Послевоенное

Он не давил сейчас так сильно, как хотелось бы. Вообще, его часто накрывало чувство вины за произошедшее, он мог часами жалобно выпрашивать прощения, отвлекаясь от своих дел только за тем, чтобы услышать размеренное: "Ты один не мог ничего сделать, я не злюсь на тебя, успокойся". А мог, напротив, молчаливо переделать всю работу по дому даже тогда, когда оно того не требует, перемыть начисто всю квартиру, даже если уборка была вчера, прийти ужасно уставшим и предложить массаж. Или минет. Что угодно, но по выражению лица всегда было видно, когда им движет желание, а когда жалость. Иногда отношение как к фарфору было приятно - Украине искреннее импонировало то, с какой дрожью чужие ладони убирали волосы за его уши, гладили щëки... Он уважал его границы, всё по разрешению и согласию, всё обсуждалось, ничто не утаивалось. Не осталось в нём этого мерзкого животного и примитивного, привитого патриархальными нормами много лет назад - в девяностых. Многому в отношениях помогла длительная терапия, но чувство вины взыграло роль немаловажную. И сейчас это раздражало. Тела слипались при толчках, сливались и расходились на две структуры из раза в раз. В комнате душно, покрывало под ними впитывает влагу пота и слюны. Украинец дышит шумно, но почти не стонет - гордость сдавливает горло. А еще ему так мало! Просит глухо: "Скорее, сожми сильнее", но руки русского как застыли в положении мягкого обхвата - дрожь пальцев чувствует, но результата нет. Он аккуратно держит бëдра, тянет на себя, двигается быстро, но мягко - упрямо давит в себе всю чувственность. Порой есть в этом польза, особенно когда ты по натуре агрессивный, но секс - есть приятная эмоциональная разрядка. Рассадник окситоцина. - Сожми бëдра, - в голосе чувствуется неудовлетворённое напряжение. - Вот так? - тихо лепечет русский на ухо, но результата нет - лишь волнуется больше, скользит внутрь медленнее, неуверенно. - Нет, сильнее, со всей силы, - украинец избегает оборота "как раньше" - он им двоим не нравится. Как раньше уже никогда не будет как минимум потому, что на ладонях России теперь есть шрамы, отчётливо ощущаемые кожей. Украинец устало дëргается назад, давится стоном и прижимает русского к себе теснее, сжимая кожу у него на боку. - Вот так... Больно? - Нет... - Вот так и сожми, - лениво оборачивает голову назад, глядит туманно, но тепло - просто переполнен удовольствием, во взгляде нет пустот. Щëки покрыты румянцем, ко лбу липнут влажные рыже-русые волосы. Носы соприкасаются и мягко трутся. Есть что-то в этой чрезмерной нежности, особенно когда после неё русский правда сжимает руки крепче, стискивает пальцами, чуть жëстче прижимает к себе и тянется за поцелуем. И получает его, конечно, ведь просьба была исполнена.