Вознесение

      Сердце колотилось слишком быстро, и остававшееся желанным и недосягаемым вино теперь совершенно не лезло в горло. Странное ощущение появилось в душе Воздвиженской после того рокового вечера.       Отдушину она находила в работе и в разговорах по душам с Таней. Виктория была скрытной личностью, не говорила лишнего и не рассказывала слишком много о себе. Она, конечно же, не рассказала, что случилось у неё с Юлей, но этот вечер повторялся в её кошмарах.        С того момента прошла неделя, и за все эти дни Юля ни разу не пришла на их занятия. Виктория не пыталась как-то уговаривать её, но и Новый год приближался с каждым днём, а им нужно было ставить спектакль. Только главная героиня решила, что ей нахрен не сдалась эта роль и эта жизнь.        Воздвиженская не знала, что Юля хотела вообще отчислиться и уехать учиться в другой город, только лишь бы не пересекаться с ней. А если бы и знала, то вряд ли бы умоляла остаться. Но этого Воздвиженская себе не простила никогда.        Вечером Виктория решилась прийти к Тане в гости и вылить душу, но сейчас она просто сидит за столом, склонив голову, погружённая в свои мысли. Её взгляд метался по комнате, останавливаясь на случайных предметах: — полупустой бутылке вина, которая стояла на столе, скатерти с рисунком ромашек, но на саму Таню она так и не удосужилась посмотреть.        — Что-то случилось? — Таня поставила бокал вина на стол, устремляя взгляд на Викторию. Она понимала, что если начнёт говорить о Юле и своих чувствах к ней, то не сможет остановиться. Эта история была слишком сложной и запутанной, чтобы делиться ею просто так. Но она также знала, что Татьяна не оставит её в покое до тех пор, пока не узнает правду.       — В смысле?        — Ты никакая. Безжизненная. — В комнате повисло напряжение, которое можно было бы разрезать ножом. Таня продолжала смотреть на Викторию с ожиданием, а та пыталась собрать свои мысли в единую картину.        — Просто устала. Слишком много работы. Больше ругаю и учу детей к новогоднему спектаклю.       Таня приняла этот ответ, но почему-то в глубине души знала, о чём думала Воздвиженская.       — Знаешь, — Начала говорить Таня, помедлив, прежде чем продолжить, будто думала, говорить об этом или лучше промолчать. — Романова хочет отчислиться.        Виктория резко замерла, всё ещё держа ножку бокала двумя пальцами, словно время остановилось в тот момент, когда Таня произнесла эти слова. Её сердце забилось быстрее, а в голове закружились мысли. Она не могла поверить в то, что только что услышала. Юля собиралась отчислиться? Какого чёрта она вытворяет?        Виктория почувствовала, как холодный пот выступает на лбу. Она инстинктивно сжала бокал, и стекло холодило её пальцы, но это ощущение не могло развеять нарастающее беспокойство. Внутри неё разразилась буря эмоций: тревога, сожаление и даже эгоизм. Эгоизм, который шептал ей, что она не может позволить Юле уйти, и то, что она не может указывать Юле, как жить. Она не могла смириться с мыслью о том, что потеряет её, даже если сама не знала, что именно чувствует к ней.       — Почему? — вырвалось у Виктории. Этот вопрос звучал почти как мольба.       Таня смотрела на неё с сочувствием, её глаза были полны понимания и поддержки. Она знала, как много значит для Виктории эта девушка. Но эта девушка никак не могла подходить для Вики. Романова была хаосом и яркой молнией в спокойном небе. А этим небом была Воздвиженская.       — Она говорит, что не может больше учиться здесь… — продолжила Таня, стараясь подобрать слова, чтобы не ранить Викторию ещё больше. — Говорит, что всё слишком давит. Но я прекрасно знаю Юлю, она бы вытерпела это давление университета. У неё что-то случилось. Снова. — почему-то это ”снова” что-то значило. — Надеюсь, после этого она не сорвется.        — В смысле ”не сорвется снова”? Как именно она не должна сорваться? — Татьяна замолчала, будто не желала об этом рассказывать. Виктория пока мало знала Юлю, чтобы понять всю эту сложность Романовой.        — Ну… она уходила в запой, как бы это грубо ни звучало.        — Я должна поговорить с ней, — наконец произнесла Виктория, её голос звучал решительно, хотя внутри неё всё ещё бушевала буря сомнений. Она почувствовала прилив эгоизма — желание обладать Юлей целиком и полностью. Это было не просто желание любви.        Это было животным желанием иметь контроль над Юлей

***

      Послевкусие от их ссоры осталось горечью на языке. Всю неделю, конечно, Юлия пропустила, потому что не могла принять тот факт, что она такая никчёмная.        Как же так получилось? Большую часть жизни Юля занималась тем, что создавала и поддерживала вокруг себя связи с другими людьми. В детстве у неё было много друзей на детской площадке, а в начальной школе — ещё больше. Это дарило ощущение уверенности и нужности, иллюзию, что она не одинока. Её мало заботило качество этих связей, главное — количество. Главное — быть в центре, только для того, чтобы всегда чувствовать себя в эпицентре событий. Люди смотрели на неё и видели её, говорили с ней и слышали её, что Романова — не пустое место, а дружелюбное существо для них.        Мало кто из тех, кто был знаком с ней, мог представить, какая бездна страха и тревоги таилась в её душе. И если бы все они только узнали, какой жалкой она является на самом деле, сразу бы отвернулись от неё. Поэтому души своей она не открывала никому.       Всю неделю Юля лежала в постели, практически не слезая с неё. Она не прекращала выворачивать свою душу в блокнот, слишком надрывисто что-то старательно вырисовывая и выписывая чёрной гелиевой ручкой. Этот блокнот знал слишком много о Юле. Вряд ли кто-то знал Юлю столько же, сколько он. Он терпел столько слёз, столько боли и обиды, сколько она не сумела влить в другого человека.       Сколько бы Юля ни пыталась думать о Воздвиженской, ( стерва, хладнокровная сука, блять, полюби меня открыто) все мысли всё равно в итоге приводили к ней. Хотя в выходные Юля вообще о ней не думала, потому что всё внутри выжжено ею.       Вскрой мои рёбра, посмотри, моя любовь к тебе сильнее моих слабостей и вредных привычек.        Стало намного хуже в воскресенье.        Она просто сдалась, не стала больше бороться с собой и пошла в клуб. Внутри Юли всё горит.       Дьявол захватил её тело и разум, заставил делать деяния, которые жестоко караются. В Юле этим вечером осталось лишь затуманенное сознание, окутанное болью и детской обидой, что Юлю любят (наверно?), но не могут афишировать это.        Этот путь, что Романова держит, ещё будет продолжаться пару часов, потому что после пяти рюмок водки и, возможно, ещё двух — рома, заставили её думать, что ей захотелось увидеть весь ночной Питер в пьяном состоянии, ведь это классно и познавательно, особенно в таком подвешенном состоянии, в котором её могут с лёгкостью похитить и, в лучшем случае, изнасиловать, а в худшем — убить и продать на органы.       Ей в этот раз повезёт, но это не значит, что повезёт в следующий. Она держит тонкую сигарету Chapman с ароматом шоколада меж пальцев, пытаясь выглядеть, насколько ей позволяет сознание и алкоголь в её крови, элегантно и непринужденно, но каждый раз пепел падает на практически новые кеды Конверс.        Юля никогда никому не скажет, если ей опять будет плохо. Она просто закроется в своей маленькой, давящей все мысли, квартирке. В ней будет грязно, и в комнате, и в Юле. Она перестанет читать стихи и будет поздно ложиться спать, мало есть и проявлять агрессию на весь мир.        Сначала одна мысль, потом две, а потом бесконечное удушение, и вот, ногти вновь впиваются в ладони со всей силы, чтобы хоть что-то почувствовать, кроме постоянного одиночества и стресса.        — Иди сюда. — Юля резко слышит чей-то голос, до боли в висках знакомый. Она боится, что это конец её существования, потому что нельзя в таком состоянии в таком месте слышать Её голос. — Что же с тобой так тяжело?        Юля начинает горько и надрывно плакать, впиваясь теперь не в свои ладони, а в чужое пальто. От неё пахнет сыростью и ароматом её духов. Дождь начинает литься вместе с Юлиными слезами.        — Простите меня…        — Слезами не поможешь, Юль. — когда они перешли на ”ты"? Или Юля совсем докатилась и теперь у неё галлюцинация? Но тепло настоящее, и голос, вроде, тоже, тогда что это?        — Вы… Вы настоящая?        Воздвиженская горько усмехается, прикрывает глаза и готова всадить Юле пулю, только чтобы она замолчала и не несла бред, из-за которого ей под утро будет стыдно. Почему она вновь спасает это несчастное дитя?       Их сама судьба сводит? Даёт Виктории такое призвание и задание, в котором нужно спасти Юлю от её же ошибок?  Она надеялась, что ей уготован судьбой парень, который будет полной противоположностью Романовой.  Почему кто-то свыше думает, что она справится перевоспитывать Юлю? Она что, не заслуживает счастья?        — Почему Вас всю неделю не было на парах и на моих занятиях? — иллюзия. Вот, на что всё это похоже. Иллюзия, что Виктория беспокоится, а на самом деле её просто заставили, деньгами её заполонили, чтобы Юлю притащить обратно в университет, потому что она одна единственная приносит рейтинг.        Юле резко становится тошно от объятий Воздвиженской, поэтому отступает и дико, по-животному смотрит на женщину.        — Знаешь, — вновь на ”ты”, а Юля никак не может понять, с чего такие перемены. — Я всё крутила в голове твои слова, что я бессердечная, а уж сука тем более. — Романова приходит в себя, и вся тошность к Виктории испарилась. Почему Юля так легко успокаивается рядом с ней? — Нет, это правда, ничего не могу сказать в своё оправдание. Я разучилась быть другой. За свои года я очерствела, потому что мне никто не нравился, я ни в кого не влюблялась, а любви хотелось. Всё вокруг давит. Родители беспокоятся, что у меня нет своей семьи и нет мужа, а я просто не знаю, где искать этого мужа, потому что все одни смазливые маменькины сыночки. — Юля замечает, как иссиня-чёрные волосы Виктории прилипают к её лицу, придавая ей обожествлённый вид. У неё у самой волосы неприятно липнут к лбу, но она слишком увлечена красотой Воздвиженской. — А от твоего взгляда у меня мурашки бегут, а, возможно, это просто от холода. Но с тобой я другая. Я неестественно веду себя, хоть и пытаюсь снаружи держаться холодной.       — Вы не любите меня. — и эти слова бьют по обоим сердцам с разной степени боли. — Если бы любили, вели бы себя по-другому.        — А как, по-твоему, я должна себя вести? Как десятилетняя девочка, которая впервые влюбилась? Должна прибежать к тебе и говорить, как я люблю тебя? — Виктория не маленькая, чтобы вестись на эти манипуляции. Гордость не позволяет любить.        — Вы не интересуетесь мной.        — Так это задевает тебя? Что я не интересуюсь тобой? — добрая сторона Воздвиженской пыталась остановить злую, но в этот раз она не может всё это терпеть. Пусть она всё испортит и станет всё неисправимо, но так жить дальше она не могла. Пусть гордость сейчас затмит чувство любви, которое теперь Вика вообще не понимает. Может, она не любит Юлю? Может, это просто интерес к её персоне? Потому что, да, она интересна со своими демонами в голове, но сама Юля, как обычный человек… Воздвиженская просто не видит её. — Ну так всё просто. — Виктория театрально выдерживает паузу, будто всё ещё размышляет, говорить ей это или остановиться, пока не поздно. Поймав чужой взгляд и с ядовитой улыбкой на губах, отчётливо произносит. — Как оказалось, ты такая дрянь, что такого гнилого человека, как ты, меня не интересуют.       Повисла тишина, нарушаемая лишь тихими шлепками дождя об асфальт. Юля замерла, ошеломлённая, полностью промокшая. Она была так уверена в собственной неуязвимости и защите, что не заметила, как пропустила удар. Подумать только — в самую цель. Виктория была прирождённым снайпером, раз так чётко попала.        Почему она делает ей больно? Почему так сложно?        ”Гнилого человека… меня не интересуют. Не интересна. Дрянь.” — на разные лады отдавалось в голове, кружило вокруг и остро кололо.       Романова была готова потерять сознание от переизбытка эмоций и всех событий, что с ней произошло: и алкогольное опьянение, и разбитое сердце, и проблемы с самой собой.        ”Но даже если я говорю, что ты дрянь, я всё равно люблю тебя и такой.” — думает про себя Воздвиженская и понимает, что в этой битве проиграла она одна.       Виктория видит весь спектр эмоций на лице, а самое главное — в глазах, которые не могут сейчас ничего скрыть. Что она наделала?        ”Так будет лучше”, — хочет успокоить себя Виктория, потому что Юлю вряд ли после такого оставят в покое и вообще оставят в этом университете. Тогда как же сложится её будущее после такого скандала и слухов?  Может, Юля не испытывает к ней любовь, а лишь симпатию, которая в скором времени пройдёт. Возможно, у неё тоже симпатия, а не любовь, но сейчас, промокшая до ниточки под дождём, она ни в чём не уверена.        Уверена лишь в том, что эту девочку, этот гром, который в скором временем превратится в молнию, что уничтожит Воздвиженскую, хочется оберегать от собственных обидных слов и согреть.        Что, если бы Виктория не встретила Юлю на улице? Она бы всё равно сказала эти слова рано или поздно. Почему их подсознательно тянуло друг к другу, будто они понимали, где находятся, чтобы найти друг друга?        — Ладно, — дрожащий голос выдавал Юлю с потрохами, обнажая все эмоции на наслаждение Виктории. Пускай она радуется, что сумела довести её до трясучки. — Тогда я не буду к Вам больше лезть. Могли бы сказать сразу, чтобы не питаться надеждами дальше. Зачем нужно было молчать так долго? Почти два, блядских, месяца. — Юля уже не ищет и не подбирает слова, чтобы не сказать какой-нибудь мат при ней. Вдруг пожалуется? Откуда Романова теперь могла знать, можно ли ей доверять?        Юля кутается в свою промокшую чёрную кожанку, будто она способна согреть промёрзшее тело. Виктория её не останавливает, хоть и подсознательно тянет руку, чтобы удержать Юлю.        — Я постараюсь быть сильней своей любви к Вам, если это будет возможно. После тех слов Виктория поняла, что в очередной раз ошиблась.

***

      В понедельник утро было тихим и прохладным. Эта тревожащая тишина, будто бы предостерегала бурю. Юля проснулась рано, когда первые лучи солнца пробивались сквозь занавески, которые практически никогда не закрывались. Она долго лежала в постели, прислушиваясь к звукам улицы — доносились голоса прохожих, шум машин и даже лай собаки из соседнего двора. А самое главное — прохлада.        Но в её сердце царила тишина, которая словно сковывала её. Постепенно она собрала силы и поднялась. В ванной комнате холодная вода освежила её лицо, а привычные утренние ритуалы — умывание, нанесение скраба для губ, чтобы скрыть всю сухость, потому что Юля обкусала все губы в кровь, и на тех местах появились грубые сухие корки, и укладка волос — стали для неё своего рода медитацией. Простояв минут пятнадцать у зеркала, чтобы подвести глаза чёрным карандашом, нанести тушь и губную помаду, Юля встречала свой опустошенный взгляд в отражении.        Юля направилась к университету, её шаги были неуверенными, но с каждым шагом она чувствовала, как тяжесть на душе немного ослабевает. Как бы это странно ни звучало, ей нужно двигаться дальше, хоть желания нет и сил на это тоже. Вокруг неё мир продолжал жить своей жизнью: студенты спешили на занятия, кто-то смеялся, кто-то обсуждал последние новости. И только она одна не могла думать ни о чём, кроме бесчувственной суки Воздвиженской.        Романова смогла развеяться в университете в компании с Машей и Игорем, с которыми она встретилась в столовой на обеденном перерыве. Разговоры текли легко. Маша делилась новыми сплетнями в её группе, а Игорь рассказывал, как у них там обстоят дела в другом корпусе.        Несмотря на то что внутри неё всё ещё оставалась боль от разбитого сердца, она начала осознавать, что вокруг есть люди, которые готовы поддержать её. Может быть, это и есть то самое место в мире, которое она искала — среди друзей, которые принимают её такой, какая она есть.       С каждым мгновением общения с Машей и Игорем Юля чувствовала, как её сердце начинает открываться новым эмоциям. Может, она готова идти вперёд вместе с ними, пусть и боль разбитого сердца не вылечится со временем. Возможно, она не сможет забыть свою утрату сразу, но может быть, с течением времени и с поддержкой друзей ей удастся сделать шаг вперёд. 

***

      Романова пришла на общее занятие в ”Театр”, от чего все студенты удивились, что такая самовлюбленная стерва пришла заниматься с такими неудачниками.       — Гляньте, кто пришёл. — Игорь всё ещё ходил на эти занятия? Серьёзно? Но от него эти слова исходили не с недовольством, а с дружеской насмешкой.       — Я тоже удивлена видеть тебя здесь. — Юля старается не глядеть на первый ряд, где сидит Виктория и прожигает её взглядом, задаваясь вопросом: ”Что же Юля тут забыла?” — К какому спектаклю готовитесь?       — А Вам это интересно, Юлия? — Воздвиженская встаёт со своего места и Юля почувствовала дежавю, будто этот сценарий она играет каждый раз, приходя в актовый зал. — Это мой авторский спектакль. Решила рискнуть и поставить его вместо банальных новогодних сценок.       — Дадите почитать сценарий? Может, он мне понравится, и я захочу участвовать в нём? — жертва попалась на крючок. Но только к этой жертве Воздвиженская питает слишком много чувств, чтобы использовать её в своих планах.       — А может, Вы не подходите ни под какую роль. — она улыбается как хищник, хитро и лукаво. Но жертва, которую Виктория поймала, вовсе не то существо, которое выдаёт за себя. Романова намного опаснее Виктории, она думает и видит все последующие шаги и мысли, поэтому знает всё наперёд.       — Ну раз не подхожу, буду с нетерпением ждать спектакль. — Юля подмигивает Игорю, и вибрация в кармане прерывает весь этот разгорячённый разговор, который больше похож на абсурдную битву между двумя хищниками. Но Романова с лёгкостью может убить Викторию, всего лишь выждать момент, чтобы нанести смертельный удар, только Юля не хочет убивать. Она хочет обладать Воздвиженской. Как и Воздвиженская — Юлей.       Виктории не удавалось расслышать, о чём она говорила. Она наблюдала, как Юля прижимала телефон к уху и что-то оживлённо отвечала своему собеседнику. Сомневаться в том, что это Маша или Катя, не приходилось. На кого бы ещё Юля отреагировала с таким волнением?       Юля была другой со своими друзьями, открытой и немного нежной. Она могла материться с ними, а с Викторией она сдерживалась, хоть и когда совсем злая, то не может промолчать.        На душе скребло противное чувство. Вроде бы ничего нового —  ведёт себя так же, как и всегда: стоит её друзьям появиться, как для неё всё остальное тут же теряет значение. Впрочем, можно было и привыкнуть, потому что тут нет ничего такого, но Виктория всё равно не могла избавиться от иррациональной обиды и чувства разочарования всякий раз, когда это случалось.       Если бы не гордость Воздвиженской и страх перед обществом, то она бы побежала за Юлей, сказала бы, как ей жаль за вчерашние слова, и что эти слова ничего не значат. Но любит ли она Юлю… это, блять, очевидно.       — Виктория Александровна? Нам продолжать репетировать? — Игорь пытается разбавить обстановку, потому что, кажется, он начал догадываться, что между ними двумя происходит и почему из-за их перепалок становится невыносимо жарко, будто в котелке.       — Да. — голос как подобен стали, не дрожит и не сипит, будто Виктория и правда бесчувственная статуя, которой плевать на Юлю и их чувства.       Она сходит по ней с ума. И это необратимо.