-нибудь. А я-то нет. Я не хочу. — Да, не хочешь, разумеется, — подтверждает Джинджер. — Это я, у меня, ну, дело в том, что я привык к тому, что хаос должен быть, я к нему будто стремлюсь, а когда все хорошо, стабильно, то я не понимаю, мне не нравится, и я как бы сам ищу скандала, столкновения… — Блядь, ну да! — ликует Тим. — А я в твоих загонах вообще не виноват. — Нет, что ты, никто не виноват, конечно, — заверяет его Джинджер. — Это просто, просто люди так устроены, психика и так далее, если проблемы есть, но их не решаешь, то так и получается, все ведь из детства, и ты, может, даже ни при чем там, но у меня… Я тебе не говорил об этом, то есть, но у меня мать была очень строгая, да и сейчас есть сложности… — Вот уж сюрприз, — язвит Тим. — Я, знаешь, сколько раз успел подумать, что нахуй бы эту твою мегеру старую, зачем ты к ней катаешься, когда я… — Тим! — одергивает его Джинджер. — Тим, она болеет, как же ты не… — Тьфу, — выругивается Тим, вздыхает, откидывается на спинку кровати, трет глаза. — Извини. Твоя мегера — это не мое собачье дело, разумеется, я просто… — Он поворачивает голову к Джинджеру, придвигается к нему. — Ладно, — говорит он, на пробу улыбаясь. — Терапевт так терапевт. Звучит, если честно, как сивой кобылы бред, все, что ты сейчас сказал, прямо с аутизма начиная, полная нахуй околесица, но что бы я в этом понимал, а, так ведь? — выпытывает он, заглядывая Джинджеру в глаза. — Может, это я потому так егожу, что мне тоже к терапевту надо… — Он прерывается, моргает, поднимает указательный палец. — Хм. Слушай. А раз так… Раз так, может, ну, нам вместе к ней ходить? Семейная типа терапия. Джинджер натянуто молчит. Джинджер сглатывает. — Мххмм… — едва слышно мычит он. Он касается пуговиц на рубашке. — Я не думаю, что она согласится, это немного неэтично будет, мне так кажется… — Ага, прям, — возражает Тим. — Чувак, ты ей деньги за эту хуйню платишь. Бешеные же деньги, да? Ебаный, блядь, Голливуд. — Нет, я так не считаю, — качает головой Джинджер. — Нормальная цена, стандартная, но… Но в любом случае, у нее нет такой специализации, она этим не занимается вообще… — Окей, другую найдем телку, в чем проблема? — не догоняет Тим. — Их тут пруд пруди. Ебаный, опять же, Голливуд. Джинджер вздыхает, поджимает губы, бормочет что-то, несколько раз касаясь пальцами предплечья. — Я… — начинает он, бросает взгляд на Тим исподлобья. — Я бы не хотел, если честно. Я бы… Мне не очень эта идея нравится. Тим. Тим таращится на него, слегка оторопев. — Это почему еще? Тебе можно мозгоправа завести, а мне нельзя? Я чем-то хуже тебя, что ли? В чем, бля, прикол? — Нет, Тим, ты что, — отрицает все Джинджер. — Если ты сам хочешь, то пожалуйста, конечно, это даже хорошо, я могу попросить рекомендацию… — Нет уж, сам я лучше подрочу, — отказывается Тим. — Сам я лучше на заправку съезжу. Я с тобой хочу. — Но это… — бормочет Джинджер, он замирает, издает тонкий, немного хныкающий звук. — Тим, я… Я не смогу с тобой. Я не хотел бы, правда. Мне… Мне будет тяжело. Тим скисает, надувает губы. — Блин, — говорит он. — Ну почему? — канючит он затем. Джинджер протягивает к нему руку, касается его запястья пальцами. — Не из-за тебя, нет, — обнадеживает его он. — То есть… Не знаю, Тим, я просто вообще не понимаю, как с тобой о таком чем-то говорить. Не могу я. Нам… По-моему, нам не стоит говорить с тобой. Не надо. — Чё? — плюется Тим. — Какого хуя-то не надо? Надо! Еще как надо. Бля, ну я же с Эрин говорю. Он разводит ладони в стороны от безысходности, не в состоянии свести эти два противоречащих друг другу факта, ее совет — и его отказ. — Конечно, говоришь, — говорит Джинджер. — Я и не утерждаю, что ты не говоришь, это даже хорошо, но… Но я же не она. Я… не могу. Не понимаю. — Уууы, — уныло завывает Тим, скукоживаясь в какой-то морщинистый мешок внутри пылесоса. — Ну как же, как же так? Я же… Блядь, как будто я не человек, как будто я прошмандовка просто, а я, вообще-то, я, ну, ну, я тебя… — Разве нет? — перебивает его Джинджер. — А? — Ну, разве ты не… Тим, ты же ведь правда… склонен… блядовать. Тим, окосев, мигает, вытаращившись на него. — Ах ты… Ах ты козел с бородкой, ты что… — бормочет он. — Тим, — без устали твердит Джинджер. — Тим, ну, ну ты прости меня, я ничего плохого не имел в виду, я не знаю еще, как это выразить, и почему тебе вообще обидно, ты сам же постоянно материшься, я… Ты сам же говоришь, что ты на заправку лучше съездишь. Ты сам сегодня только и делал, что там в сервисе на всех подряд глазел. И я, я не осуждаю, но… Я просто подумал, что, видимо, тебе именно так и нравится? И все. Тим гулко выдыхает, осуществляя быструю рефлексию: ага, лучше съезжу. Ага, глазел. Ага, блядую и горжусь. — Тьфу, — говорит он. — Ладно, ладно, да. Все так и есть. Да, нравится. Но… — Он поворачивается к Джинджеру, разглядывает его заискивающую физиономию. — Но не так же, как ты думаешь. Ты как-то не так всегда думаешь. И в любом случае, Джиндж… Вот знаешь что, в любом случае, ты мне тут заливаешь, что неважно, что ты все забыл, меня простил, но это ты сейчас меня за блядство шеймишь из-за золотого того дождя проклятого, ведь так? — сжимая силу воли в кулак, наезжает на него Тим. — Н-н… — опять начинает завираться Джинджер. — Да не бреши же ты, — взрыкивает Тим, ударяя кулаком по бедру. — Зачем ты мне все время лапшу на уши вешаешь? Я что, директор школы, блядь? Я тебе что сделаю? Парты мыть заставлю? Джиндж… — с досадой произносит он, даже слегка всхлипывая. — Ну ведь из-за ссанья, да? Джинджер прячет глаза, потом кивает, судорожно так. — Д-да. — И какого хуя? Говори давай. Джинджер косится на него. — Я не знаю, Тим, — мямлит он. — Я уже… Я и с ней поговорил уже, с терапевткой, в смысле, и она думает, что я боюсь тебя, наверное, или не тебя, но вот боюсь, что… ну, у тебя больше опыта, и я завидую, я себя… неполноценным чувствую, меня это, как мужчину, ущемляет, поэтому я так резко реагирую… Ебать, думает Тим. Ебать, даже Эрин ведь не могла эдакого предположить, думает он. — Окей, — говорит он настороженно, будто опасаясь что-то такое подхватить, а ну вдруг оно воздушно-капельным, вдруг оно половым. — Бля, ну, допустим, ладно. В смысле, если да, то ты прекрати, будь добр, что за хуета? Мы что, в песочнице совочками, сука, похваляемся? Кошмар какой. — Тим, я же не… Это так просто не… — Бррр! — вздрагивает Тим всем телом немного запоздало. — Фу! — Он поворачивается к Джинджеру, берет его за плечи. — Уволь ее, окей? Ну или не увольняй, но… Бля, ты сам что думаешь? Как я тебе ногу отдавил? Голова Джинджера заваливается набок, бородка его трется о тыльную сторону ладони Тима. — Нет, нет, не отдавил, я зря тогда… — говорит он. — Тим. Не знаю я. Мне кажется, может… Зачем тебе? Я вообще не понимаю. Типа, хорошо, моча, ну, такие у тебя вкусы, не могу же я тебе запрещать, но зачем со мной? Ты же ведь мог бы найти кого-то, кто… Ну, кто разделяет. Кто тоже пробовал или… Ты же ведь с Мэнсоном тогда… Тим хрюкает, смеется. — К Мэнсону пойти? — говорит он. — Не, можно, наверное. Если так продать, что это я все от его величайшей крутизны дурею, забыть его не могу, то он, пожалуй, купит. На пару раз точно купит, даже если проссыт, что я голову ему морочу. Но Джиндж, — продолжает он, поднимая брови. — Ему это вообще не интересно. Что я там хочу. Ему наоборот бы. Если бы я, знаешь, не хотел, к примеру… — Он хмыкает. — Ну, и если бы у меня пизда промеж ног водилась, у него свои, бля, предпочтения… — А, — выдыхает Джинджер, сглатывает. Передергивается. — Л-ладно. Ладно, если так, то… Боже. — Слушай, ты сам его убить не против, чего ты ждал-то? Он в кроватке еще хуже паразит. — Я, ну, да. Я понял. Но я ведь… Я ведь не имел в виду именно его. Просто в голову пришло, ты же с ним… Ты же и без него можешь куда-нибудь поехать, в клуб или… Тим, ты и так ведь это делаешь. — Ну делаю, — признается Тим, тут-то чего таить, в газетах разве что только не печатают, где там Тим Скольд бухал, валялся и всем подряд сосал. — И да, могу. Давно вроде бы выяснили, нет? В самый первый мой подкат. Как ты там… Мне труда никакого не составит кого-нибудь найти, ага. И я поеду. И мне там и нассут, и насрут еще, и наблюют, и накончают уж тем более, во все дырки, но ты… — Тим прерывается, огорченно выпячивает нижнюю губу. — Джиндж, пиздец, два года, блин. Как ты все не догоняешь, что я с тобой хочу? Тебя, урода дерганого. Ханжу с заебами. Не просто так. Не чтобы как в порнухе, мол, какой я развратник удалой. Мне похуй, блин, мне просто так не надо. В жопу галочки. И мне не скучно, понимаешь? Если ты себе придумал, что ты мне настохуел, и я хочу чего поинтереснее. Хочу, но я тебя хочу. И не… бля, не унижать, это где я вообще возьму такое, и не дразнить тебя, что ты лох, не тронутый рукою человека, мне оно надо, что ли? Мне тебя надо, Джиндж. Джинджер Фиш. Тебя мне не хватает, блин. Больше хочется. Тебя, сечешь? — шмыгая носом, вопрошает Тим. Джинджер Фиш пялится на него огромными косящими глазами. — Ну чего ты смотришь на меня? Я что, Эйфелева башня? Нотр-Дам? Сфотографируй еще, в инстаграм, бля, выложи. Ты… — Тим поджимает вредно губы, кипятится. — Ты меня бесишь, то есть. Я тебя ботинком в печень иногда пинать готов. Ты мне все нервы вымотал, я спать нормально не могу, трясусь все время, но я же тебя, я же тебя не ненавижу, блядь. Понимаешь? Несмотря на твои тебе лучше уйти сейчас. Вот беру и не ненавижу, Джинджер. Прям вообще наоборот, врубаешься? Я тебя… Я тебя очень… Я тебя пиздец совсем… Ну, ну, ты… Ну ты понял?! — сбиваясь, рявкает Тим. Джинджер отводит взгляд на секунду, торопливо, роется в карманах, извлекая из них носовой платок, он вытирает эту свою тупую, распускающую нюни мосю, смотрит на Тима… Улыбается. — Я… Я тебя тоже нет, — тихо произносит он. — В смысле, не ненавижу. Я… Я наоборот. Я понял. Тим моргает, прекраснейшая картина эта слегка плывет перед его глазами, и он встряхивает головой. А ведь и правда, думает он. Через задницу, через прямо две таких бестолковых жопы. Но все же на лад идет в итоге. — Тьфу, два тупаря, — говорит Тим, сердясь, и лезет обниматься, и Джинджер тоже утыкается в него. *** Какие-то еще лясы они потом тоже точат. Все выясняют, пробираясь через кочки и остовы пней, что нет, у Тима не такие вкусы, Тиму не требуется непременно, чтобы там моча была, моча — или что-нибудь еще другое, что Джинджер выдумал себе путем ассоциаций, которых у Тима-то в голове, если что, ни разу не проходило даже мимо, ему бы просто что-то с ним, козлом с бородкой, разделить, совместно сделать, наверное, можно и не еблю, можно совместно сад разбить какой-нибудь, сажать там настурции, или купить ебаную яхту и зазывать туда будущих актрисок на кокаинчик и хуец, или просаживать деньги в казино на покер, раз уж на терапевта вместе Джинджер отказывается просаживать их в отрез, или в религию удариться, найти Христа, в кучу сайентологии вступить, чем там еще в Голливуде заниматься-то положено, как сходить с ума, все это тоже можно, можно и не еблю, но коли она меж них вполне присутствует, то, может, в нее просто что-нибудь еще внести? Вот прямо что угодно, хоть… — Да хоть член давай в чай макать! — размахивая руками, растолковывает Тим. — Хоть искусственный! Он даже было порывается, чтобы понятнее стало, выболтать Джинджеру все о шиле в жопе, которое было внесено в его еблю с Эрин, но все же чудом сдерживается — не сейчас. Потом-то да, потом он, конечно, ему и это выболтает, полный же восторг, а он его не ненавидит, несмотря на все, но не сегодня. Сегодня он просто провожает Джинджера до его машины, настойчиво отнекиваясь от того, чтобы тот его опять до сервиса довез, дескать, не надо утруждаться, я тебя и так несколько часов подряд драконил, истерики закатывал, орал, едь уже домой и отдохни, мы же с тобой порешили, что ты подумаешь над этим, над вопросом привнесения в еблю новых совместных элементов, а для того, ну, для подумания, тебе ведь нужно душевное спокойствие, а я, что я, я справлюсь, я не пропаду, долбит Тим, и Джинджер в итоге уезжает сам, один, чмокает его в щечку и оставляет торчать перстом возле газончика, и Тим торчит там, чешет репу, копается в карманах и тыкает непослушными пальцами в телефон, пыхая сигаретой и пытаясь заказать такси по правильному адресу… Перетащите метку на карте к пункту назначения, твою мать. Машину он, впрочем, находит там же, где и оставил, в сохранности и целости, закапывается он и в нее, открыв брелком, окунается в багажник, твердо намереваясь вынуть из него ебучий мусор, который там скопился за черт знает сколько месяцев, и утилизировать его, за коим занятием его внезапно застает… пацанчик. Не с губами, даже вот не Джинджеров пацанчик, один из тех других, с которыми Тим так близко не сошелся, пацанчик, познакомившийся, как выясняется чуть позже, с Эрин, поверхностно, конечно, по работе, но очень проницательно… Сначала, то есть, пацанчик — Рамон — удивляется и выказывает некоторое беспокойство, что Тим, навещавший сервис до обеда, неожиданно снова оказался там, тем более, после закрытия, которое произошло больше часа назад, Рамон просто задержался, чтобы что-то досчитать, босс поручил и все такое, и неужели что-то плохое приключилось с Тимом или с его машиной… — Нет, только я, — объясняет ему Тим, показывая залежи чего-то явно ископаемого в недрах багажника, и Рамон предлагает Тиму свою помощь, он тут как раз за сервисным центром знает мусорки отличные, куда он подсобит Тиму отнести эти ветхозаветные останки… А Тим его сигареткой угостит. Тим угощает его сигареткой возле мусорок, расправившись с копролитами времен мезозойской эры, и Рамон отмечает удовлетворенно, что хорошие сигаретки, крепкие, Тим же колеблется. Оно ведь да, самое то время, шанс, мол, у меня сигаретки крепкие, а у тебя что-нибудь крепкое имеется, покажешь, может, и так далее, а с другой, однако, стороны… С другой, однако, стороны, Тим чувствует себя в тот момент так, что здоровьем Джинджеровской матери поклялся, что с понедельника начнет новую жизнь, и понедельник наступил, вот занялся только, первые его секунды только что прошли, и стоит ли прямо так сразу куролесить, а? В общем, Тим оказывается мучительно близко к той черте, которую он никогда еще не переступал, и чуть не познает теперь уже не отказ с провалом, а и более даже несвойственную ему вещь, инородное какое-то, блядь, тело, он чуть не обнаруживает в себе зачатки умения сдержаться и на рожон не лезть, но его выручают. Ну и не кто-нибудь там, а сам Рамон. Так что прямо у мусорок, пока они дымят, и выясняется, что Рамон нашел Тима на грайндере, отсортировав по расстоянию, профиль его нашел, еще днем, пока Тим глазел осоловело на губы, рассказывающие ему что-то про трансмиссию, что уже достойно похвалы, но ведь не только это, не только это Рамон сделал… Он уведомляет Тима и о том, что как-то смог сообразить, кем та оса, та леди с обманчиво ласковой улыбкой и таким необычным разрезом глаз, следящих в том числе за ним, Рамоном, из-под стекол больших солнечных очков, с маленькой сумочкой такой, в ковбойских сапогах, кем она приходится, собственно, Тиму, и как он это учудил, Тим не совсем уверен, просто по вайбам ли, и это тогда лестно, или по брошенным то ли им самим, то ли Эрин словам, и ему бы тогда в частные следователи пойти лучше, а не в сервис, Рамон доверительно ему сообщает, что он бы сам на месте Тима у такой дамы за спиной шашни двуличные водить не стал, он бы сам поостерегся, тем более, сейчас какой на дворе год, можно и выйти из чулана, хотя и не исключено, что он не разбирается в перипетиях жизни людей известных, знаменитых, Тим же и его жена точно из таких каких-то — на это Тим украдкой одновременно ржет и раздувается, слава мирская нашла насилу и его — не исключено, что г-о-м-о-с-е-к-с-у-а-л-ь-н-о-с-т-ь может повредить его карьере, репутации, финансам и т. п., но в любом случае Рамон нос воротить не будет из-за этого, какая разница, что Тим по его выкладкам прелюбодей и пиздобол, обстоятельства у всех свои, а им вместе детей не растить, им просто потрахаться, не так ли — на это Тим ностальгично вспоминает, что ведь когда-то в молодости и он был долбоебом, который мог стремительно отмахиваться от любых дилемм моральных, на это Тим, слегка печалясь даже, вздыхает горько про себя, мол, сдал я, что-то я сдал — так что Рамона Тимов адюльтер устраивает, если он все же не приврал про некоторые указанные в его профиле вещи — на это Тим мотает головой, типа, не приврал, наоборот, не все добавил, знаешь ли — и ехать в его роскошный особняк с прайват секьюрити и джакузи в спальне им не обязательно — на это Тим мельком думает, что и слава богу, видел бы ты мой особняк — Рамон квартиру снял, ну, комнату, а его товарищи сегодня куда-то собирались и вернутся позже, да и в целом не станут возражать, что Рамон там Тиму засадит хорошенько, перекинув через диван, после того как Тим ему задницу отлижет всем на зависть, поэтому — ну, сами предлагают же, даже манерные ужимки пидараса старого не потребовалось расчехлять, прогресс действительно куда-то прогрессирует, не везде и всюду, но есть места — поэтому Тим бросает свою тачку возле сервиса. Опять. Поэтому Тим едет куролесить дома у Рамона и его товарищей до, приблизительно, шести утра. Они там в сервисе по сменам работают, это тоже выясняется. Коммуникация с Эрин на другой день проходит тоже исключительно результативно, и Тим потом когда-то, в каком-то бессобытийном промежутке, показывает средний палец воображаемому Джинджеру, а вместе с ним и его ебучей терапевтке, особенно прям ей, успев к тому моменту почитать довольно невротично, с пригоранием в области анального отверстия, диагностические критерии навешенной на него особенности, тьфу, на-ка, дура, выкуси, неспособность построения отношений со сверстниками, соответствующих уровню развития, пошла бы ты, нарушение способности инициировать или поддерживать разговор с другими, вертел я тебя у себя на члене, негибкое поддерживание специфических нефункциональных распорядка и ритуалов, это ты просто никогда не наблюдала — а Джинджер да, но боязливо, малодушно только, все из-за неумения выстраивать границы и отстаивать свои нужды, или что там еще у него, из-за оскорбительного ретроградства и брыкливой ревности — это ты никогда не видела, как я с женой в полном согласии языком чешу без остановки, как я с ней в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока развод не разлучит нас, но он уже вряд ли разлучит, нахуя им так морочиться, коммуникация с Эрин, в общем, приносит восхитительно эротичные плоды. Эрин находит его дома, и он пребывает там в прекраснейшем расположении духа, он там задорно насвистывает, устраняя с заметным опозданием пивные бутылки из их спальни и на этот раз правда разгребая кучки, которые он перетасовывал во время бесед с Джинджером, она приезжает ближе к ужину, под вечер, и Тим готовится к ее возвращению и поглаживанию его по головке за осуществляемую деятельность, он мысленно раскладывает всю историю по полочкам, типа, он мне это все неважно, поросло быльем, а я ему я же тебя обесчестил и до цугундера довел, он мне про проработку травм, а я его прикладываю нежно последними словами, он мне врет бессовестно, а я его на чистую воду вывожу, и он теперь подумает, о моче подумает, в смысле, не обязательно, конечно, о моче, но он сделал мне шаг навстречу, и мы, возможно, ляжем вместе в клинику излечиваться от наркотической зависимости, которая, впрочем, только у меня, и та скорее алкогольная, у него одно вегетарианство, а к нему общество терпимее, поэтому, наверное, лучше в рекламе ебаного одеколона снимемся или собственную линию мужского трусняка выпускать начнем, все, значит, как в Голливуде полагается, попробуем, кто знает, секс в воде или по телефону, кино какое-нибудь интимное посмотрим вместе, потрахаемся, прикинь, на столе, или вообще стоя, стоя, Тим намеревается обо всем Эрин досконально доложить и получить благословение, напутствие и какую-нибудь такую чувственную оплеуху… Вот этого сосни, дразнит Тим воображаемую терапевтку Джинджера, это ты просто не видела, как я за своей женой отменно волочусь, хотя импотенции ему никто вроде не приписывал, но уж такой он, видимо, сварливый хрыч, такой он мальчик забиячливый. Проходит в дом Эрин с полными руками, и в числе того, что она привносит в их жилище, находится и коробочка с эклерами, а у Тима на плите булькает какой-то суп, поэтому, когда Тим помогает Эрин сгрудить пакеты на разнообразные поверхности в гостиной, пуская по пизде собственные трудовые достижения и не успевая сунуть в пакеты нос, так как живот у него принимается урчать совсем уж властно, когда они заканчивают со сбрасыванием груза, то перемещаются на кухню, где суп булькать прекращает, зато начинает булькать Тим, рассказывая Эрин, как и планировал, во всех сочных подробностях о том, что приключилось между ним и Джинджером, когда он следовал ее совету, и суп, которым он в короткие секунды между фонтанированием хлюпает, течет у него по подбородку от неаккуратности, а Эрин заботливо промокает ему пасть салфеточкой, после чего — и после поздравлений — они берутся дуть сигареты одну за другой, закусывая их эклерами, не пропадать же им. Когда новоприобретенная Тимом округлость в области живота спадает, Эрин берет его за руку и ведет в гостиную, открывает там пакет, полный чего-то поначалу непонятного, Эрин говорит ему, что она и лампу специальную купила, ультрафиолетовую, и они прямо сейчас попробуют эстетически усовершенствовать себя, ты мне мечи, кресты и черепа, замки всякие готические, а я тебе вот эти смайлики веселые, арбуз и Микки-Мауса, пока Тим в смятении мямлит, что она слишком ему доверяет, что она рассчитывает на него что-то с перебором, что она зря полагается в этом вопросе на него, он мямлит, напрягая последние остатки рациональных соображений, а в основном трясясь в предвкушении того, что будет совершено ими после, на этот раз даже не от страха, наоборот, от борзости, трясясь и взвизгивая с пеной у рта. Эрин доносит от него, что никаких подвигов, ну, пока они не доберутся до кровати, она от него не ждет, в кровати то другое дело, а за столом, садись, Тим, хватит прыгать, за столом он разве что будет подавать ей этих зайчиков и звездочки, а для ее ногтей паутину и мышей летучих, он будет пялиться на нее восторженно, с отвисшей челюстью, и ахать, ерзая на стуле со стояком, она спросила, прямо полноценную консультацию взяла и практику, и ее жеребенка танцевальная ей все показала и растолковала, и с этими наклейками любой дурак справится, это у нас я, кивает Тим, посмеиваясь, ощущая упоение от того факта, что так же все и обернется, он будет пялиться и ахать, ерзая, со стояком, и ровно этого от него и надо, ровно это и вселяет счастье в Эрин, и в нее, и в него самого, одинаково, ладком, и после этого они украшают двадцать имеющихся у них пальцев длиннющими, хищными когтями, фыркая от смеха и возясь, разглядывая готические замки и арбузы и болтая обо всем подряд, а потом, через несколько часов, по правде говоря, если кому-то и пенять, то Тиму, потом он добивает и сигарету и решительно встает, грохоча стулом. — Пойдем царапаться? — говорит он, подавая Эрин ощерившуюся штыками с Микки-Маусами руку, и Эрин как-то… польщенно, что ли, сыто, Эрин улыбается ему, переплетая с ним свои пальцы. Я тебе, ты мне. Еще несколько часов спустя, уже с потертой жопой, с колотыми ранами промеж булок, уже и в полусне, лежа пускающей слюну от глубочайшего удовлетворения башкой на подушке и смутно ощущая, как Эрин выводит что-то вроде рун на его лопатках остриями возвышающихся у нее на пальцах шпилей, Тим мычит, переворачиваясь было, когда Эрин шепчет кое-что ему на ухо. Мол, так и так, я немного пораскинула мозгами над твоей запарой, ты или ерничаешь, поебемся стоя, или тебя несет в экстрим, а он, твой бородатый козлик, не захочет, чтобы его надули клизмой до предела, не захочет, чтобы и тебя, он не станет бинтовать тебя, как мумию, и тебе не дастся, а крайней плоти у него, как ты мне зачем-то рассказал, не водится, твою же он оттягивать на метр тоже не возьмется, нам это хорошо известно, что нет, нет, нет, несмотря на его былые похождения, в которых мы так и не выяснили с тобой, саб он был или дом, но максимум, в чем он участвовал, это была ебля в маске и костюмчики из латекса, вряд ли даже он играл в щенков, не перевозбуждайся, в общем, лучше спи, я сама для вас кое-что придумала и, как мне кажется, оно вам идеально подойдет, и ты пищать будешь, и он не начнет дрыгаться и опять шуметь, сейчас лежи спокойно, обнять можешь, да, но спи, спи уже, это сюрприз. Так что Тим, угомонившись и обняв супругу, спит. *** Через пару дней они собираются втроем у них дома, садясь вокруг пустого места из-под столика кофейного, который Тим оттаскивает в сторону, чтобы он под ногами не мешался. Эрин шуршит заготовленным котом в мешке, укладывая его заботливо рядом с собой на кресло, поглаживая его все еще ощетинившимися пальцами, Тим курит на диванчике, бездумно царапая губы обломками веселых смайликов, а Джинджер жмется неподалеку от него, но Тиму не особо ясно, в каком именно направлении он пытается податься. Размышлять о том удобного случая ему, впрочем, не перепадает. — Так, ребятки, — заговаривает Эрин, деловито подаваясь вперед призывным декольте и сцепляя руки на коленях. — Я для вас кое-что прикупила, приготовила подарок, который, как мне кажется, поможет вам договориться и… освежить ваши отношения, — сообщает им она, и Тим оживляется, уловив в ее тоне определенное предзнаменование, предзнаменование отличной ебли, например. — Шшш, — одергивает его Эрин тут же. — Не дергайся пока, еще успеешь. — Она поворачивается к Джинджеру. — Ты тоже, если можно, хорошо? Я хочу кое-что вам сказать обоим. Джинджер настороженно кивает, а Тим, пусть и пытается сидеть смирно, топает ногами несколько секунд, а потом замирает. — Бля, — говорит он. Эрин смеется, наклоняется, поднимая стоящий на полу бокал и отпивая, указывает на Тима рукой. — Ладно, — говорит она. — Ты же просто так не выдержишь. — Неа, — подтверждает Тим. — Давай ты тогда… прямо сейчас штаны снимешь, например, — предлагает ему Эрин. — Не будем ждать. Тим моргает, на мгновение опешивая, с нуля прямо до чисел с большим количеством нулей, но вскоре вскакивает, стаскивая с себя джинсы и подпрыгивая на одной ножке. — Если хочешь, можешь и свои снять, — лукаво произносит Эрин, обращаясь к Джинджеру. — Твои гениталии нам тоже пригодятся. Джинджер гулко сглатывает, и Тим хрюкает от смеха, падая рядом с ним на диван с болтающимся между ног голым членом. — Я… Я, пожалуй, воздержусь, — отвечает Джинджер. — Как пожелаешь, — улыбается ему Эрин. Она постукивает пальцами о пальцы, сложив их на секунду перед собой домиком, подбирает с пола сумочку, ту самую, запримеченную кое-кем в автомобильном сервисе, вынимает сигареты, задумчиво вздыхает и закуривает. — Если честно, я все-таки надеялась, что до этого дело не дойдет, — начинает она, разглядывая их обоих. — Ты, Джинджер, не обессудь, но мне было бы заметно легче, если бы… если бы ты не стал постоянным участником событий. — Тим фыркает, и Эрин бросает на него острый взгляд. — Цыц, — говорит она. — Ты всю жизнь, сколько я тебя знаю, из любой затрапезной клиники стоматологический злачное место у себя в воображении создаешь и умудряешься пристать к уборщику, который тебе бахилы выдавал, но это, — она небрежным жестом машет рукой в сторону Джинджера. — Это самый серьезный мезальянс, какой я только наблюдала. — Пфффф… — сопит Тим, недовольно, однако и смиренно, он сморит на свой поникший голый член, который тоже понимает, что так оно и есть, ебучий м-е-з-а-л-ь-я-н-с. — Попробуй только все-таки не оскорбляться в лучших чувствах, — рекомендует Эрин Джинджеру. — Ты не дурак. Ты в курсе, что вы двое вообще друг другу не подходите, наверное, эта одна даже из причин была, по которой ты додумался все же этому олуху отказать тогда. — Ммхм, — невнятно выдыхает Джинджер. — М-мы… Да, мы… разные. Эрин кивает, стряхивая пепел в вазочку со сливами, примостившуюся на подлокотнике ее кресла. — Вам вместе делать нечего, — продолжает она. — Поэтому он тебя… куда он тебя звал? На выставку жуков? В музей Холокоста? — Д-да, — отзывается понуро Джинджер. — Это потому, что он во сне даже не представит то, что для тебя важно, в самом бредовом сне, — сообщает ему Эрин. — А потом эти ссоры ваши… Ты уж меня прости, но он мне для вещей получше пригодился, а не для того, чтобы я ему д-о-б-р-о-д-е-т-е-л-и разжевывала, которых он все равно не понимает, не для того, чтобы он в коридоре подгузниками в футбол играл в унынии. — Ыы, — издает неловко Тим, жарко заливаясь краской. Блядь, подгузники. До чего же он меня довел, думает он, кручинясь. — Я… — бормочет Джинджер. — Я не хотел его обидеть, понимаешь? Я не знал, что… — Разумеется, не знал, — пресекает его бубнеж Эрин, берет сливу из вазочки, крутит ее в пальцах. — Я не пытаюсь тут тебе сказать, чтобы ты брал ноги в руки и проваливал отсюда, нет. — Она дергает головой, отводит прядь волос с лица, вздыхает. — Ты в моей сказке не злодей. Вы просто правда походите друг другу, как… как тебе эта толстовка, господи, прости, — говорит Эрин Джинджеру, и уголок ее губ кривится. — Еб, — икает Тим, даже подбираясь. Они женаты с самого начала нашей эры, это да, и он вполне был уже свидетелем того, как Эрин кого-нибудь паровым катком раскатывает, нисколько не смущаясь, но никогда еще это не был тот, кому он, Тим, хуй насасывает, причмокивая. Так, если разок только он в рот брал, то бывало и такое тоже, он пронырливый, но не его же любовь большую, не его зазнобу, ну. — Цыц, — повторяет Эрин, откусывает сливу. — Ты ему вообще помнишь, что сам наговорил? Золотой дождь, Тим, — упрекает его она. Тим, устыдившись, ерзает, пряча, сжимая ноги, понурый голый член. — Ага, но я-то, блин, от тупости, — буркает он обиженно. — А ты специально, сук. — Он, кстати, от тупости, — поворачивается Эрин к Джинджеру. — Правда так. Даже шелтеры и те от нее, — заверяет его она, она доедает сливу и опять отпивает из бокала. — В любом случае. Вы меня оба достали хуже малолеток, которых я танцевать учу. Но я его люблю, и он свободный человек, он волен по кому угодно сохнуть, в том числе вот по тебе, — она вздыхает. — И у вас это, судя по всему, взаимно, вы два года уже не можете друг от друга оторваться, так что… Тим подбирается, пропихивая руку между бедер и безотчетно пощипывая себя за голый член. — Ыыым… — протяжно мычит Джинджер, шмыгая носом и украдкой утираясь рукавом уебищной толстовки. — Я, наверное… Мне, может… — Шшш, — успокаивает его внезапно Эрин, поднимаясь. — Сказала же я тебе, не дергайся, пожалуйста, — мотает головой она. — Сидите здесь, сейчас я вам тоже попить принесу. Она уходит, покачивая бедрами, на кухню. Тим переглядывается с Джинджером, дергая плечами, мол, мы у меня в гримерке были, две недели до этого энергично кувыркались, коктейли пили, порошок белый нюхали, в клубах танцевали и в пять утра кабельный канал по телику включали, обнимаясь и хрустя сухариками, она была в шляпке с розами, я весь в пятнах, она в зеркале заприметила, что у меня сбился воротник, и поправила, пальцами по шее еще так, пока моя рука у нее на заднице лежала, ну и вот, ну взял и ляпнул я прямо тогда и там, что слушай, а давай поженимся, и, если честно, ни разу с тех пор не пожалел об этом. Джинджер попросту таращится на него обреченно, ожидая, что из кухни ему Эрин принесет фуфырик цианида. Но нет. Он неправ. — Держи, — мягко говорит ему Эрин, оборачивая его пальцы вокруг стакана. — Тыква с куркумой. Он мне все уши прожжужал про твое вегетарианство. Сам каждый месяц этих соков разных по восемнадцать штук заказывает, чтобы ты не жаловался, что у нас только алкоголь, — уведомляет его она, и Тим ежится, желая слиться, по возможности, с диваном. — Я н-не… Я и не жалуюсь, — бормочет Джинджер неуверенно. — С-спасибо. — Это тебе, — коротко кивнув ему, протягивает Эрин рюмку Тиму. — И не трусь. Поздно уже, знаешь ли. — Она подталкивает его руку вверх, прижимает рюмку к его губам. — Ты сам мне растрещал, что у тебя только ну, ну ты понял сказать ему получается, как бы ты ни тужился, так что сейчас я за тебя ему пролью свет на твои чувства. Пей. Тим, ухнув, проглатывает холодящую рот терпкую жидкость с хвойным привкусом, передергивается. — Бля, — говорит он. — Это тот джин, который мне Андре в последний раз купил? — спрашивает он, все еще кривя морду. — Ага, — отвечает Эрин, садясь в кресло. Она берет сливу из вазочки, кидает ему. — Лови. Тим крутит носом, морщась, впивается зубами в закусь. — Хорошо пошел, — чавкая, отчитывается он. Джинджер куртуазно плямкает тыквой с куркумой. Эрин выдыхает, улыбается им обоим, взмахом руки отбрасывает волосы c лица, расправляет юбку. — Может, сядете уже нормально? — предлагает им она. — Я ни одного из вас отсюда не собираюсь выставлять, и вы друг другу не чужие. Тим быстро обдумывает высказанные ей слова, бросает взгляд на Джинджера, который вытаращивается на него широко открытыми глазами, вытирая рыжие усы. Тим шлепает ладонью по своему голому бедру. — Давай, — призывает его он. — Прижмемся друг к другу потеснее, Эрин же дело говорит. Джинджер крякает, возится в своем углу, хрустя суставами, но потом все же пересаживается к нему поближе. Мельком прищуривается на член. — М, — дергает Тим плечами, мол, я-то тут причем, что выросло, то выросло. Эрин звонко смеется. — Так, мальчики, — заговаривает она опять. — Пора заканчивать, я думаю, поэтому подведем итог. — Она смотрит на Джинджера, немного приподнимая брови, чтобы лучше доходило. — Он недоумок, — покровительственным таким, учительским немного тоном говорит она. — Он правда просто дуралей. И у него что в голове, то и на языке, а в голове у него… — Она делает неопределенный жест руками, будто бы ищет что-то в воздухе. — Твой хуй у него в голове, Джинджер, больше ничего. Джинджер искоса зыркает на Тима, и Тим темпераментно кивает, теребя пока хуй собственный, теребя тот хуй, который есть под рукой. — Ладно, — отвечает Джинджер. — Я… Ладно, да. — Хорошо, — продолжает Эрин. — Так что запомни как-нибудь, на носу себе заруби, что никаких коварных планов этот лопух против тебя не строит и не пытается тебя поддеть. И шшш, — поднимает она ладонь, ожидая, вероятно, возражений. — Я знаю, шелтер и шантаж. И твоя… паническая атака, — она качает головой. — Сочувствую. Я рада, что ты это с кем-то обсудил. Но ты пойми, это было событие десятилетия, а в целом он в вопросе злого умысла полный импотент. — Тим хрюкает. — Ну-ка не шуми, — одергивает его Эрин. — Вот, кстати, полюбуйся, — обращается она снова к Джинджеру. — Сразу же понятно, что у этого обалдуя на уме. Все как на блюдечке. Он сам, запомни, сам тебе растреплет что угодно, он бы и про шелтер с шантажом тебе заранее сказал, чтобы ты… заценил идею, если бы ты спросил. Он, знаешь, Джинджер, он едва удерживается, а потом все равно нет, и пытается он только потому, что ты устраиваешь сцены, а он вообще неприспособлен враждовать, — Эрин вздыхает, откидывается на спинку кресла, берет в руки вазочку со сливами, проводит пальцами по стеклу. — Давай договоримся, хорошо? — спрашивает она Джинджера. — Ты теперь будешь… просто слушать. И мотать на ус. Вместо того, чтобы возмущаться и то ли сразу отношения рвать, то ли… еще что-то, я так и не поняла точно, что именно ты хочешь сделать. Впрочем, это не ко мне, это к твоей терапевтке, ладно? — Она берет сливу, крутит ее в пальцах, показывает Тиму и кидает ее ему, когда он утвердительно мычит. — Угости любимого, — говорит она, и Тим безропотно запихивает сливу в потную ладонь Джинджера, похлопывает по ней легонько заодно, толкает его плечом, дескать, обойдется, мы переживем. — Можешь еще спрашивать. Он врать не умеет вообще. — Эрин склоняет голову набок. — Ты сам гораздо искуснее с этим справляешься. Но лучше перестань. Ты в любом случае имеешь дело с долбоебом. Намного выгоднее, чтобы он обладал корректной информацией при совершении тупых поступков. Так ты хотя бы сможешь предсказать, что он откинет, понимаешь? — Хммээ, — блеет Джинджер, то ли кивая, то ли мотая головой. Он отворачивается, смотрит в пол, кусает сливу и спустя рукава жует. — Я да, попробую. Спасибо. — Ну пожалуйста, — саркастично отвечает Эрин. — Попробуй, да. А если ответ будет непонятный и неутешительный, то… — Она делает паузу, цокает языком, вздыхает. — Ох, пожалею же я об этом, — понизив тон немного говорит она. — Но если сам не справишься, давай договоримся, что ты можешь мне позв… Написать емэйл, — поправляется она, улыбаясь уголком губ. — В течение трех рабочих дней я тебе отвечу. Тим гулко гыгыкает, треплет Джинджера по плечу. — Милый, — ласково произносит Эрин, пригвождая его к месту взглядом. — У тебя член уже весь красный. Прекрати. Тим вздрагивает, опуская голову и обнаруживая, что так и есть, так и есть, потому что он тот член бездумно мял. — Ых, — говорит он, а потом вскидывается. — Ладно, но… Но я, если что, не рассчитывал, что ты ему лекцию читать начнешь. Я думал, пара минут, пара тумаков — и мы приступим. — Он указывает подбородком на кота в мешке, все еще покоящегося у ее бедра. — Там же не наручники какие-нибудь меховые, нет? Эрин смеется, отмахивается от него. — Поживешь — увидишь, — говорит она, пододвигая пакет еще ближе. — А лекцию и тебе не повредит послушать. Я в нашем доме детского питания видеть больше не хочу… — Она делает паузу, касается легонько лба. — Господи, зачем? Тим разводит в стороны руками. — Да чтоб я знал, — признается он. — Стояло оно там на полках в этой аптеке проклятущей… — Он кривится, поворачивается к Джинджеру. — Это все из-за тебя. — Он тыкает в него пальцем, сводит брови. — Это из-за тебя наш дом теперь детским питанием в баночках набит. Я, бля, так и не придумал, как его мстительно извести. Джинджер сглатывает, касается предплечья Тима пальцами. — Можно отдать, — произносит он немного неуверенно. — Ну, на благотворительность. Я знаю, где берут. Тим громко хрюкает, перехватывает его пальцы, наваливается на него. — Окей, завтра отдадим, — говорит он. — Смотри, какая у нас семейная идиллия, — обращается он к Эрин. Она улыбается ему, подбирает с подлокотника сигареты, открывает пачку, а потом откладывает назад. — Что ж, — говорит она. — Ты уяснил? — спрашивает она Джинджера. — Он тебя обожает до фанатизма и никогда не отлипнет от тебя, если ты убегать от него не станешь. Он верный, как уличный пес. Он тебя любит, понимаешь? Джинджер вздрагивает, а Тим, приобнимающий его за плечи, напрягается. — Ммм, ну да, — бормочет Джинджер. — Я… Я его тоже л-люблю. — Бля, — подпрыгивает Тим, стучит коленями друг о друга, пытаясь успокоиться. — Пиздец какой. — Шшш, — утешает его Эрин. — Я знаю, да, — говорит она Джинджеру. — Молодец. Продолжай в том же духе. Я… — Она отворачивается от них на секунду, смотрит в окно, касаясь пальцами губ. — Я этого не ожидала, но. Я болею за вашу несуразную команду. — Она улыбается им. — Вам хорошо вместе, когда вы не собачитесь. Так что не собачьтесь. Не доставайте друг друга и меня, договорились? Тим шмыгает носом. — Ага, — заверяет ее он. — Без базара. Я больше не буду. Эрин смотрит на него снисходительно. — Я постараюсь, хорошо, — отвечает Джинджер. — Спасибо. Я рад, что… Мне, знаешь, трудно от того, что ты… и он… и я… Мне неловко. Я не понимаю. — Это ничего, — льет Эрин бальзам и на его раны. — Я раньше думала, что ты ревнуешь, но ты нет. Это уже лучше. Так что не волнуйся. Ты привыкнешь. — Она хмыкает со смехом, подмигивает ему. — И не бойся меня. Не так сильно. Тим вторит ей, отпускает довольный хохоток. Эрин цепко смотрит на него, скользит взглядом к его опять топающим по полу босым ногам. — Кстати, — замечает она строгим тоном. — Милый мой. Тебе тоже кое-что уяснить не повредит, ты… — Она смотрит на Джинджера, разглядывает и его придирчиво. — Мой милый, Джинджер, тебя часто хвалит. Даже рекламирует. Твои лопатки. Подбородок этот твой. Член, понятно. — Губы ее неумолимо растягиваются в улыбке, и Тим чувствует неладное, но ничего не успевает сделать, даже вякнуть, только вцепляется в рукав Джинджера, тонко пища. — Дырку. Сладкая, говорит. Тесная. — Твою мать, сука, блядь, — выпаливает Тим, его встряхивает. — Какого хуя, Эрин?! Я же тебе по секрету, ну. — По секрету всему свету, — смеется она. — Я же сказала тебе, я за тебя все сделаю, если ты сам не можешь. — Да я могу! — возражает возмущенно Тим, пыхтя и оглядываясь на Джинджера. — Я собирался, правда. Но, типа, не знаю, в следующем году, наверное… Джинджер сидит молча, заливаясь краской. — Действительно, куда торопиться… — говорит Эрин, голос ее немного затухает к концу фразы. — Джинджер, — обращается к нему она. Джинджер мнется, поднимает голову. — А? — Мой милый тебя очень хочет, — говорит она. — А когда он чего-то очень хочет, его так и тянет этим с кем-то поделиться. Чтобы кто-нибудь еще тоже эту штуковину хотел. — Ну бля, ну что ж это такое-то… — бухтит Тим. — Ну-ка прикуси язык пока, — шикает на него Эрин. — Это для тебя в основном практикум. — Тим шумно фыркает, сглатывая. Сопит носом. — Вот так, хорошо. — Она опять переводит взгляд на Джинджера. — Ты понимаешь? Он все мечтает, что я тоже буду твои части тела трогать. Что я тоже буду с тобой спать. — Она улыбается, на этот раз довольно нежно. — Но я не буду все-таки. Джинджер с облегчением выдыхает. Тим пихает его локтем в бок, насколько можно незаметно. — Тим, — огрызается на него Джинджер. — Я… Ты… — Он смотрит на Эрин, колебаясь. — Я же вообще… не в твоем вкусе, да? Эрин сочувственно качает головой. — Ты просто понятия не имеешь, насколько да, не в нем, — уведомляет его она. Тим обиженно подвывает. Джинджер пихает его в бок, нихуя, в отличие от него, не скрываясь. — Тим, любимый, — окликает его Эрин. — Ты не хандри. И не капризничай, какой смысл? Я очень рада, что ты да. И он тоже да, понимаешь? Хотя он и мямля. Было нет, а стало да. Несмотря на то, что ты учудил с ним в первый раз, боже… — Она даже сбивается, качает головой. — Горе луковое. — Тим стыдливо, как красна девица, опускает взгляд. Конфуз же ведь и правда, насильно хуй сосать. Кринж какой-то. Тьфу. — Но все же да, теперь да, знаешь? Тим ведет плечами, ерзает. — Скажи ему, — понукает Эрин Джинджера. Джинджер дергается, будто екает всем телом рядом с Тимом, навевая на него смутное воспоминание о каком-то таком же напряженном, но вместе с тем и пикантном эпизоде. Он шумно сглатывает, бросает быстрый взгляд на Тима, касается его руки. — Я да, — говорит он, нервно, шатко кивая. — В смысле… Я тебя хочу тоже. Очень. Теперь подпрыгивает Тим. — Ы, — говорит он, ощущая оживление собственного хуя. — Ого. — Спасибо, Джинджер, — насмешливо произносит Эрин. — Видишь? — интересуется она у Тима. — Все хорошо. Взаимно. Как ты любишь. И я, прошу заметить, только за. Вы оба… умнички. Совокупляйтесь сколько вам угодно, хоть каждый день. Я вам поаплодирую, вот так, — заверяет их обоих Эрин, легонько и лукаво хлопая в ладоши. — И я… Пожалуй, я даже хочу кое-что о ваших постельных делах знать, — продолжает она, немного наклоняя голову. — Это забавно, что ты моего супруга трахаешь, — сообщает она Джинджеру, и хуй Тима подскакивает снова, даже энергичнее. — Это забавно, что ты под ним так визжишь, — сообщает она Тиму, и Тим со своем хуем даже стонет от такой участливости. — Это классно, что ты дверь так и не научился закрывать, — добавляет она, и Тим вываливает язык, непреднамеренно, но страстно. Эрин смеется, скользит взглядом по нему и его опрометчивому телу. — Но, милый мой, тройничков не будет, понимаешь? Прими к сведению. — Чё, вообще? — перепугавшись, восклицает Тим, и чувствует, что ему на глаза вот-вот навернутся слезы. — Господи, нет, конечно, — немедленно обнадеживает его Эрин. — Вообще будут. С более… подходящими кандидатурами. Но с ним, — она указывает на Джинджера, выкручивающего себе руки и, как запоздало отмечает Тим, очень нагревшегося, даже жаркого. — С ним нет. — Она улыбается ему, еще раз скользит взглядом по его толстовке. — Не обижайся, хорошо? — Нет, я не… я не обижаюсь, — мотает головой Джинджер, подергивая рукава. — Я понимаю. — Ты? — спрашивает Эрин, приподнимая бровь и сверля грозными глазами Тима. — Ну, бля, ладно, да, — говорит он, пожимая плечами с неряшливым смирением. — Нет же значит нет. На мгновение в комнате повисает тишина, но через секунду ее нарушает Джинджер, фыркая. Эрин хихикает вслед за ним, шуршит пакетом. — Вы надо мной, что ли? — недоверчиво спрашивает Тим, оглядывая их с некоторым негодованием. — Сволочи. — Все, — пресекает его бунт Эрин, поднимаясь с кресла вместе с котом в мешке. — Хватит разговоров. Давайте лучше… — Она подходит к ним плавной походкой, кладет пакет на диван. — Тебе тоже уже пора, — уведомляет она Джинджера, заглядывая ему заботливо в лицо. — Возьми пример с моего супруга, — говорит она, указывая на голый — и теперь окрыленный чаяниями — член Тима. — Не стесняйся. Джинджер моргает, прочищает горло, возится, потом кивает. Он поднимается, через пень-колоду расстегивая брюки, спуская их, а затем трусы, задерживаясь на секунду, копошась, так что Тим, пользуясь случаем, глазеет на его голый зад, пока Эрин стоит перед ними, уперев руку с хищными ногтями в бедро. Джинджер опускается на диванчик рядом с Тимом, и Тим глазеет, уже более обстоятельно, на его член. Потом он задирает все же голову и замечает, аж привскакивая, как Эрин обращается по тому же адресу. С другим, конечно, выражением лица, но. — Хмм, — говорит она, загадочно улыбаясь. — Боже, блядь, — выругивается Джинджер. Тим гнусно прыскает от смеха, злорадствуя. — Ладно, — говорит Эрин, подаваясь ближе и наклоняясь, она берет было в руки пакет, но останавливается. Смотрит на Джинджера. — Хотя… Лицо ее принимает совсем уж мистический вид, и Тим задерживает дыхание, не осмеливаясь строить догадок. Задерживает дыхание и Джинджер, хули бы его не задержать. Эрин протягивает руку, касается пальцами бородатой щеки Джинджера, хищные ногти ее с паутиной и летучими мышами зловеще подбираются к его коже. — Знаешь, он мне сказал, что у тебя губы мягкие, — произносит она тягучим тоном, жутко-нежно. Она смеется. — Очень много раз сказал. — А, — выдыхает Джинджер. — Еб, — выдыхает Тим. — Можно? — спрашивает Эрин, ее вооруженные до зубов пальцы зависают в воздухе в сантиметре от лица Джинджера. — Можно и нет, — добавляет она. — Э, — роняет Джинджер. — Ы, — роняет Тим. — Лучше да или нет, — снисходительно советует она Джинджеру. Джинджер косится на Тима, хватает его за руку. Тим сжимает ее: у него самого волосы стоят дыбом, разумеется, но не бросать же друга одного. Тим подбадривает его, вытаращив глаза. — Я, ну, это… — бормочет Джинджер, смотрит вверх на Эрин. — М-можно. Да. — Хм, — отвечает Эрин мягко и ага. Касается его губ. Поглаживает пальцем. — Ого, — говорит Тим. — Огого, блядь. — Ну-ну, — говорит ему Эрин, наклоняет голову. — Как цыплячий пух. — Ыыы, — согласно гудит Тим. — Мама, — охуев, лепечет Джинджер. Эрин наклоняется, подаваясь ближе, раскрывает, шурша, пакет, и вынимает из него две бархатные коробочки с инициалами. — Это тебе, — протягивает она одну Джинджеру. — Это тебе, — протягивает она вторую Тиму. Они оба ошарашенно вцепляются в них, не соображая. Эрин мелодично смеется. — Открывайте, ну, — говорит она с некоторым нажимом. — Вам понравится. Они оба суетятся, бестолково крутят коробочки в руках до заветного щелчка. Потом щелчки раздаются. Потом Эрин хихикает. Потом Тим ржет, как конь. Потом Джинджер произносит ой. В коробочках красуются, поблескивая весело медицинской сталью, два эрекционных кольца. — Наденете? — предлагает Эрин. Тим моментально — еще бы, она была права, ему все, все-все-все нравится, бомбический сюрприз — с готовностью сползает на пол перед Джинджером, вставая на одно колено и продолжая фыркать. — Тим, — шепчет Джинджер, а Тим натягивает ему на хуй кольцо, докучи надрачивая его до боевого состояния. — Ага, — говорит Тим, плюхаясь обратно на диван и пихая его вниз. — Твоя очередь. Джинджер тоже сползает на пол перед ним, не так, конечно, складно, а по кочкам, запинаясь, он тоже натягивает Тиму на хуй кольцо, и хуй у Тима вскакивает окончательного от первого же касания его пальцев. Он забирается на диван, вздрагивает, льнет к нему. Тим урчит, а Эрин покачивается на каблуках перед ними. — Довольны? — спрашивает она с искренним интересом. — Я до усрачки, — отвечает Тим. — Ммхмм, — бормочет Джинджер. — С-спасибо. Да. — Хорошо, — говорит Эрин, отступает от них назад на несколько шагов, разглядывает их. — Ну что… Жених может поцеловать невесту? Тим отпускает очередной смешок, показывает ей большой палец, откидывается на спинку и выжидательно смотрит на Джинджера. — Ну? — понукает его он. — Жених, если что, ты. И так оно свершается. Джинджер мыкает, улыбается неловко, мягко смеется и тянется к нему, целует в губы, пока Эрин, Тим это ощущает кожей, любуется на них. На него, то есть, преимущественно, но. Тим понимает, что вот этого. Они прерывают поцелуй, и Эрин протягивает им руки с плотоядными ногтями, и зовет их в спальню. Мол, покажете мне, может быть, что вы умеете и как вам нравится подарок. Тим вскакивает на ноги, таща ошарашенного, но возбужденного Джинджера, таков уж его крест, за собой, и Эрин цокает рядом с ними каблуками. Тим понимает, что именно вот этого. Именно этого не хватало Тиму Скольду. А теперь хватает. -------------------------------------------------------------------------------------