Цветок страсти

— Господи, это где тебя так помотало?! — не опасаясь тонких стен общежития, успевает довольно громко выругаться Му Цин. Словно разъярённая матушка встречает своё дитя после неудачной прогулки, уперев руки в бока, сведя недовольно брови к переносице с готовностью отчитывать за содеянное.       Ещё пару минут назад он домывал посуду и собирался заняться очередным проектом. С которым просидит, вероятно, до самого утра, чтобы на сессии получить зачет автоматом, смирившись с недосыпом и всей нагрузкой по другим предметам. А сейчас он озадаченно стоит и смотрит на истекающего кровью Хуа Чэна в дверном проёме комнаты. Чей щенячий взгляд с сожалением устремлялся в глаза напротив, а озорная ухмылка в свою очередь, только сильнее красила данную физиономию. Но сейчас было не до любования прекрасным. Рана растянулась от конца брови до скулы, вовсю кровоточила, разливая алую жидкость по бледной коже. И без обработки она не собиралась останавливаться. — На входе ваша злая вахтерша напала на меня, — Чэн выдаёт совершенное неправдоподобное и нелепое оправдание, чтобы после, не дожидаясь приглашения, пройти внутрь, прикрывая за собой дверь. Он сохраняет спокойствие, никак не реагируя на чужое недовольство. Сейчас явно нужно заниматься не словесным сражением, а справиться с последствиями ещё неизвестного сражения вне этих стен. Хотя Чэн бы с радостью отпустил комментарий, что Цин слишком переживает и ситуация не так критично, какой он её себе представляет. — На кровать садись, сейчас принесу всё, — Цину только и остаётся, что вздохнув, направиться в сторону небольшой кухни. Он не ожидал подобного появления, а планы на вечер тем более уже не состоятся. Но проект может подождать, в отличие от стекающей крови с лица возлюбленного. Среди малого количества полок нетрудно находить нужное. Для проживания в общежитии лично ему такого количества шкафов не требовалось, и половина до сих пор оставалась пустой. Их он оставил своему соседу, который на кухне толком и не появлялся. Аптечка была найдена за пару минут, и так же быстро из неё были изъяты перекись, ватные диски и медицинский спирт. — Я предполагал, что ты сегодня зайдешь, но не в таком виде, — Му Цин вновь вздыхает, уже подходя к покалеченному, вновь того оглядывая. По сравнению с тем как он встретил Чэна в дверях, взгляд из сердитого становится более беспокойным. На что мог нарваться этот человек из-за своего шила в одном месте? Му Цин не знает, причитать или спрашивать, не больно ли тому. Так что просто садится рядом с ним на кровать. Матрас несильно прогибается под чужим весом, а сама мебель поскрипывает. В силу её древности, это было нормальным явлением. — Эх, а я думал ты рад мне в любом виде...       На этой драматичной ноте их разговор прерывается. Хотя пропускает воздух через легкие Чэн так, словно ему руку сразу отрубили. А может, и голову. О том, на месте ли его мозги, ещё предстоит узнать, но это позже. Сейчас Сюаньчжень, ругаясь себе под нос, какое-то время пытается открыть бутылек со спиртом, что кажется, закрыт лучше, чем банковский сейф. Только куда вводить пароль, непонятно. Приходится идти за ножом на кухню. — Ты куда это отсаживаешься? — Цин недовольно обращает внимание на Чэна, активно орудуя ножом. Продолжая попытки открыть злосчастную бутылку, поддев натуго закрытую крышку. Тот, в свою очередь, судя по выражению лица, начинает вспоминать все молитвы, которые помнит. — Ты сейчас на эмоциях, кто знает, где этот нож окажется. Так что просто инстинкт самосохранения, — с озорной улыбкой на губах Хуа Чэн поднимает руку, сдаваясь с поличным, и не желая получить ещё увечия. Так и не скажешь, что данный человек истекает кровью, продолжая дурачится. Му Цин не отрицает, что ему нравится, но если бы не рана, дал бы тому подзатыльник точно. Ну как так можно то! — И где же этот инстинкт был, когда ты решил украсить своё лицо побоями? — Ты слишком критичен да и... — договорить он не успевает, ведь нож, которым пытались открыть бутылку, справляется со своей задачей. Но соскочив с горлышка, вылетает из рук, устремляясь лезвием в пол. В этот момент в комнате наступает тишина. На пару сантиметров ближе — и Му Цину бы тоже пришлось обрабатывать раны. На этом с лица раненого сползает ухмылка. Чэн принимает решение не мешать, а то пострадает ещё кто-нибудь. А если этим человеком будет Му Цин, то первым же делом Хуа Чэн начнет обзванивать все больницы. И кто из них ещё критичен?       Решив, что разговоры излишни, оба юноши замолкают. Цин возвращается к уже открытой бутылке, и промочив в спирте вату, начинает аккуратными движениями проходиться по рассечённой коже. Рана не слишком глубока, но Сюаньчжень подходит к этому щепетильно, стараясь лишний раз не дышать. Словно одно неверное движение, и человек перед ним рассыплется, настолько тонкой кажется его кожа. Таким уязвимым Чэн выглядит только в глазах Му Цина. Пусть услышав подобное, окружающие восприняли бы это как шутку. Он знает Чэна с другой стороны. Нежным и ласковым. Тем, кто прогуливает свои занятия, чтобы лишний раз организовать встречу. Не умеющим нормально готовить, так что от пережаренных сырников текут слезы, и к сожалению, не от счастья. Тем, кто уже через час будет просить обезболивающее и спрашивать про наличие шрама, которым по его мнению, может оттолкнуть Цина. Иную сторону этого дурака можно обсуждать долго, но факт один: такой Хуа Чэн только с ним и ни с кем другим. Подобная мысль отвлекает, вызывая улыбку, и заставляет рассредоточиться, так что вата скользит не в том направлении, попадая крупным каплями спирта в сам порез. Хуа Чэн сильнее сжимает зубы, чуть жмурясь от неприятного жжения и соприкосновения пропитанного раствором диска с рассеченной кожей. Хотя на весу обработка дается чуть сложнее, эти сложности мало кого волнуют. Только иногда поглядывая чуть ниже, Цин молчит. Ещё во время вскрытия бутылька он заметил побитые костяшки пальцев Чэна. Вопросов, к сожалению, стало только больше.       Очередной вздох. Положив руку на чужой затылок, Му Цин кладёт голову лбом к себе на плечо. Поглаживает, стараясь перевести внимание с неприятных ощущений. Наблюдение за чужими страданиями, как бы их не пытались скрыть, удовольствия не приносит. А сам Чэн не сопротивляется, послушно повинуется и даже позволяет себе немного прижаться к нежной коже. Никто из них ничего не спрашивает, позволяя тишине на время стать спутником происходящего, а пятнам крови —постепенно пропасть с красивого лица. — Ну так с кем ты так? — шепотом всё-таки задаёт Сюаньчжень вопрос, словно опасаясь нарушить сопровождающую их идиллию. Только сильнее делая происходящее в комнате более уединённым и личным. Местом, где в любое время спокойно и хорошо, где тебя всегда ждут и любят. Ключевой деталью для обоих являлось наличие друг друга. В ином случае, это была бы всё та же противная и старая комната общежития. — С Ци Жуном, — кратко и также тихо доносится ответ рядом с ухом. Голос становится чуть хрипловатым, но таким спокойным, и даже отчасти сонным. В привычных объятиях Цина можно и заснуть, обнимая всё крепче, зарываясь носом в густые волосы и наслаждаясь прикосновениями. — Серьёзно? Тебе доучиться осталось до выпуска всего пару месяцев, а ты поножовщину какую-то с братцем Се Ляня устроил, — Цин недовольно цедит, доставая из упаковки новый ватный диск. Не то, что ему было дело до Ци Жуна, которого он видел всего пару раз и слышал ненароком упоминание от Сянлэ. И дела до случившегося между этими двумя тоже нет, ведь сцепились они в очередной раз по нелепой причине. К этому даже привыкнуть можно, но вот если информация о случившемся дойдет до преподавателей... Минимум получат выговор, и подобной судьбы для Чэна Цин не желает. Сам-то он два года как покинул нелюбимое заведение, называемое «школой», а вот Хуа Чэну оставалось ещё мучиться. — Он сказал, что у тебя ужасный характер, — чуть ли не одними губами произносит тот, горестно своя брови, словно слова эти прошлись кинжалом по сердцу, вонзаясь всё глубже. Неприятно уж точно, от этого Хуа Чэн смыкает руки на чужом поясе, прижимаясь сильнее и обнимая. Боясь реакции Цина, ведь воображение уже предоставило сотню исходов, и все они не радовали. — Какая глупая причина, насколько мне известно, так почти каждый говорит. Кроме тебя, Се Ляня, и Фэнь Синя. Который может сказать что погрубее, — по привычке, знакомой всем, Му Цин закатывает глаза, временно откладывая обработку, и переводя внимание на разговор. По его интонации нельзя сказать, что его вообще волнует, что и кто там говорит, но даже так удостовериться нужно. Просто взглянуть в глаза, в которых будет написана истина. Но это так страшно, что при любом исходе просто хочется быть рядом. Просто быть, зная, что всё хорошо, любимый человек цел и невредим, а какие раны у самого кровоточат, уже не так важно. — Знаю, но поливать тебя грязью, тем более так... — прокручивая все сказанные обидные слова, Чэн хмурится, а в голосе отчётливо играют ноты злобы. То ли на Ци Жуна, то ли на себя, что действительно полез, куда не следовало. — Сам же знаешь, что у меня и правда характер не подарок, — Цин как ни странно, совершенно спокоен, и уже даже не выговаривает за содеянное. Потом ещё припомнит, а пока можно позволить расслабиться, усмехаясь услышанному. Всё это так глупо, школьные разборки уровня средних классов. Но такая самоотверженность ему явно льстит. — Да, он ужасный... — выпуская воздух из легких, говорит Хуа Чэн, прежде чем подняв голову, прикоснуться сухими губами к чужой скуле. Он задерживается всего на мгновение, прежде чем отстранившись, закончить сказанное тихим шепотом с улыбкой на губах. — Пусть таким и остаётся.       Сейчас им хорошо, а что было до и что будет после — не так важно. Побитые костяшки заживут, а рана на лице уже обработана и ничуть не портит его красоту. Об этом Му Цин ещё не успел сообщить, и вообще что-то сказать, ведь звук открывающейся двери портит всё. «Ну очень кстати». — Блядь, Му Цин, почему дверная ручка в крови?! Ты кого-то довел, и человек вскрыться решил? — не проходит и секунды, как в дверях уже стоит недовольный Фэн Синь. Вовремя сосед любимый вернулся. — Довел пока что меня только ты, до нервного тика, — повернув к тому голову, Му Цин отвечает даже слишком спокойно. И вот удивительно, без закатывания глаз или сарказма. Это могла бы показаться странным... Но третье лицо в этой комнате, которое неизвестно как вообще пропускают в общежитие, сразу даёт понять, в чем дело. Он и есть причина сохранение последних нервов Сюаньчженя. — И этот тут. Может, прекратишь сюда своего школьника водить? — Фэн Синь недовольно косится на Чэна, смеряя его настороженным и не очень дружелюбным взглядом. Жалобы от соседа поступали не раз, всем подряд, кто готов их был слушать и не готов. Но это никак не влияло на посещаемость Хуа Чэна — в комнате их двоих приходилось заставать не раз. К подобному Фэн Синь так и не привык, к сожалению, но выбора у него и не оставалось.       Хуа Чэн всё так же не меняет своего положения, лишь молча наблюдая за разворачивающейся сценой. Сюаньчжень с возмущённым вздохом закатывает глаза на это предъявление. А вот сам "школьник" с лукавой усмешкой за пару секунд приближается к губам Цина. Не слишком напористо, всё равно зная, что его не оттолкнут. Тем более, в такой момент, когда без слов можно отвязаться от вездесущего соседа. Целуя, он валит Цина спиной на кровать. Успев вовремя переложить на макушку руку, оберегая от удара головой об изголовье. Соприкосновение бархатное, невесомое. Губы слегка сухие, с привкусом карамельных конфет, с которыми Му Цин обычно пьёт чай. Этот знакомый вкус вызывает улыбку, которую они делят в поцелуе на двоих. Уже и появление Фэн Синя не кажется такой проблемой, и побитые костяшки рук, которые скорее всего, успели оставить несколько пятен на одеяле или наволочка. Это всё уйдет в стирку, а вот чтобы уходил Хуа Чэн, совсем не хочется. Однако комендантский час так же готов пресечь все планы и желания. — Идите оба нахуй! И за что меня в эту комнату заселили... — в ярости Фэн Синь вылетает в коридор и хлопает дверью. А через пару секунд наступившая было тишина нарушается смехом. Нескрываемым, звонким и таким родным, который в последнее время практически не услышать. — Такими темпами он и правда выселится, — убирая челку с глаз, сквозь смех говорит Му Цин, не сводя взгляда с лица напротив. Улыбаясь с такой нежностью в глазах, которую не увидеть ни в одном видеорецепте торта, сколько бы их там не нахваливали. Цин это проверил. Пусть известному дегустатору в лице Чэна понравилась бы даже подгорелая яичница, ведь главным было то, кто её приготовил. — Ну и ладно, хрен с ним... — Чэн переводит взгляд с двери, все так же нависая сверху, и аккуратно кладёт голову на грудь Цина, прикрывая глаза. Тепло и удобно. Пусть старая кровать в очередной раз сопровождает движение скрипом и, кажется, грозит развалиться от подобных развлечений. — Ну вот подселят ко мне кого-нибудь более ебанутого, и что тогда мне делать предлагаешь? — рука сама зарывается в темные волосы, начиная перебирать пряди, стараясь случайно не задеть обработанный участок кожи, нарушив тем самым всю создавшуюся обстановку. — Выпущусь и поступлю в этот же университет, а там и договориться можно, чтобы к тебе подселили, — самозабвенно и мечтательно рассуждает Чэн, но его слова не пусты. Он обязательно сделает так, как сказал. Сомневаться Цин перестал в этом ещё год назад, когда дела и обязанности выполнять стало невыносимо, а новый груз все продолжал и продолжал сваливаться ему на плечи. Тогда Чэн пообещал, что всё наладится.       И не соврал. Всё действительно наладилось. По-крайней мере, теперь в трудную минуту его плечи будут укрыты пледом, а на кухне один ухмыляющийся лис приготовит чай. Иногда хочется, чтобы такие моменты длились вечно. — Ммм, какие планы то... — глядя в потолок, тянет Цин, и на некоторое время их компаньоном становится молчание. У них всегда так. Тишина лишь дополняет, позволяет насладиться присутствием, и какое-то время негласного понимания достаточно для обоих. Жаль, что неуловимая атмосфера задерживается всего на пару минут. — Вставать собираешься? Обработка не закончена ещё. — М? Не-а, ещё так полежим, — не вопрос, а утверждение. Но тут даже спорить нет желания. Так что бинты временно могут подождать. В целом, подождать может и весь мир, пусть окажет такую услугу.