Я — династия

Вообще, я считаю, что длина человеческой жизни измеряется не в годах. Не в часах, не в минутах и даже не в днях рождения. Она измеряется в историях. В событиях, свидетелем которых человек стал, и о которых он может рассказать. Хотя бы самому себе. Чем больше таких историй, тем длиннее жизнь. А дни, похожие друг на друга, вполне можно пропустить и посчитать за один. Подождите, не спешите спорить. Все ваши возражения я обязательно выслушаю и запишу. Но сначала представьте: вот ваша прожитая жизнь. Вспомните последний месяц, год, пять лет. Вспомнили? А что вы вспомнили? Вряд ли ежедневную чистку зубов или утреннюю зарядку. Вся монотонная рутина слиплась в один абстрактный день, и не понять даже, который это из дней. А вот разговор с другом или поход в театр проявится в памяти гораздо более конкретно. Об этом уже есть, что рассказать, ведь это — событие. Именно их вы вспоминаете, когда вспоминаете свою жизнь. События, большие и маленькие, собираются в жизни, как цветные камешки в стеклянной банке. Те, что побольше, становятся точками отсчета. Этакими сигнальными огнями, вехами на пути. Именно на них мы ориентируемся, чтобы привести хаос событий в своей памяти к некоторой последовательности, а не на числа в календаре. Вот этот разговор с другом был до свадьбы, а покупка нового кресла — после. Примерно так. Я живу для того, чтобы записывать истории. Очень пафосно звучит, правда? На самом деле, все гораздо более тривиально. Я живу. И основная моя задача — записывать истории. А поменять род деятельности нельзя. Вот и все. Вообще я специализируюсь на войнах, как и все мы, а не на житейских историях о свадьбах и креслах. Но о приоритетах рабочих и личных позже. Первую историю, которую я помню, мне рассказала мама. Саму маму я уже почти не помню. Ни ее лицо, ни цвет волос, ни звук голоса. Даже имени ее уже не помню. Помню только, что это была мама, и она рассказала мне историю. Фальшивую историю. Такие еще называют сказками. В моей профессии они не особенно ценятся и даже считаются вредными. О том, что я сам об этом думаю, я потом как-нибудь расскажу. А пока вернемся к истории моей мамы. Она рассказывала, что вокруг нас живет маленький волшебный народец. Они не добрые и не злые, но очень опасные. Потому что их шутки и забавы могут стоить человеку жизни, даже если малый народец не хотел причинить зла. Чтобы не угодить в неприятности, нельзя ходить ночью на луг, нельзя следовать за блуждающими огоньками и самое главное — нельзя называть свое имя незнакомцам, ведь они могут только притворяться людьми. Разумеется, я делал все наоборот. Нет, не потому, что верил в сказки. Просто… иногда очень хочется хотя бы сделать вид, что сказка может оказаться правдой. Представить, что лес сверкает волшебными огоньками, а на лугу по ночам танцуют феи… Он не был похож на фею. Ни прозрачных крыльев, ни цветов в волосах. Но и на человека он похож не был. Люди были большими. Огромными рыжими великанами, которым я в свои пять с половиной лет не доставал даже до пояса. А этому я доставал до груди. Он был тощим и очень старым, но при этом быстрым и сильным, как молодой мужчина. У него были железные когти на руках, узкие лисьи глаза, а вокруг них большие темные круги. Я слышал от старших, что глаза могут почернеть от слез. Но никогда не видел, чтобы они и правда чернели. Разве что красными становились или синеватыми. Должно быть, этот старик очень много плакал, вот что я подумал тогда. А потом он отнял мое имя и забрал меня в свой мир, совсем не похожий на тот, в котором я жил до сих пор. Правда это была вовсе не страна фей, а Книгочей вовсе не принадлежал к волшебному народцу. Просто он был азиатом небольшого роста и держал себя в хорошей форме. А что до кругов вокруг глаз… что ж, боюсь, к его возрасту у нас у всех будут такие же… Да, кстати, за то, что он похитил меня из дома, я не обижаюсь. Тогда я не особенно понимал, что происходит. А потом узнал, что моя родная деревня сгорела в ходе боевых действий. Наверное, я должен выть и стенать о том, что они все погибли, о том, что надо было спасти мою мать комплектом ко мне, о том, что все это несправедливо… но, если честно, я ничего такого не чувствую. И не потому что я мудила, которому нравятся человеческие страдания, вовсе нет. Просто… мне было пять с небольшим. Может, я и плакал по маме, но я этого не помню. Я вообще почти ничего о ней не помню. Вроде, она ходила в длинной широкой юбке. Это все. А что до войны… она была первой из сорока девяти войн, которые мы с Книгочеем наблюдали и записывали. И тогда я еще не развил навык фотографической памяти да и писать не умел. Это была просто еще одна война. Смазанная и расплывчатая. Когда горящих деревень много, все они будто бы слипаются в одну. Как день, наполненный рутиной. Жутковато, правда? На самом деле, все не так страшно. Ну, наверное, не так страшно. По крайней мере, я предпочитаю так думать. Обычно мы не участвуем в войнах, а только наблюдаем и записываем. И их так много вовсе не потому, что нам очень не везёт, нет. Мы ищем войны. Путешествуем по всему миру в поисках войн, чтобы подробно описать их историю честно и беспристрастно. Ведь зачастую историю пишут победители, и их записи не всегда правдивы. А мы тот самый честный взгляд со стороны. Исследователи войны, можно сказать. Вообще вся наша организация покрыта жутковатой и притягательной завесой тайны: тут Книгочей постарался на славу и всеми силами поддерживает репутацию. Никто не знает, сколько нас, где мы базируемся, какими ресурсами располагаем, но думают, что мы классные. Ну… по большей части. Одни уверены, что нас тысячи, и наши агенты рассредоточены по всему свету. Другие верят, что нас всего двое: Книгочей и его ученик, кем бы он ни были. Ошибаются и те и другие. На самом деле нас около двадцати. Только никому не говорите, что я написал об этом, иначе старик меня прибьет. Очень супер пупер мега секретная информация, или что-то в этом роде. Я и сам не знаком со всеми членами организации книгочеев. У нас даже есть хитроумная схема, чтобы путать следы. Становясь книгочеями, мы не просто лишаемся имен. Мы еще и берем новое имя всякий раз, как начинаем новую историю. Сейчас мое имя Лави. И это сорок девятое мое имя. Не считая самого первого, которого больше нет. При этом мы не скрываем того, что меняем имена. В итоге определить истинную численность книгочеев практически невозможно. Сначала мне было сложно привыкать к новым именам, да и вообще ко всему этому. Путешествия, бесконечные войны, строгий нейтралитет, не позволяющий ни к кому подойти слишком близко, секретность, постоянная смена имен… кукухой поехать можно. И я непременно поехал бы, если бы не встретил книгочея Хризантему. Не удивляйтесь имени. Между собой мы называем друг друга в честь историй, которые запомнили первыми, чтобы не запутаться в бесконечных псевдонимах. Моя история связана с волшебным народцем, поэтому меня называют Спанки. А у Хризантемы первой была история про женщину, родившуюся из цветка. Мы с Хризантемой встретились вскоре после того, как меня подстрелили… долгая история, как-нибудь потом расскажу. Подробности уже записаны в книге под именем Богдан. Так вот, Хризантема. Она была немного старше меня и всегда улыбалась. Меня это тогда здорово удивило. Наша профессия мягко говоря не располагала к улыбкам. И тогда Хризантема объяснила мне. Объяснила, что если постоянно находить поводы для веселья, разрешать себе делать небольшие безобидные глупости и шалости, не бояться показаться глупым, если все это делать, то станет не так страшно. Не так грустно, гадко и обидно. Поводы для радости будет найти очень трудно, ведь война — не слишком радостное занятие. Но со временем радость войдет в привычку. У меня ушло года три на выработку этого бесценного навыка. Когда Хризантема бывала рядом, становилось проще. И вот я наконец научился мастерски валять дурака и развлекаться практически в любой ситуации. А еще Хризантема рассказала мне, что обязательно надо чем-то интересоваться. Мы не имеем права заводить друзей и интересоваться ими. Но чем-то интересоваться все равно надо, иначе наша служба станет невыносимой. Всегда искать что-то такое, о чем хотелось бы писать. Не смерть, предательство и ужас, а что-то интересное. Что-то прекрасное. Сама Хризантема собирала и записывала романтические истории в промежутках между записями о войнах. Часто она описывала эти истории не так, как видела их. Она выдумывала невероятные обстоятельства, давала событиям новые финалы. Это было ее маленькой радостью и заставляло идти вперед. Тогда, в семь с чем-то лет я очень впечатлился ее находчивостью и тоже придумал себе интерес. Я стал собирать и записывать для себя истории из жизней случайных людей. Но не трагедии, которыми изобиловали войны. Другие истории. Те самые события, из которых состоят жизни, те, о которых хочется помнить. Многие из них выглядели немного банальными. Но мы шли через разные страны, совсем непохожие друг на друга, и “банальности” случайных прохожих тоже оказались на удивление разнообразными. К тому же, люди не запоминают одинаковые дни. Они рассказывают только самое интересное. О том, как набивали татуировки и вышивали крестиком, о том, как учились ездить верхом, и что получили на рождество в детстве, как готовила пироги мама, и как лихо управлялся с рубанком отец, о том, как сложно выковать первую подкову или сколько слоев должно быть в правильном наряде… много всего, короче. Гораздо позже, спустя много-много историй, Хризантема дала мне почитать то, что пишет для себя она. Это было… страшно. И смешно. И стыдно. И немного мило. Про меня там тоже было, кстати. В конце истории персонаж, написанный с меня, забеременел. Честно, до сих пор не знаю, как к этому относиться. А Хризантема согнулась пополам от хохота в ответ на мой праведный гнев. — Видел бы ты свое лицо! — выдавила она сквозь смех, бессовестно тыкая в меня пальцем. Она была настоящим мастером веселья и глупостей. Мне до нее еще расти и расти. Разозлиться и потребовать уничтожения непристойного рассказа — значило признать свое поражение. Я такого допустить не мог, поэтому ответил ей достойно: разрисовал ее лицо несмываемой краской, пока она спала, и наплел ей таких мелких косичек, что за весь день не распутать. Проснувшись, Хризантема глупо таращилась на себя в зеркало не меньше трех минут. За это время лицо ее отразило весь спектр эмоций, которые я умел называть словами. А это не так уж мало, между прочим. В итоге она заявила, что из меня вышел отличный фейри. Кажется, она мной гордилась. Старик Книгочей сперва с подозрением отнесся к моему хобби. Он боялся, что вызнавая личные истории людей, я могу стать пристрастным. Привязаться, проникнуться сочувствием. А это для книгочеев совершенно недопустимо. Не успеешь оглянуться, как начнешь делить людей на правых и виноватых. Чудовищная халатность для тех, кто исследует войны. Но я проявлял прямо-таки чудеса равнодушия, всеми силами давая понять, что меня интересуют исключительно истории, а не сами люди. В людях же на тот момент я успел здорово разочароваться. Не удивительно, с учетом того, сколько войн я повидал к тому времени. Примечательный факт: все их развязывали люди. И все эти люди были примерно одинаковыми. Никаких волшебных злодеев и чудовищ, представляете? В общем, мне удалось убедить старика, что мое хобби совершенно безобидно. Он даже признал, что оно может оказаться полезным в отличие от пристрастия Хризантемы к вымышленным романтическим историям. Знание биографии отдельных людей помогает лучше понять их мотивацию и причинно-следственные связи. Как раз то, что нужно для исследовательской деятельности. Потом я узнал, что иногда книгочеи примыкают к одной из сторон, чтобы быть поближе к значимым событиям. Очень спорное решение с учетом того, что мы должны быть беспристрастны. С другой стороны… что такое одна-две боевые единицы в сравнении с некомпетентным историком, который позволяет себе оценивать события, руководствуясь собственным мнением? Пара солдат ничего не изменят. А переписать историю и исказить истину может и один человек. Особенно, если он обладает авторитетом. Так вот, к чему это я? Ах да, мы со стариком присоединились к Черному ордену экзорцистов, когда я носил имя Лави. Ну или наоборот. Я взял имя Лави, когда мы присоединились к Черному ордену. Это была грандиозная война…. Тогда мне казалось, что она и правда совсем не похожа на все прочие. Разумеется, я ошибался. Я тогда вообще очень много ошибался. Не удивительно, что старик постоянно одаривал меня тумаками. К тому времени мы уже несколько раз сталкивались с демонами. В отличие от фей и романтических историй про мужскую беременность, они были вполне реальными. Мне они казались чем-то вроде опасных животных. Живая боевая машина, которая чинит вред в силу своей природы. Я тогда еще не осознавал, что все это отголоски надвигающейся войны. Старик знал, разумеется. Но помалкивал до поры до времени. Он вообще неохотно делился информацией. Я должен был уметь смотреть и слушать сам, а не хватать все готовенькое. Впрочем, это сейчас я понимаю его педагогические методы. В то время старикан жутко бесил меня. Что может быть естественнее, чем осуждать методы своего наставника? Перед прибытием в орден я был весь в предвкушении. Подумать только! Никогда прежде я не был настолько близок к гуще событий! А тут я не только смогу рассмотреть все поближе, я увижу изнутри, как устроен орден экзорцистов! Смогу пролезть в каждую их щель, в каждую кладовку, в каждую запертую комнату! И конечно же я вызнаю все самые интересные истории о жизни самых загадочных существ после книгочеев! Разумеется, мне было не особенно интересно узнавать политические тайны. Куда важнее понять, кто для всей этой орды исключительно дофига убер особенных экзорцистов стирает носки. Какая была любимая игрушка в детстве у их командира, верует ли рядовой экзорцист в бога, можно ли им держать домашних животных… короче, у меня была целая куча вопросов! А еще я ужасно волновался. Я чувствовал себя шпионом, засланным в самое сердце штаба союзников. Книгочей даже разрешил мне в этот раз самому выбрать себе имя. Согласовав с ним, разумеется. Я пыхтел над этой задачей целых два дня! Мне очень хотелось выдумать какое-то классное имя, со значением, но только так, чтобы никто не догадался. Я вообще привык тщательно прятать все, что имеет для меня значение. Книгочеям запрещены привязанности. Если тебе что-то действительно нравится, лучше сделать так, чтоб об этом никто никогда не догадался. Желательно даже ты сам. Так вот. В то время мне ужасно нравилась скандинавская мифология. В позапрошлом имени я как раз побывал в тех краях и наслушался разных сказок от одной очень общительной старушки. Так что теперь я чувствовал себя коварным рыжим трикстером. Я вообще находил много общего между мной и этим персонажем. Тем забавнее было, что у меня не хватало одного глаза точь в точь как у его побратима. И при этом я орудовал молотом, совсем как сын одноглазого. Ну… может, не совсем так. Не важно! В общем, по стечению обстоятельств я оказался самым настоящим сборником отсылок к скандинавской мифологии. Так что мне показалось, что будет забавно взять себе соответствующее имя. Но просто назваться Локи я не мог. Слишком очевидно! Все сразу же все поймут. Отчего-то это пугало. Даже не потому, что во мне могли заподозрить хитреца трикстера. Скорее всего большинство экзорцистов знать не знают ничего о скандинавских мифах. Когда им сказки читать? Я просто боялся… как бы это сказать… боялся, что они поймут, что мне это нравится. Что мне нравится ассоциировать себя с Локи, что он нравится мне, как персонаж. Что мне вообще скандинавские мифы нравятся. Никто не должен был узнать об этом. Ни одна живая душа. Особенно Книгочей. Почему? Да я и сам не мог объяснить толком. Не отберет же он у меня мифы, в самом деле… В общем, я проявил максимум изобретательности и тщательно замаскировал свою отсылку, чтобы никто, кроме меня, ничего не понял. Я назвал себя Лави. Созвучно немного, но совсем не похоже. И отсылает скорее к имени матери Локи Лаувей. Вроде бы, старикан ни о чем не догадался. И имя одобрил. Первый шаг на пути трикстера прошел успешно. Когда мы прибыли в штаб ордена (то еще местечко, скажу я вам), на меня все таращились, как на диковинного зверя. Хотя сам я делал ровно тоже самое. Они все были такими… черно-белыми… Вообще я привык к тому, что военные выглядят довольно скучно. Практичность привыше всего! Обычно они носили что-то до жути функциональное, выполненное в землистых оттенках. Парадные формы были более колоритными. Тут уже встречался и красный, и синий, и желтый… Форма экзорцистов определенно не была функциональной. Все эти штормовки, хлястики, узорчатые пуговки и паты в самых неожиданных местах явно не несли особой практической ценности. Тем более, что у каждого экзорциста форма отличалась в деталях, будто бы швейная мастерская пыталась подстроиться под индивидуальные предпочтения каждого экзорциста. Ну или каждый из них шил себе форму сам… что маловероятно, конечно. В общем… таким даже королевская гвардия козырнуть не могла. Ни одна королевская гвардия, у которой была стандартизация формы… При этом вся одежда здесь была черной со скудными включениями белого. Кроме командира штаба. У него все было ровно наоборот. Острый дефицит цвета бросался в глаза. Я на их фоне выглядел самой настоящей клумбой. Дело в том, что я всегда любил сувениры. Старик пытался отучить меня от этой вредной привычки, но я просто не мог не вынести ничего из очередного путешествия. Так как постоянного штаба у книгочеев не было, барахло мне хранить было негде, и я очень быстро сообразил, что в качестве сувениров имеет смысл брать то, что можно носить на себе. В итоге я щеголял в красных сафьяновых сапогах почти по колено — сувенир из России, зеленовато-коричневых охотничьих бриджах, привезенных из Австрии, пестром мексиканском пончо поверх фантастически вычурной и совершенно не практичной итальянской рубашки из алого шелка с оборками по вороту; на правом плече моем пряталась пратьят, прихваченная из одного вата в Тайланде, кисти и запястья крепко стягивали кумпуры из желтоватого хлопка, шею охватывали с десяток ниток с разнообразными амулетами: косточки ягод, глиняные рожицы, деревянные зверьки… даже медвежий коготь где-то был; в ушах поблескивали серебряные полумесяцы. Их мне поставил один казак, когда я обмолвился, что был единственным сыном своей матери и остался последним мужчиной в роду. Он тогда сказал, что серьги мне непременно нужны. Это знак, чтобы меня берегли. Было мило и очень неловко. Но что-то я отошел от темы… Так вот, завершали мой наряд два шарфа: один из Дании, оранжевый с бахромой, а другой из Индии, с веселеньким мелким узорчиком. Выбрать из них один я никак не мог. Поэтому датский шарф повязал на шею, а индийский — на лоб, чтоб волосы в глаза не лезли. И все это венчала моя огненно-рыжая копна волос. В общем… на фоне монохромных экзорцистов я и правда выделялся слишком уж сильно… Но бравые бойцы с демонами доблестно держались, чтобы не тыкать в меня пальцами и сохранять нормы вежливости. Судя по тому, как натуженно кривились их лица, это требовало немалых усилий. Только старик Книгочей сохранял искреннее безразличие. Он-то ко мне уже давно привык — каждый день мое тряпье видел, как-никак. Впрочем, нашелся и еще один невпечатлительный. Когда обитатели штаба ордена собрались на меня поглазеть осознанно и целенаправленно, этот просто проходил мимо. Молодой экзорцист примерно одного со мной возраста, ниже меня пальца на три, тощий и жилистый, как хищный зверь. У него были такие же лисьи глаза, как у старика Книгочея: узкие, цепкие и холодные. Губы его были сжаты настолько плотно, будто он пытался запереть за ними свирепое исчадие ада, а об узкий острый подбородок, казалось, можно было порезаться, о чем я ему незамедлительно сообщил. Его форменный плащ был расстегнут, а грудь охватывали бинты. Длинные черные волосы были собраны в высокий хвост. На бедре висел меч, похожий на японскую катану без цубы. — Это что за клоун? — без малейшего намека на выражение осведомился экзорцист, развернувшись к Комуи Ли — руководителю подразделения. — А, это! Это Книгочей и его ученик Лави, — затараторил Комуи, почему-то неловко посмеиваясь. — Они примкнут к нашему подразделению для ведения исторических записей и будут участвовать в миссиях как экзорцисты… Форму для них уже шьют! — Что, правда? — воскликнул я, не скрывая восторга и удивления. В этот раз даже не придется тратиться на сувениры! — А это бесплатно? Комуи снова неловко засмеялся и поскреб пятерней в затылке. Создавалось впечатление, что он оправдывался перед экзорцистом. Я просто не смог не обратить внимания. Сразу вспомнилось, что все экзорцисты обладали чистой силой. У меня тоже такая была, в моем молоте. Это были элитные бойцы, уникальные, редкие и незаменимые. Они пользовались уважением независимо от возраста и срока службы, ведь чистой силе было плевать и на то и на другое. Она или есть, или ее нет. И убить демона, не обладая чистой силой, практически невозможно. Комуи, насколько я знал, чистой силой не обладал. Должно быть, непросто управлять бойцами, перед которыми у тебя нет никакого авторитета… Экзорцист, которого я мысленно уже прозвал Морда Кирпичом, невыразительно хмыкнул и пошел прочь, явно утратив всякий интерес к происходящему. Я тут же решил, что Морда Кирпичом… нет, лучше Морда Тяпкой, чтобы подчеркнуть острые черты лица, станет моей первой жертвой вызнавания личных подробностей. Его постная угрюмая физиономия прямо-таки кричала о челлендже и вызывала море вопросов. Он так же плотно губы сжимает, когда кровать заправляет? И так же грозно глядит на помидорки в своем салате? Он спал с игрушкой в детстве? У него была смешная шапка? Как его мама называла в детстве?.. Я всей кожей ощущал, что выудить из него историю будет невероятно сложно, и это приводило меня в полный восторг! Держись, Морда Тяпкой, это иду я! Остудил мой пыл крепкий подзатыльник от старикана. Тот явно сразу понял, что у меня на уме. — Мы здесь не для развлечения, — сердито процедил он. — Да знаю я! — тут же возмутился я, потирая ушибленный затылок. — Не ворчи, старый зануда! — Чего сказал?! Я тут же отскочил подальше, уворачиваясь от очередного подзатыльника. Да, уважение к старшим — не моя сильная сторона. Вообще я уважал Книгочея по-своему. Где-то в глубине души. Он, как-никак, воспитал меня, заботился обо мне, дал мне ремесло. Возможно, я его даже любил. Тоже в глубине души. Но это не мешало мне орать на него, дразнить пандой за темные круги вокруг глаз, ворчать и вообще вести себя крайне вызывающе. Я не со зла это делал. Скорее ради смеха. И что-то мне подсказывает, что если бы Книгочей действительно был недоволен моим поведением, подзатыльниками я бы не отделался. В бою старикан был настоящим чудовищем страшнее любого демона. А сейчас он так, строжился для порядка, чтоб репутацию не испортить. Комуи продолжал болтать без умолку, пока провожал нас до наших комнат. Для нас со стариком были приготовлены отдельные комнаты, представляете?! Редкая роскошь для книгочея! Хотя я находил некоторый шарм в том, чтобы ночевать в палатке или спать на вытертой плетеной циновке в каменном подвале… впрочем, я уклонился от темы. Болтовню Камуи я слушал очень внимательно, хотя виду не подавал. Вышагивал рядом, беспечно закинув руки за голову, и отпускал периодически дурацкие комментарии из разряда “а мне можно такой же крутой беретик, как у вас?” или “глубокий тут колодец. В него часто падают сотрудники?” Из болтовни Камуи я узнал, что формально этим отделением командовал генерал Кросс Мариан, а сам Камуи Ли был руководителем научного отдела. Но так как генерал временно отсутствовал (судя по всему, никто не имел ни малейшего понятия, где он и когда вернется), Камуи пришлось взять полное руководство на себя. В отделении служило всего одиннадцать экзорцистов. На всю Европу. Причем двое из них были совсем детьми, один слеп, а еще одна… ну я так и не понял, что с ней. Но Камуи пообещал, что непременно лично познакомит меня с Хевлаской. Просто невероятный дефицит кадров. Не удивительно, что они согласились пустить нас в святая святых, лишь бы заполучить еще пару рабочих рук. Основу же подразделения составляли искатели — бравые парни, которых отправляли разведать, где реально нужны экзорцисты, а где можно обойтись. Они выполняли основную работу по сбору информации, занимались связью, организацией экспедиций и совершенно не ценились. Смертность среди искателей зашкаливала, и это воспринималось всеми как должное. Нет, я не был удивлен. Я даже разочарован не был. После сорока восьми войн у меня уже не было простора для разочарования. Пушечное мясо везде оставалось пушечным мясом. Помимо искателей в подразделении был научный отдел, анализировавший данные и попутно пытавшийся придумать, как облегчить жизнь всему подразделению и увеличить шансы на победу в войне с демонами. И обслуживающий персонал, конечно. Повара, уборщики, швея… Последняя, кстати, должна будет навестить нас, чтобы снять мерки. Видимо, форму для нас все-таки еще не шили. Кормили здесь шикарно и без каких-либо ограничений. Местный повар был фанатом своего дела. Да и вообще в штабе щедро снабжали всем необходимым. Большая редкость для военных подразделений. О таком месте службы можно только мечтать. Единственная беда: дефицит экзорцистов. Их, к сожалению, по объявлению не наберешь… я, разумеется, не стал упоминать о том, что практически все книгочеи обладали чистой силой. И о том сколько их, то есть нас, тоже распространяться не стал. А еще я получил стратегически важную информацию: Морду Тяпкой звали Канда Юу. И он ненавидел, когда его называли по имени. Думаю, вы уже поняли, что я сделал при первой же возможности. Удивительно, но местная швея реально учитывала индивидуальные предпочтения по покрою. Я тут же попросил сделать мне форму покороче, чтобы длинные полы не путались в ногах. Швея (звали ее Мередит Джонс) восприняла мои пожелания с неожиданным энтузиазмом, и мы еще минут пятнадцать обсуждали, где какую фурнитуру разместить, как устроить застежки, сколько нужно карманов… Мередит оказалась настоящим художником и пользовалась любой возможностью, чтоб раскрыть свой потенциал. От беретика мы в итоге отказались. Это, конечно, крутой сувенир, но я пока не готов был расстаться с узорчатым платком. Мне и так придется в скором времени сложить в коробку большую часть своих трофеев и оставить их до лучших времен. Пренебречь формой экзорциста оказалось совершенно недопустимо. И дело было не только в престиже и знаках отличия. Вычислить демона среди обычных людей — та еще задачка. Можно годами жить рядом с демоном и не подозревать об этом. Но к экзорцистам все демоны питали встроенную неприязнь. И проявляли свою сущность, как только замечали неприятеля. Форма экзорциста была отличным способом распознания врага. В общем, пока я был здесь, о свободной форме одежды можно было забыть. Не слишком высокая цена за полное обеспечение, так-то. Пока с меня снимали мерки, Мередит рассказала мне о своих дочерях, которые к рождеству обязательно надевали одинаковые платья, хотя у них была разница в два года, о том, что она любит вязать и делать домики из бумаги, что больше всего ее девочки любят “рождественское полено”, которое на самом деле торт. Дома Мередит появлялась только на неделю в рождественские праздники. Один раз в год. Считала ли она, что это небольшая цена за полное обеспечение, я так и не понял. — Ну что вы, это ерунда, — с мягкой улыбкой сказала мне Мередит. — Вам, экзорцистам, приходится гораздо тяжелее. Вот вы, Лави, вы такой юный, а вам уже приходится сражаться. И ни один взрослый не сможет сделать это за вас. В ужасном мире мы живем… Так что я с радостью сделаю все, что в моих силах, чтобы ваша жизнь стала чуточку лучше. Она улыбалась так искренне. Я не нашел, что на это ответить. Только отшутился как-то по-дурацки. Но ее мой ответ, кажется, устроил. Говорить о том, что экзорцисты — далеко не единственные дети, которым приходится сражаться, и что зачастую одежду по индивидуальным заказам им никто не шьет, я не стал. Не мое это дело — ворчать. Мое дело — делать глупости и записывать истории, только и всего. В итоге мрачный Канда Юу моей первой жертвой так и не стал. Еще до конца дня я записал историю о Мередит, ее дочерях и рождественском полене, которое на самом деле торт. Разумеется, после того, как подробно описал свои наблюдения о европейском подразделении Черного ордена и отдал их старикану на проверку. Я о своей работе никогда не забываю, пускай не докапывается.