Мой личный демон в мантии

Узником можно стать и без приговора суда. Иногда достаточно просто довериться не тому человеку. Или посмотреть не туда. Или выжить там, где должен был умереть. Теперь ты не Сон Ки Хун. Теперь ты — «обязательство» Хван Ин Хо. А обязательства, как известно, нужно содержать в строго контролируемых условиях.

***

Сон пришёл не сразу. Он пробирался в сознание медленно, как наркотик, введённый в вену. Ки Хуну снились поезда. Не те, что мчатся вперёд, унося к новым горизонтам, а те, что застыли в тупике. Стук колёс превратился в монотонное тик-так огромных напольных часов в гостиной — тех самых, с позолоченным маятником, который качался с такой мертвенной регулярностью, что хотелось встать и разбить его на куски. Он проснулся не от звука, а от его полного отсутствия. Эта тишина была физической — она давила на барабанные перепонки, заставляла уши звенеть от пустоты. Он лежал на спине, уставившись в потолок. Он был идеально ровным, выкрашенным в матовый белый цвет без единого пятнышка. Ни люстры, ни лепнины, ни даже датчика дыма — тот был вмонтирован так искусно, что его не было видно. Всё здесь было продумано до мелочей, вылизано до стерильности. Воздух пах... ничем. Вернее, не ничем. Он пах чистотой. Дорогой, купленной чистотой. Смесью озона от системы кондиционирования, которая каждые два часа прогоняла через фильтры HEPA весь воздух в пентхаусе, лёгким ароматом кожи с диванов и кресел (натуральная, разумеется, из этичных источников), и... им. Хван Ин Хо. Его запах был едва уловимым, но постоянным. Дорогое сандаловое мыло, которым он мылся. Сухой, пыльный запах старых книг из его библиотеки. И что-то ещё, что проступало сквозь эти слои ближе к вечеру, когда он возвращался после долгого дня, сбрасывал пиджак и расстёгивал верхние пуговицы рубашки. Что-то тёплое, мускусное, чисто мужское. Запах усталости, власти и... чего-то тёмного, что Ки Хун не мог определить, но что заставлял его кожу покрываться мурашками. Запах контроля. От него нельзя было спрятаться. Ки Хун сел, чувствуя, как ноют сросшиеся переломы рёбер. Не острая боль, а глухая, фоновое напоминание: ты сломан. Ты был разобран на части, а потом собран заново тем, кто сейчас решает, когда ты встаёшь, что ешь и дышишь ли ты слишком громко. Он потянулся к стакану воды на тумбочке — вода всегда была комнатной температуры, идеальной для усвоения. Выпил. Горло было сухим. Ему отчаянно, до физического спазма где-то под диафрагмой, хотелось услышать голос из прошлого. Не этот ровный, низкий баритон, который отмерял слова с точностью хирургического скальпеля. А другой. Сиплый от утреннего кофе и вчерашних сигарет, громкий, бесцеремонный, настоящий. Голос, который мог рявкнуть: «Ки Хун, ты совсем ебнулся? Сбежал с тусовки с этим айсбергом в костюме, а теперь как в воду канул?» И от этих слов становилось бы и стыдно, и смешно, и до слёз родно. Голос Себёк. Его двоюродной сестры, его личного саркастичного ангела-хранителя, которая однажды вытащила его из полицейского участка, где он устроил драку, не задав ни одного вопроса, просто шлёпнув по затылку и сказав: «В следующий раз бей точнее, идиот». Она одна могла своим языком, острым, как бритва, и ядовитым, как домашний самогон, прорезать эту искусственную атмосферу, вернуть ему ощущение, что он всё ещё человек. Что он не просто «щенок», живущий в золотой конуре, а Сон Ки Хун, который может налажать, облажаться и быть за это обруганным — но потом ему это обязательно простят. План начал вызревать у него ещё ночью, когда он ворочался в слишком большой, слишком мягкой постели. План был тупой, отчаянный и совершенно самоубийственный. Но он был единственным, что у него оставалось. На этот раз на столе из чёрного мрамора стоял стакан с чем-то фиолетовым (черника, капуста кале, семена чиа, как позже объяснила София) и тарелка с идеально нарезанным авокадо, выложенным веером, и двумя ломтиками хлеба из пророщенного зерна, который на ощупь напоминал потёршуюся губку. Ин Хо сидел напротив, погружённый в планшет. Ки Хун сделал глоток фиолетовой жижи. На вкус она напоминала сладковатую землю. Он поставил стакан, и стекло глухо стукнуло о мрамор. — Мне нужен мой телефон, — сказал он, глядя не на Ин Хо, а на его отражение в тёмном экране выключенного телевизора на стене. Прошло несколько секунд. Ин Хо закончил читать строку, поднял глаза. Не спеша. Как если бы его отвлёк не человек, а назойливый звук за окном. — Сформулируй запрос иначе, — произнёс он. Голос был ровным, без интонации. — «Нужен» — это не аргумент. Это констатация твоего желания. Мои решения строятся на анализе рисков и последствий, а не на удовлетворении желаний. Ки Хун почувствовал, как по спине побежали горячие мурашки. Он сжал вилку в руке так, что костяшки побелели. — Это не «запрос», блять, — выпалил он, и его собственный грубый тон удивил его. — Это мой телефон. Моя собственность. Как мои ботинки или моё дерьмо в унитазе. Ты что, и за него будешь отчитываться? Уголок губ Ин Хо дрогнул на миллиметр. Не улыбка. Скорее реакция на грубость. — Твои ботинки не имеют GPS, который можно отследить, — парировал он, откладывая планшет. Он сложил руки на столе. — А твоё «дерьмо в унитазе», к счастью, не излучает радиосигнал в диапазоне GSM. Телефон — это маяк. Даже будучи выключенным, при определённых условиях он может «проснуться» и отправить пинг. Это дыра в системе безопасности размером с целый мир. Ответ — нет. — Мне нужно позвонить Себёк, — Ки Хун попытался вложить в голос твёрдость, но она дала трещину, обнажив под ней что-то похожее на мольбу. — Я не слышал её голос три недели. Три недели, Ин Хо! Она, наверное, думает, что меня убили и спустили в унитаз кусками! — Себёк проинформирована о твоём статусе, — ответил Ин Хо, и в его интонации появилась лёгкая, терпеливая усталость. Та, что возникает при повторении очевидного. — Я связался с ней лично на второй день. Объяснил ситуацию. Ограничился общими формулировками: «получил травмы», «находится под защитой», «угроза не ликвидирована». Она ответила весьма... колоритно. Использовала, кхм-кхм, не очень приличные слова в отношении меня и моих возможных родственных связей, о которых я, признаться, даже не задумывался. Если быть точнее, теперь я извращенец, пидорас, холодный имбецил и псих. Я думал она скинет звонок, но в итоге она согласилась не предпринимать самостоятельных действий. Она умна. Понимает, что паника никому не поможет. Ки Хун закрыл глаза, представив этот разговор. Себёк, с её вечно разряженным до одного процента айфоном, жующая жвачку так, что слышно на другом конце города, и этот ледяной, полированный голос, произносящий: «Ваши эмоции понятны, однако текущая конфигурация угроз требует сохранения режима тишины». Да, это был ад. — Я хочу услышать её сам, — проговорил он, открыв глаза. — Не твой сухой отчёт. Хочу знать, что она в порядке. Что её не скрутили какие-нибудь ублюдки из-за того, что она моя сестра. Хочу убедиться, что в её голосе нет страха. Понимаешь? Не пересказ. Настоящий голос. Ин Хо наклонил голову, изучая его. — Твоя эмоциональная привязанность трогательна, но иррациональна, — наконец изрёк он. — За Себёк установлено наблюдение. Ненавязчивое, на расстоянии. Она в большей безопасности, чем 99% населения этого города. Риск её вовлечения в текущую ситуацию стремится к нулю. А ты... — он сделал маленькую паузу, — ...ты останешься в информационном вакууме до тех пор, пока я не сочту угрозу минимальной. Это не обсуждается. Вопрос закрыт. «Вопрос закрыт». Что-то горячее и горькое подкатило к самому горлу Ки Хуна. Он встал так резко, что стул отъехал назад с противным скрипом. — Знаешь, что в тебе самое омерзительное? — его голос сорвался, зазвенел на высокой ноте. — Не то, что ты держишь меня здесь. Даже не то, что контролируешь каждый мой шаг. А то, что ты делаешь это с таким... с таким ебучим чувством собственного превосходства. Как будто ты не человек, а бог, который решил поиграть в песочнице с букашкой. Ты обращаешься со мной не как с живым — как с вещью. С ценной, хрупкой вещью, которую нужно хранить в специальных условиях: определённая влажность, определённая температура, никакого внешнего воздействия. Я устал быть вещью, Ин Хо. Я задыхаюсь от этой... этой стерильности! Ин Хо тоже поднялся. Медленно, плавно, как поднимается уровень ртути в термометре. Разница в ширине плеч стала ощущаться физически, как изменение давления в комнате. — Ты — не вещь, — произнёс он, и его голос стал тише, но при этом как будто плотнее, тяжелее. — Вещь можно положить на полку и забыть. Ты... — он снова сделал ту едва уловимую паузу, будто подбирая точную аналогию, — ...ты больше похож на живую гранату с выдернутой чекой, которую мне пришлось зажать в ладони. Бросить — значит гарантированно получить взрыв. Попытаться обезвредить — слишком высок риск детонации в процессе. Остаётся только одно: держать. Крепко. И надеяться, что твоя натуралистичная бравада не заставит мои пальцы дрогнуть. Так что извини, если мои методы кажутся тебе бесчеловечными. Альтернатива — твой труп, опознаваемый только по зубам, в сточной канаве на окраине. Или, что более вероятно с учётом моих действий, мой собственный. Ни тот, ни другой вариант меня не устраивают. Понял теперь? Понял, в какой херне мы оказались? Они стояли по разные стороны стола, и пространство между ними казалось заряженным статическим электричеством. Ки Хун видел, как напряглась челюсть Ин Хо, как между его идеально ухоженными бровями проступила тонкая вертикальная морщинка. Это была не злость. Это было глубочайшее раздражение. — Блестяще, — прошипел Ки Хун, и в горле у него стоял ком. — Просто блестяще. Значит, я теперь пожизненный заложник твоего конченного чувства ответственности? Поздравляю, нашёл себе идеальное домашнее животное. Оно и лаять не будет, и кусаться — рёбра болят. Честно, лучше бы не спасал тебя тогда. — У меня совещание до пяти, — Ин Хо проигнорировал его слова, его взгляд стал остекленевшим, деловым. — С Софией разбери отчёт по благотворительным тратам фонда Бэка за третий квартал. Ищи нестыковки, следы отмывания. И, Ки Хун, — он сделал паузу, и эта пауза была густой, как сироп, — ...если в твоей прекрасной голове зародится мысль проявить какую-либо инициативу, выходящую за рамки данных инструкций, задумайся о последствиях. Ки Хун не ответил. Он развернулся и вышел из кухни, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе гортани. План, который теперь кристаллизовался в его голове, был безумным. Но он был единственным шансом почувствовать себя не гранатой в чужой руке, а человеком, который может что-то решить. Хотя бы одну, маленькую, дурацкую вещь. Он строился на двух столпах. Первый: Ин Хо не мог выбросить телефон Ки Хуна, ведь это потенциальный источник данных. Он бы держал его близко. Возможно, при себе. Второй, и куда более опасный столп: та самая «непредвиденная химическая реакция», о которой Ин Хо в первые дни говорил со смесью раздражения и... чего-то ещё. Она не была односторонней. Она работала как цепная реакция. И Ки Хун, к своему растущему ужасу и странному, щемящему возбуждению, начинал это осознавать.

***

Весь день он играл роль послушного пациента. Сидел с Софией: они копались в цифрах, и Ки Хун нашёл несколько подозрительных переводов на счета в офшорах, замаскированных под пожертвования детским домам. Обед прошёл в почти медитативной тишине: рисовая лапша с тофу и овощами, которая на вкус напоминала картон, пропитанный соевым соусом. Ин Хо вернулся ближе к семи. Ки Хун услышал чёткий, твёрдый звук закрывающейся входной двери, потом его шаги — ровные, неспешные, властные. Он прошёл в свой кабинет, и вскоре оттуда донёсся его голос — низкий, уверенный, говорящий на безупречном английском о процентных ставках, выкупе акций и «добавленной стоимости». Ки Хун сидел у себя, прислушивался к этому голосу и ждал. Ждал, когда в пентхаусе наступит то особенное время — время, когда Ин Хо сбрасывал маску безупречного дельца и позволял себе быть просто... человеком. Усталым, раздражённым, но человеком. Когда за окном сгустились настоящие, а не «дизайнерские» сумерки, и огни города зажглись, как россыпи бриллиантов на чёрном бархате, он решил, что пора. Сердце колотилось так яростно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и упадёт на пол. Ладони были ледяными и влажными. Он подошёл к двери кабинета, приложил ухо к тёплому дереву. Тишина. Давай Ки Хун, тебе нужен твой телефон. Сделав глубокий, неровный вдох, он вошёл без стука. Кабинет был погружён в полумрак. Единственным источником света были огни Сеула за гигантским окном, растянувшимся от пола до потолка. Они отбрасывали призрачное, синевато-белое сияние на стены, заставленные книгами в одинаковых тёмных переплётах. Ин Хо сидел не за своим письменным столом, а в глубоком кресле из капитоне у самого окна, спиной к двери. Он смотрел на город, раскинувшийся внизу, как огромная, сложная, живая схема. В его расслабленной руке был бокал тумблер, в котором медленно двигалась тёмно-янтарная жидкость. Виски. Старое, выдержанное, такое же сложное и многослойное, как и сам его владелец. Он не обернулся, услышав шаги. — Я не давал разрешения на вход, — сказал он. Голос звучал приглушённо, устало, но в нём не было сонливости. Была концентрация, направленная внутрь. — Я знаю, — Ки Хун заставил себя сделать ещё несколько шагов вглубь комнаты. Ковер под ногами был таким густым, что в него проваливались ступни. — Просто... хотел уточнить детали... на завтра. Насчёт Ан Суны. Ты будешь на неё... давить? Или просто пугать? — Я не «давлю» и не «пугаю», — Ин Хо медленно повернул голову. Его профиль на фоне сияющего города был резким, как вырезанный из обсидиана. — Я предоставляю информацию. Она сама примет решение. Всё, как мы обсуждали. Почему возник вопрос? — Не знаю, — Ки Хун почувствовал, как жар разливается по щекам. Он стоял слишком близко. Чувствовал исходящее от Ин Хо тепло, даже на расстоянии. — Наверное, просто от нервов. Не люблю эту... эту атмосферу угрозы. — Врёшь, — Ин Хо развернулся в кресле полностью, чтобы смотреть на него. Его глаза в полумраке казались совершенно чёрными, бездонными. Они поглощали слабый свет, не отражая ничего. — У тебя горят уши. Ты стоишь сгорбившись, будто готовишься к удару. И дышишь слишком часто, хотя физической нагрузки не было. Что ты задумал, щенок? Какую очередную глупость? «Щенок». Это слово, произнесённое тем низким, чуть охрипшим от виски голосом, ударило Ки Хуна прямо в солнечное сплетение. Не больно. Странно. Тепло и... унизительно. — Просто... — он сделал шаг вперёд, изображая неуверенность, потом поднял глаза, заставив губы дрогнуть в наигранно-робкой улыбке. — У тебя... это... галстук. Совсем развязался. После тяжёлого дня, наверное. Дай-ка я... поправлю. Он не ждал разрешения. Он просто пошёл вперёд, закрывая расстояние между ними быстрыми, почти бесшумными шагами по мягкому ковру, пока не оказался прямо перед ним. Так близко, что мог разглядеть каждую пору на его коже, каждую отдельную ресницу. Чувствовать его дыхание — тёплое, с лёгким, горьковатым запахом алкоголя. Его пальцы, холодные и неуверенные, потянулись к шелковому узлу на шее Ин Хо. Он встал так, что их колени почти соприкасались. Пространство между их телами сгустилось, стало вязким, заряженным, как воздух перед разрядом молнии. Ин Хо не пошевелился. Он откинул голову на высокую спинку кресла, позволяя Ки Хуну дотянуться. Но его взгляд, пристальный, не моргающий, был полон холодного, аналитического интереса и... чего-то тёмного, настороженного, что копошилось в глубине. — Что это за новый спектакль? — спросил он, и его голос стал тише, гуще, словно слова пробивались через какую-то внутреннюю преграду из песка. — Ты плохой актёр, Ки Хун. Что ты делаешь? — Говорю же, поправляю галстук, — прошептал Ки Хун. Его пальцы скользили по шёлку, якобы пытаясь распутать сложный узел «Элдридж». Кожа на шее Ин Хо под его кончиками была горячей, удивительно гладкой, без единой щетины. Он чувствовал пульс — сильный, ровный, но... учащённый. Его собственная цель была ниже — внутренний карман пиджака, потом жилет, и, если повезёт, карман брюк. Телефон должен быть при нём. — Твои руки холодные, — заметил Ин Хо. Его собственная рука медленно поднялась, будто собираясь отвести руку Ки Хуна, но замерла в воздухе, в сантиметре от его запястья, не дотрагиваясь. Давай Ки Хун! Это последний шанс! — А у тебя... жарко, — ели как пробормотал Ки Хун. Он скользнул ладонью с галстука на грудь, будто разглаживая несуществующие складки на шерстяном жилете. Под тонкой тканью он чувствовал твёрдые, рельефные очертания грудных мышц, рёбер. Ритм дыхания, которое до этого было глубоким и ровным, теперь начало сбиваться, становиться чуть более частым, чуть менее контролируемым. Ин Хо сидел неподвижно, позволяя Ки Хуну поправлять узел галстука. Тот концентрировался на ткани, его пальцы — точные, холодные — скользили по шелку, иногда касаясь кожи шеи Ин Хо легким, почти случайным прикосновением. Ин Хо смотрел вниз, на макушку Ки Хуна, на его опущенные ресницы, тень от которых падала на скулы. Он думал о том, как просто было бы сейчас схватить эти запястья. Не для драки. А чтобы остановить их. Прижать к стене рядом с выключателем. Заставить эти холодные, умелые пальцы дрогнуть и потерять свою расчетливую точность. Его дыхание оставалось ровным, но внутри все сжималось в тугой, раскаленный узел. Он представлял, как Ки Хун тянется к внутреннему карману его пиджака — якобы за телефоном,(он предполагал, что Ки Хун пришёл не просто так) — и как его рука скользит чуть ниже, чуть медленнее, чем нужно. Как его ноготь мог бы зацепиться за пряжку ремня не случайно, а намеренно. Как эта вежливая, деловая дистанция между ними могла бы раствориться в один миг, превратившись во что-то густое, душное и лишенное всяких правил. «Продолжай, — думал Ин Хо, глядя, как пальцы противника затягивают узел, будто петлю. — Прошу, Сон Ки Хун, продолжай. Помоги мне... помоги». В это время, пальцы Ки Хуна, дрожа, двинулись вниз, к поясу, к правому карману брюк... Ки Хун нащупал твёрдый прямоугольный объект в правом кармане брюк. Телефон! На волне слепого, животного адреналина, с силой, которой сам от себя не ожидал, он рванул руку на себя, выдёргивая заветный предмет из кармана. Он отпрыгнул назад, как ошпаренный, держа в победоносно поднятой руке свой старый, в царапинах и потёртостях телефон в силиконовом чехле с потрёпанным углом. — Положи. На. Место. — голос Ин Хо был тише шёпота, но каждое слово падало, как отточенная сталь, разрезая тишину. — Сейчас. Пока я не начал считать. Ин Хо поднялся с кресла. — Нет-нет-нет! Стой та-ам! — выкрикнул Ки Хун, ликуя и ужасаясь в равной степени. Сердце колотилось где-то в глотке. — Я просто позвоню! Один раз! Пять минут! И всё, честное слово! Щас я вернусь! Он рванулся к двери. Острая, знакомая боль кольнула в боку, но была мгновенно сметена цунами адреналина. На пороге он обернулся, увидел, как Ин Хо выходит из кабинета, и, в припадке совершенно детской, безумной дерзости, показал ему язык — дурацкий, унизительный, школьнический жест. — СОН КИ ХУН! Ки Хун влетел в свою спальню, захлопнул дверь, но массивная дубовая створка не успела щёлкнуть. Её с такой силой распахнули обратно, что она ударилась об ограничитель и задрожала. В проёме, залитом светом из коридора, возник Ин Хо. Он был грозой, изливающейся в маленькой комнате. Каждый мускул на его лице был напряжён до предела, глаза метали молнии, в которых читалось одно чистое, неразбавленное намерение — сломать. — Последний раз повторяю, — его голос был хриплым от сдерживаемой ярости. — Отдай телефон. Ки Хун, пятясь к кровати, лихорадочно тыкал в экран. Он пытался ввести пароль. Пальцы скользили от пота. 4-3-6.. Блять, не туда ткнул. 4-5-6. Наконец, домашний экран. Он ткнул в иконку быстрого вызова — сердечко на фоне селфи Себёк, где она корчит рожу. — Не подходи! Я уже звоню! — взвизгнул он, поднося трубку к уху. Голос сорвался на фальцет. Ин Хо замер в двух шагах от кровати. Он видел подсвеченный экран, надпись «Вызов... Себёк ♥». В трубке послышались долгие гудки. Один. Два. Ин Хо двинулся. Но не к телефону. Он набросился на самого Ки Хуна. Он сбил его с ног, и они вместе рухнули на широкий, мягкий матрас. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Ки Хуна и упал на подушку рядом с его головой, но связь не прервалась. Ин Хо навис над ним, одной рукой пригвоздив его плечи к постели, всей тяжестью своего тела придавив его бёдра, не давая пошевелиться. — Самонадеянный ублюдок, это небезопасно, — прошипел он. Его лицо было так близко, что Ки Хун чувствовал на своей коже его горячее дыхание с лёгким, горьковатым оттенком виски и чего-то более тёмного, более личного. — Ты думал, это будет забавно? Думал, ты переиграешь меня? Ты — ребёнок, который полез играть со взрослыми в карты, не зная правил. И в этот момент в трубке раздался голос. Резкий, хриплый от невыспанности и накопленного за три недели напряжения, полный такой яростной, облегчённой злости, что от него стало тепло: — Ну наконец-то, ёб твою в дугу! Ки Хун? Ты, уёбище, где пропадаешь? Я уже мысленно заказывала футболки «Верни брата, блядота» и рисовала плакаты для бунта у мэрии! Если это розыгрыш, я тебе яйца оторву и пошлю почтой! Ты жив там? Это был её голос. Настоящий, неотфильтрованный, полный её самой. — Себёк, слушай, всё нормально, я просто... — начал Ки Хун, но не смог закончить. Потому что Ин Хо, не отрывая от него своего тёмного, горящего, почти одержимого взгляда, свободной рукой нащупал на его спине, чуть ниже левой лопатки, тот самый спазмированный мышечный узел — наследие взрыва и долгой неподвижности. И он не просто надавил. Он ущипнул кожу и глубоко лежащую мышцу вместе, с такой силой, которая была рассчитана на то, чтобы причинить не просто боль, а шокирующую, унизительную, остро-ломотную агонию, смешанную с глубоким, приятным давлением на ткань. Волна огненной, сковывающей боли прокатилась по телу Ки Хуна. Он не сдержал громкого, сдавленного, совершенно непроизвольного стона, который вырвался прямо в трубку. Звук был влажным, надтреснутым, полным настоящего страдания. — А-а-ах! В трубке наступила мёртвая, звенящая тишина. Потом голос Себёк стал очень тихим, очень осторожным, как если бы она боялась, что её услышат: — Ки Хун? Ты... это ты? Ты что там... у тебя... кто-то есть? Ки Хун, покрасневший от боли, стыда и бешенства, забился под ним, пытаясь вырваться. Но Ин Хо лишь сильнее прижал его, а его пальцы, словно знающие карту его тела лучше его самого, нашли другую точку — на напряжённом, всё ещё чувствительном боку, чуть выше тазовой кости. Ещё один точный, безжалостный, почти садистский щипок, на самой грани между болью и ударом. — М-м-м! Хватит! Прекрати! — на этот раз стон был горловым, отчаянным, полным слёз. Ин Хо смотрел на него сверху вниз, и в уголках его губ, в глазах заплясали маленькие, тёмные чертики. Он наслаждался этим. Наслаждался каждой миллисекундой этой немой пантомимы, его абсолютной беспомощностью, этими звуками, которые вырывались из него против его воли. Его собственное тело, предательское, откликалось на эту близость, на эту борьбу, и он даже не пытался это скрыть — давление его возбуждения было явным, твёрдым, недвусмысленным через слои дорогой шерсти и хлопка. — Окей, — голос Себёк стал совершенно плоским, бесцветным, каким он бывал только тогда, когда она была по-настоящему напугана или сбита с толку. — Я... э-э-э... кажется, поняла. Если ты до сих пор находишься у того своего... ну, того самого «короля-придурка в костюме за полмиллиона», про которого ты трещал все последние месяцы, и если вы... ну, в общем, если ты «не один» в самом буквальном смысле, то, может, не стоило звонить? Я, в смысле, по контексту. Звуковому. Ты как бы... активно участвуешь в процессе. — Нет! Себёк, это не то, что ты думаешь! — закричал Ки Хун, отчаянно дёргаясь, но Ин Хо теперь держал его обеими руками, прижимая всем своим весом, и их тела соприкасались всей плоскостью — грудью к груди, животом к животу, бёдрами. И это было невыносимо. Невыносимо близко, невыносимо горячо, невыносимо... возбуждающе. От стыда, от ярости, от этого чудовищного, противоестественного возбуждения, что исходило от Ин Хо и заражало его собственное тело. — Он... он просто пиздец какой мудак, он... — Ага, «просто», — с издевкой, но уже без прежней уверенности протянула Себёк. — Знаешь что, братик? Позвони, когда... освободишься. Или когда он тебя отпустит. И... держись там, ладно? Будь осторожен. В смысле... со всем. Ну там... предохраняйтесь... Ладно... п-перезвони. Щелчок. Она положила трубку. В комнате повисла тишина. Непрочная, натянутая, как струна перед тем, как лопнуть. Она была наполнена лишь звуком их тяжёлого, неровного дыхания, которое смешивалось, становясь одним общим ритмом. Телефон лежал на простыне, экран погас. Ки Хун лежал под Ин Хо, его лицо пылало огнём стыда и ярости, грудь вздымалась, касаясь груди Ин Хо при каждом вдохе. Ярость, унижение и какое-то дикое, непризнанное, грешное возбуждение бились в нём, как птицы в клетке, рвущиеся на свободу. — Ты... ты конченная тварь, — выдохнул он, и голос его сорвался, стал хриплым и мокрым. — Она теперь думает... боже, она теперь уверена, что мы... что ты... — Что я трахаю тебя без задних мыслей, пока ты стонешь в трубку своей драгоценной сестричке? — досказал Ин Хо, его голос был низким, хриплым, с явственной, похабной усмешкой. — Что ж, судя по твоему... невероятно красноречивому аудиоряду, у неё были на то все основания. У тебя очень, очень убедительные интонации, щенок. Прямо из дешёвого, но от того не менее возбуждающего порно. Хриплый, надтреснутый, полный неподдельных эмоций... Браво. — Это был стон от боли, ёбаный ты выродок! — проревел Ки Хун, и, собрав последние силы, рванулся, пытаясь ударить его головой в подбородок. Но Ин Хо, предвидя это, лишь слегка отклонил голову, и жёсткие, тёмные волосы Ки Хуна лишь скользнули по его щеке, по линии скулы. — О, пытаешься дать отпор? — Ин Хо усмехнулся, намеренно ослабив хватку, будто давая фору. — Ну давай, покажи класс. Покажи, как кусается разъярённый, но всё ещё беспомощный щенок. Мне интересно. Ки Хун, воспользовавшись моментом, вырвался, откатился по огромной кровати и вскочил на ноги. Он стоял, тяжело дыша, глаза блестели от слёз ярости и подавленных рыданий. Он не думал, он действовал на чистом адреналине, на животном желании ударить, отомстить, вернуть хоть крупицу контроля. Он бросился на Ин Хо снова, не для удара, а чтобы столкнуть, оттеснить, заставить отступить. Ин Хо, к его удивлению, позволил. Он отступал, шаг за шагом, пока его пятки не уперлись в стену возле высокого комода из тёмного дерева. Ки Хун, не останавливаясь, врезался в него, упираясь руками в его грудь, прижимая к стене всем своим весом. Но в пылу борьбы, в полумраке комнаты, его босая ступня наступила на край длинного, мягкого ковра из овечьей шерсти. Нога подвернулась, и он, с коротким, отрывистым вскриком, пошёл вперед, теряя равновесие. Ин Хо, чтобы не упасть самому и не дать Ки Хуну удариться головой о комод, инстинктивно выставил руки, смягчив падение. Но итоговая картина получилась... интересной. Ин Хо стоял, прислонившись спиной к стене, слегка согнув колени от силы толчка. А Ки Хун, падая вперед, оказался перед ним... на коленях. Его лицо оказалось на уровне паха Ин Хо. Он упал так, что его руки инстинктивно уперлись в стену по обе стороны от узких, сильных бёдер Ин Хо, а сам он, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, запавшими висками и широко раскрытыми, полными абсолютного, животного шока глазами, смотрел снизу вверх, прямо в темный, горящий, почти безумный взгляд над собой. Бывают в жизни моменты, которые проживаешь в замедленной съёмке. Каждый звук, каждый запах, каждое ощущение врезается в память с такой чёткостью, будто выжжено кислотой. Этот момент был именно таким. Поза была настолько откровенно, неприлично подчинённой, настолько сексуально заряженной в своей унизительности, что даже в самых тёмных, самых развращённых фантазиях Ин Хо, которые он держал под семью замками в самых дальних подвалах своей души, не было ничего столь же совершенного. Потому что фантазии — они безопасны. Они контролируемы. А это... это было реально. Это был он. Весь в синяках и бинтах, с дрожащими от ярости и чего-то ещё губами, с глазами, полными животного страха и — да, чёрт возьми — какого-то тёмного, ответного, запретного любопытства. Он был на коленях. Добровольно? Нет. Но факт оставался фактом. Ки Хун, на коленях. Его полуоткрытые губы, влажные от быстрого, прерывистого дыхания, были в сантиметрах, в миллиметрах от чётко обозначенного под тканью дорогих брюк бугра возбуждения. Капля пота скатилась с его виска, проложила блестящую, солёную дорожку по скуле, зависла на уголке его рта, на нижней губе, которая слегка, предательски дрожала. Его футболка сползла с одного плеча, обнажив ключицу и начало грудной мышцы — бледную, гладкую кожу, на которой, будто по призыву, выступили мурашки. Ин Хо замер. Он чувствовал, как каждый нерв, каждое волокно в его теле натянулось до предела, как желание, которое он держал на стальном, закалённом поводке, рвануло с такой чудовищной, сокрушительной силой, что у него по-настоящему потемнело в глазах и закружилась голова. Кислород перестал поступать в мозг, уступив место чистой, концентрированной похоти. Он хотел. Хотел вцепиться в эти мягкие, непослушные, тёмные волосы. Притянуть это прекрасное, растерянное, яростное лицо к себе, к тому месту, где его собственная плоть пульсировала от невыносимого напряжения. Заставить эти губы... Нет. Он сглотнул сухой, огромный ком, вставший в горле. Его собственное дыхание стало прерывистым, неровным, шумным. Он видел, как глаза Ки Хуна, следившие за его лицом, вдруг метнулись вниз, скользнули по его торсу, задержались там, где ткань брюк отчётливо выдавала его состояние. Понимание, медленное, как расползающаяся по воде нефть, и жгучее, как кислота, осветило его взгляд изнутри. Ки Хун покраснел бы ещё сильнее, если это было бы возможно. Алая, позорная краска залила его шею, уши, зону декольте под сползшей футболкой. Он попытался отодвинуться, встать, но его колени, слабые и запутавшиеся в складках собственных спортивных штанов, не слушались, подкашивались. — Господи, — прошептал Ин Хо, и это не было богохульством. Это была констатация факта. Факта полного, тотального, сокрушительного поражения перед лицом этого нелепого, невыносимого, всепоглощающего вожделения. Он закусил нижнюю губу до боли, пытаясь вернуть себе хоть крупицу самообладания, но это не помогало. Боль лишь подстёгивала, делала желание острее, животнее. Его взгляд, тяжёлый, тёмный, полный уже не скрываемой, голой, пошлой похоти, скользил по фигуре парня — по линии напряжённой челюсти, по обнажённому плечу с выступающей ключицей, по тонкой, хрупкой на вид талии, обтянутой мягкой тканью спортивных штанов, за которой угадывались очертания бёдер. — В-встань, — хрипло, сдавленно выдавил Ки Хун, отводя глаза в сторону, но его шея, его уши, его обнажённая ключица оставались алыми, пылающими. Голос дрожал, срывался. — Сомневаюсь, что это физически возможно в данный момент, — честно, с горькой, похабной прямотой ответил Ин Хо. Его голос звучал так, будто его пропустили через тёрку, через песок и стекло. — В прямом смысле слова. Ты, чёрт тебя побери, выглядишь... — он не нашёл слов, просто резко, шумно выдохнул, и этот выдох был горячим, влажным, обжигающим, пахнущим виски и грехом. Ки Хун, наконец, отполз на коленях назад, поднялся, пошатываясь, как пьяный. Он был ярко-красным, потным, жалким, раздавленным и при этом невероятно, дико, до головокружения привлекательным в этой своей растерянности, в этом пылающем стыде. Он не знал, куда девать руки, как стоять, куда смотреть. Он просто стоял, глядя куда-то мимо Ин Хо, в тёмный угол комнаты, его грудь высоко и часто вздымалась, обтягивая мокрую от пота футболку. Ин Хо оттолкнулся от стены, выпрямился. Попытка придать себе вид собранности и контроля провалилась с треском. Его волосы, всегда идеально уложенные, спали на лоб непослушной, тёмной прядью. — Ну что, доволен своим триумфом? — спросил он, и голос его всё ещё был хриплым, глухим. — Добился того, что твоя сестра теперь на сто процентов уверена: я — извращенец и садист, который держит тебя в сексуальном рабстве и забавляется, заставляя стонать в телефон. Поздравляю. Блестяще сыграно. — Заткнись, — прошипел Ки Хун, стиснув зубы так, что свело челюсти. — Просто заткнись, понял? — О, нет, щенок. Не получится, — Ин Хо сделал шаг к нему, и Ки Хун инстинктивно отступил, спина его мягко уперлась в холодную, полированную деревянную поверхность комода. — Ты начал эту игру. Назвался груздем — полезай в кузов. Ты хотел реакции? Хотел доказать, что можешь вывести меня из себя? Что можешь пробить мою броню? Что ж, поздравляю. Ты преуспел. С оглушительным, сокрушительным успехом. Ты не просто вывел меня из себя. Ты... — он запнулся, подбирая слова, и они вышли грязными, пошлыми, — ...ты завёл меня. До состояния, когда я готов забыть, кто я, кто ты, и какие между нами должны быть границы. — Я не это хотел! — выкрикнул Ки Хун, и в его голосе прозвучала настоящая, почти детская обида, смешанная с паникой. — Я просто хотел позвонить домой! Честно! — И прекрасно позвонил! Со звуковым сопровождением, достойным самого дешёвого, но от того не менее возбуждающего порно! — Ин Хо был теперь совсем близко. Он не касался его, но пространство между ними было заряжено таким напряжением, что, казалось, вот-вот пробьёт искра. — Ты знаешь, что теперь? Теперь мне предстоит решить, что с тобой делать. Ты нарушил главное правило. Первую и единственную заповедь этого места: не выводи Хван Ин Хо из себя. Потому что когда я выхожу из себя... — он наклонился, и его губы почти, почти коснулись мочки уха Ки Хуна, его горячее, прерывистое дыхание обожгло кожу, — ...я перестаю быть тем цивилизованным, контролирующим ублюдком, которого ты так ненавидишь. Ки Хун сглотнул. Его горло было сухим, как пустыня. Он чувствовал, как по спине пробежала мелкая, частдрожь — не только от страха. От этой близости, от низкого, вибрирующего у самого уха голоса, от слов, которые обволакивали, как яд, сладкий и смертельный. — Я... я не хотел, — выдохнул он, но это прозвучало как слабый, детский лепет. — Будешь отвечать за последствия? — Ин Хо отступил на полшага, чтобы окинуть его взглядом с головы до ног. Его взгляд был откровенным, оценивающим, медленным. Как будто он раздевал его на месте, мысленно пробуя на вкус каждую деталь. — Отвечай, Сон Ки Хун. Ты готов нести последствия? Он снова приблизился, и теперь его тело почти касалось тела Ки Хуна. Тепло исходило от него волнами. Ки Хун молчал, поэтому Ин Хо продолжил. — Мне хочется... — он запнулся, и впервые за весь вечер в его голосе прозвучала неуверенность, сломанная, грязная жажда. — ...Мне хочется продолжить тот спектакль, который ты начал, когда полез ко мне со своими дрожащими, ледяными пальцами и глазами оленя, попавшего в фары. Мне хочется видеть, как эта алая, позорная краска заливает твою кожу — щёки, шею, грудь. Слышать, как из твоей глотки вырываются эти хриплые, надтреснутые звуки. Но на этот раз, щенок... — его рука поднялась. Он медленно, почти невесомо, провёл тыльной стороной указательного пальца по щеке Ки Хуна, от скулы к подбородку. Прикосновение было легким, как дуновение, но оно оставило за собой след огня, жгучего и постыдного. — ...на этот раз я хочу, чтобы они были не от боли. Хочу, чтобы причина была я. Только я. Чтобы каждый стон, каждый вздох, каждый сдавленный крик вырывался из тебя потому, что это я заставляю твоё тело отзываться. Ки Хун замер. Его разум, последний оплот здравомыслия, кричал, что это сумасшествие, что этот человек — его тюремщик, психопат, монстр в безупречном костюме. Но его тело... его предательское, глупое, живое тело отзывалось на каждый слог, на каждый микрон этого напряжённого внимания. Оно помнило железную хватку этих рук, сокрушительную тяжесть этого тела на себе, тёмный, голодный огонь в этих глазах. И отвечало на всё это постыдным, неконтролируемым теплом, разливающимся внизу живота, лёгкой, предательской дрожью в коленях, которая была уже не только от страха. — Ты меня ненавидишь, — прошептал он, глядя в бездонные тёмные глаза Ин Хо, ища в них хоть крупицу того, что могло бы его спасти — насмешки, холодности, отстранённости. — Да, — согласился Ин Хо без тени сомнения, и его пальцы вцепились в волосы на затылке Ки Хуна, слегка, но неотвратимо потянув, заставив его запрокинуть голову, обнажив уязвимую линию горла. — Я ненавижу тебя. Ненавижу за то, что ты ворвался в мой выверенный, предсказуемый мир, как ураган из дерьма и наивности. За твою дурацкую, самоубийственную отвагу, с которой ты лезешь на рожон. За то, как ты улыбаешься сквозь боль, как будто она тебе нипочём. Я ненавижу тебя за каждый твой вздох, который звучит здесь слишком громко, за каждую твою мысль, которую я не могу проконтролировать. Но ненависть, щенок... — он наклонился ближе, его губы были в сантиметре от губ Ки Хуна, он дышал на них, смешивая своё дыхание с его, и это было невыносимо интимно, — ...ненависть — это не противоположность желанию. Иногда это его самая концентрированная, самая едкая, самая... честная форма. Я ненавижу тебя, и от этого хочу тебя ещё больше. Хочу до того, что забываю, кто я. До того, что готов разорвать все свои правила одним движением, только чтобы... Он не договорил. Он не поцеловал его. Он просто замер в этом невыносимом, сладком, мучительном ожидании, в этом пространстве между «почти» и «совсем», заставляя Ки Хуна задерживать дыхание, ждать, хотеть, бояться. Это была изощрённая пытка. Хуже любого действия. Его губы почти касались его, его тело прижимало к комоду, его пальцы впивались в волосы. И Ки Хун... Ки Хун не отталкивал его. Его руки беспомощно повисли вдоль тела, сжатые в кулаки, но не для удара. Для того, чтобы удержаться. Чтобы не схватить Ин Хо самостоятельно. — Что... что будет теперь? — выдохнул он, и его глаза были прикрыты, длинные мокрые ресницы отбрасывали тени на пылающие щёки. — Теперь ты идешь спать, — неожиданно, резко оборвал момент Ин Хо, отпустив его волосы и отступив. Разрыв был таким внезапным, таким физически ощутимым, что Ки Хун чуть не рухнул вперёд, лишившись точки опоры, его поддержки, его тепла. — Один. В своей постели. И будешь думать. Думать о том, что только что произошло. О том, как ты стоял на коленях. О том, что ты чувствовал, когда понимал, на что смотришь. И о том, что может случиться... — он сделал паузу, и в его голосе снова зазвучала та опасная, тёмная нота, — ...если ты когда-нибудь снова решишь сыграть со мной в подобные игры, знай, в следующий раз я могу не остановиться. В следующий раз я возьму то, что ты так нагло, так глупо предлагаешь, даже не понимая этого. Он наклонился, поднял с ковра телефон Ки Хуна, который валялся там, забытый в водовороте событий. Посмотрел на потрескавшийся экран, потом медленно перевёл взгляд на Ки Хуна. Взгляд был тяжёлым, обещающим. — И забирай свою побрякушку. Ты её сегодня честно, хоть и подло, заработал. Но запомни раз и навсегда, — он бросил телефон на одеяло, рядом с подушкой. — Каждый твой звонок, каждый выход в эфир будет висеть на моей ответственности. И если из-за твоего звонка, из-за твоей глупой, детской тоски по «дому» с тобой или, не дай бог, с Себёк что-то случится... я не буду тебя убивать. Я сделаю так, что ты будешь молить о смерти. И не получишь её. Понял? Ложись. Выключай свет. Завтра нам с тобой рано ехать к Ан Суне. Он развернулся и вышел. На этот раз дверь закрылась с тихим, но абсолютно окончательным щелчком хорошего, дорогого замка. Ки Хун остался стоять посреди комнаты, дрожа, как в лихорадке. Воздух, который только что был густым от их дыхания, теперь казался ледяным и пустым. Он поднял руки, посмотрел на ладони — они тряслись. Он подошёл к кровати, рухнул на неё лицом вниз, в подушку, которая всё ещё хранила следы их борьбы и... запах. Он только что балансировал на лезвии бритвы. На самом краю пропасти, за которой его мир, его представление о себе, о добре и зле, о том, что допустимо, а что — нет, переставал существовать. И самая ужасная, самая постыдная, самая тёмная часть его души... рвалась в эту пропасть. Хотела упасть. Хотела посмотреть, что там, в этом тёмном, горячем, грешном хаосе, который Ин Хо носил внутри себя и который только что приоткрыл. Хотела перестать бороться, перестать думать и начать... чувствовать. По-настоящему. Без остатка. Даже если это будет больно. Даже если это будет грязно. Другая часть, рациональная и испуганная до оцепенения, вопила о Стокгольмском синдроме, о манипуляциях, о токсичности, о том, что он начинает желать того, кто держит его в плену, унижает и контролирует. Он взял телефон, включил. Батарея показывала 3%. Экран вспыхнул десятками уведомлений. Пропущенные вызовы от Себёк — 47. Сообщения в Telegram — 99+. Он открыл её чат. Последнее сообщение: «КИ ХУН, ЕБАНЫЙ ТЫ В РОТ, ОТВЕЧАЙ!!!» Три дня назад. Он написал ей коротко, пальцы плохо слушались, промахивались по буквам: «Жив. Цел. В безопасности. Связь будет. Не кипятись. Объясню всё. Спокойной ночи.» Он не стал звонить. Не потому, что боялся прослушки Ин Хо — тот, наверное, уже поставил на телефон какую-нибудь сво...свою слежку. А потому что боялся, что в его голосе она услышит всё: остатки ярости, всю горечь унижения и тот предательский, лихорадочный трепет, который всё ещё бежал под кожей, заставляя сердце биться чаще. Он лёг на спину, уставившись в потолок. Его тело, предательское, живое, всё помнило. Каждую деталь. Шёлк галстука под пальцами, скользкий и прохладный. Горячую, пульсирующую кожу на шее Ин Хо. Острую, унизительную боль от щипков, смешанную с чем-то ещё... с осознанием чужой власти над его болью. Падение на колени. Давление — твёрдое, недвусмысленное, возбуждённое — тела Ин Хо о своё бедро. Взгляд, полный не скрываемого, голодного, почти безумного желания. И слова: «Хочу, чтобы причина была я. Только я.» Он повернулся на бок, сжался калачиком, как ребёнок, ищущий защиты. Но защиты не было. Было только тело, которое отзывалось на воспоминания постыдной, навязчивой, физической реакцией. Он был возбуждён. Глупо, по-мальчишески, но неудержимо. От гнева. От страха. От этой чудовищной, запретной химии, что висела между ними в воздухе, густая, как сироп. Что со мной творится? — думал он, кусая костяшки пальцев, чтобы не застонать от отчаяния и стыда. Он — монстр. Он контролирует каждый мой вдох. Он говорит обо мне, как о вещи, как о проблеме. А я... я лежу здесь и хочу, чтобы он вернулся. Чтобы он... чтобы он закончил то, что начал. Чтобы его руки... Он зарылся лицом в подушку, глухо, сдавленно крича в ткань. Это было унизительно до слёз. Страшно до тошноты. И чертовски, безумно, позорно возбуждающе.

***

За дверью, в тёмном, холодном коридоре, прислонившись спиной к стене, стоял Ин Хо. Он запрокинул голову, закрыл глаза, но образы не уходили. Они жгли сетчатку. Ки Хун на коленях. Его растерянные, широко раскрытые глаза, смотрящие снизу вверх. Влажные, полуоткрытые губы в сантиметре от его самой уязвимой, самой жаждущей плоти. Дрожь в тех губах. Запах его кожи — чистый, молодой, смешанный с потом и страхом. Его руки были сжаты в кулаки так, что суставы побелели, а ногти впивались в ладони, оставляя глубокие, болезненные полумесяцы. Он пытался унять дрожь, которая проходила волнами по всему телу, концентрируясь внизу живота, в том самом месте, которое всё ещё пульсировало воспоминанием о близости, о покорности, о немом вызове. Он пытался дышать ровно, по системе, но дыхание срывалось, становилось прерывистым, как у подростка после первой кражи поцелуя. На что я только что подписался? Что я допустил? Я, Хван Ин Хо, который двадцать лет выстраивал стену между собой и всем миром, кирпичик за кирпичиком... я позволил какому-то мальчишке с разбитым лицом и глазами полными дерзости не просто подобраться к этой стене, а взорвать её одним дурацким, отчаянным жестом. И теперь... теперь я стою здесь, в темноте, с трясущимися руками и стояком, который не думает уходить, и думаю не о безопасности, не о завтрашней встрече с Сун, не о миллионах, которые висят на волоске. Я думаю о том, как пахнет его кожа на сгибе шеи. Думаю о том, какой звук он издаст, если я действительно вцеплюсь в его волосы и притяну к себе. Думаю о том, как он будет сопротивляться. И как в какой-то момент сопротивление сменится... чем-то другим. Чем-то более тёмным, более сладким, более порочным. Я хочу это тело — несовершенное, травмированное, настоящее. Хочу его дерзость, его глупость, его огонь, который обжигает мне руки, но от которого я не могу оторваться. Хочу сломать его волю и вдохнуть в него новую, свою собственную. Хочу, чтобы он боялся меня каждую секунду, до дрожи в коленях, и в то же время... искал. Искал моего взгляда, моего прикосновения, как наркоман — дозы. Хочу, чтобы эта доза была я. Только я. Чтобы всё остальное для него перестало существовать. Он открыл глаза. Его отражение в чёрном зеркале окна в конце холла было смутным, искажённым, почти чужим. Человек, который всегда держал руку на пульсе вселенной, который дирижировал судьбами и корпорациями, только что полностью, тотально потерял контроль. Из-за глупого, упрямого, слишком живого, слишком красивого в своём гневе щенка в мятых спортивных штанах. Холодная ярость наконец начала пробиваться сквозь туман желания. Но это была не ярость на Ки Хуна. Это была ярость на себя. На свою слабость. «Хорошо, — подумал он, отталкиваясь от стены с новой, ледяной решимостью, которая замораживала кровь в жилах и притупляло пульсацию внизу живота. — Ты захотел играть со взрослыми? Получи. Он направился в свою спальню, зная, что сон не придёт. Он будет лежать в темноте на своей огромной, пустой кровати и думать. Думать о том, как пахнет кожа на сгибе шеи Ки Хуна. Думать о том, как громко, как отчаянно тот может кричать, если хорошенько постараться. И он обязательно постарается. Он составит план. Не сегодня. Не завтра. Но он сделает это. Он заставит этого щенка не просто краснеть. Он заставит его плакать. Плакать от него. И потом, может быть... может быть, он заставит его просить. Просить ещё. А в своей комнате Ки Хун, наконец, провалился в беспокойный, обрывистый, похожий на бред сон. Ему снились сильные, цепкие руки, прижимающие его к холодному, бездушному стеклу панорамного окна, за которым плыл ночной, безразличный Сеул. Низкий, знакомый голос шептал что-то на французском языке — грубое и нежное одновременно, прямо в губы, в шею, в ухо. Губы, которые обжигали. И он, к своему невыразимому ужасу и восторгу, в этих снах не сопротивлялся. Он обвивал руками широкие, сильные плечи и тянулся навстречу, глухой, влажный стон застревал у него в горле, превращаясь в чьё-то имя... А утром их ждала Ан Сунв. И мир, который всё ещё вращался по своим, жестоким и прагматичным законам. Законам, в которых не было места для дрожи в коленях и для шёпота в темноте. Но эта дрожь и этот шёпот уже жили в них. И тихо, неумолимо, начинали менять всё. Что же будет тогда, когда все кончится? Никто не знает.