Послевоенное

Пилюли скользили в горло, гладкими бортиками стукаясь о гортань. Вода спускалась вниз, к желудку. Оболочка препарата рушится - сверхдозировка психотропа начинает усваиваться, пуская свои корни в кровь, расплетаясь по слизистым чернушными узорами. Вокруг одни обои. Цветы мешаются с невнятными завитками орнаментов и линий. В комнате нет почти ничего - на линолеуме отпечатаны следы былой здесь мебели. Материал светлее по контуру шкафа, кровати, дивана... Светлые прямоугольники теперь облепляет пыль. Он сидит в углу комнаты, обняв колени. Двери между коридором и комнатой не было никогда - аккуратная арка дверного проëма всегда устраивала. Но не теперь. Он осторожно выглядывал из-за стены. Костлявая рука придерживала дверь за торец. Русский не заметил, когда именно он появился здесь вновь. Безусловно он был в квартире один - украинец уже два года проживает в Киеве. Но всë это время для больного сознания русского он всё ещё тут. Обычно галлюцинации безобидные: ночью зашуршит покрывало от того, что он прилëг на кушетку рядом, краем глаза заметишь, как ковыляет из кухни в ванную по утру, раздастся голос - зовёт из какого-то уголка квартиры. И он их любил. Он любил это ощущение чужого присутствия. Его водили к психотерапевту, вот только он отказывался лечиться. Со скандалами посещая врача, он брал рецепты, он покупал препараты... и складывал их в ящик на кухне. Таблетки лишали его этих нежных галлюцинаций. Теперь же он пил. Не глядя сыпал охапку в ладонь и запивал водой. Горло истерично содрогалось при каждом глотке, кадык вскакивал и опускался из раза в раз. Тело было холодным - спину покрыли мурашки, а отросшие волосы вздымались дыбом. Фигура в проëме не имела глазных яблок. Кожа висела как на костях, словно и без мышц. Синела кожа под глазницами, пестрила болезненными капиллярами - он выглядит обескровлено, сухо; завис без движения, мертвенно-бледный на фоне темнеющего пространства коридора. Раздался влажный хруст - шея вытянулась, голова свесилась на бок, роняя на лицо пряди волос, скрывая этот ночной кошмар хоть на какой-то процент. Его сумасшествие никогда не принимало таких оборотов. Это были галлюцинации, вполне реальные, пугающие своей правдоподобностью, но в них не было ничего опасного или ужасающего - он просто видел то, чего не было. Не было уже пару лет. Нейролептик не действовал моментально. К горлу подкатывала тошнота, руки и ноги холодели, учащëнно билось о рëбра сердце, зрение ухудшалось за счёт расширения зрачков, но он всё ещё был здесь. Хруст раздался вновь. И вновь. Ни для кого не секрет, что в шейном отделе позвоночника млекопитающих, в том числе и человека разумного - 7 позвонков. Но он упирался головой в потолок. Шея приобрела зигзагообразную форму - кожа тянулась и рвалась, подобно бумаге - без мяса, без крови, с тела вытекала одна лимфа, глухо шлëпаясь жирными каплями об пол. Русскому стало казаться, что холод исходит от него, от этого создания, как в классических фильмах ужаса, однако дело лишь в терморегуляции тела под воздействием двухнедельной дозы антидепрессанта. Последней каплей бреда стало то, что он наклонился вперёд. Шея распрямилась, подобно пружине, голова нависла сверху, рыже-русые пряди волос защекотали лоб. Оно имело приятный аромат. Так пах любимый одеколон украинца году в 2012. Русский протяжно и надсадно заорал - голос в мгновение перешёл от крика к визгливому сопению. Оно дышало. Воздух, продуваемый лëгкими, заставлял качаться пряди на макушке. Ноги забились, он отталкивался стопами от пола, вжимаясь спиной в стену, желая пробить её, вывалиться с высоты шестого этажа - лишь бы больше не лицезреть этого. Раздался очередной хруст - порвалась кожа на лице, челюсть открылась так, что в рот спокойно влезла бы человеческая голова. Перед глазами предстал ряд нижних зубов, серо-бурый язык и темнота глотки. Темнота... - - - - Я приготовил поесть, будешь? Он осторожно выглядывал из-за стены. Отросшие волосы опадали на лицо, скрывая его половину в своей тени. На плечах топорщилась футболка - мышцы пока ещë оставались сухими, но он уверенно набирал вес, приводя тело в более здоровое состояние. Реабилитация от опыта солдатской жизни была мучительно медленной, но подвижки угадывались вполне ясно. На контакт идти им было тяжело. 2 года от их знакомства, что они прожили отдельно - ничто, но это были слишком насыщенные на события года. Неясно, кто чем живёт теперь - непонятно, как не причинить боль неосторожным словом или грубым движением. - Буду, - русский стушевался после произнесëнного. Вылетело автоматом, слишком буднично для нынешнего их положения. Он чувствовал необходимость в особом отношении к нему теперь, в чутком контроле своей речи, - извини... Да, конечно, что ты- - Не извиняйся, - устремив взгляд на украинца стало очевидно, что такая небольшая "оплошность" со стороны триколора пришлась ему по душе. На лице сияла сдержанная улыбка, - борщ, что ж ещё. Он неспешно подошёл сзади и уложил ладони на плечи русского. Тело едва дрогнуло, но то, насколько прикосновение было нежным, позволило быстро совладать с тревогой. Пальцы сжали мышцы, едва потянули их вперёд и назад, скользя подушечками по ткани футболки. - Чего сгорбатился, спина заболит же, - негромко произнёс Украина и заглянул в экран монитора, - снова письма? - Снова письма... - бежать от политики уже было поздно. И бессмысленно. Потому она стала огромной долей в жизни русского. Возможно от желания наверстать упущенное, он правда порой перегибал палку со своей работой в этой сфере. В какой-то момент пришлось просить его экономнее обходиться с благотворительностью и отговаривать от очередного тяжёлого способа заработка - он уже был слишком измождëн этим круговоротом чужих мучений, в котором не придавал значения своим собственным. Политика политикой, но мëртвым добрых дел уже не сделаешь. - Дописывай и жду, ужин стынет, - украинец нерешительно завис над русским, держа руки на его плечах, а после наклонился вперёд, мягко прижался губами к его щеке и спешно покинул комнату. Первый поцелуй за два года ощущался почти также, как их первый поцелуй за всю жизнь.