Мой личный демон в мантии

Сегодня Ки Хун проснулся раньше. Задолго до будильника. Он лежал на спине, уставившись в потолок, который постепенно из чёрного становился тёмно-серым, потом пепельным. Он провёл ночь в странном, прерывистом полусне, где реальность переплеталась с обрывками вчерашних событий, и каждый раз, когда он начинал проваливаться в глубокий сон, тело вздрагивало, вспоминая то, что было: падение на колени, жар дыхания на губах, низкий, хриплый голос, произносящий невозможные, греховные слова. Он чувствовал себя отвратительно. Самое ужасное было не в словах Ин Хо. Самое ужасное — это реакция его собственного тела. Предательская теплота, разливавшаяся по жилам при каждом воспоминании. Лёгкая дрожь, не от страха, а от чего-то другого, когда он представлял себе, что было бы, если бы Ин Хо не остановился. «Заткнись, — мысленно рявкнул он на самого себя, вставая с кровати. Ноги были ватными, а в боку ныло привычное, фоновое эхо былых травм. — Он — судья. Ты — адвокат. Всё. Точка. Никакой химии. Это Стокгольмский синдром в чистейшем виде, идиота кусок. Вспомни свою бывшую». Он принял душ — долгий, почти обжигающе горячий, пытаясь смыть с кожи это навязчивое ощущение чужих прикосновений, чужого взгляда, чужого запаха. Но вода лишь разогрела кожу, сделав её более чувствительной, и воспоминания всплывали с удвоенной силой. Он вышел из душа красным, как рак. И это было не от горячей воды. Оделся в то же самое, что носил последние дни — мягкие спортивные штаны темно-серого цвета и простую чёрную футболку без принта. Одежда была новой, дорогой, безымянного бренда, купленной кем-то из помощников Ин Хо, но на Ки Хуне она сидела слишком просто, слишком «с улицы». Он посмотрел на себя в зеркало ванной: бледное лицо с всё ещё заметными следами от взрыва (синяки под глазами превратились в жёлто-зелёные разводы), влажные, тёмные волосы, спадающие на лоб. Глаза смотрели устало и настороженно. Он выглядел как пациент дорогого санатория после тяжёлого курса лечения. Или как домашний питомец, который ещё не привык к роскоши, но уже утратил дикую стать. «Обязательство», — с горькой усмешкой подумал он, вспоминая слова Ин Хо. Он вышел из своей комнаты, когда в квартире уже царила утренняя тишина, нарушаемая лишь тихим гулом климатической системы. На кухне за большим столом из чёрного мрамора уже сидела София. Она была воплощением утренней эффективности: идеальный низкий пучок волос, безупречный макияж «нюд», строгий бежевый блейзер поверх шёлковой блузки. Перед ней стоял ноутбук, чашка чёрного кофе без сахара и крошечная тарелка с тремя ягодами годжи и двумя миндальными орехами. Она что-то печатала, её пальцы летали по клавиатуре с такой скоростью и точностью, что это напоминало игру на пианино. — Доброе утро, ты встал сегодня раньше на два часа. Причину можешь не объяснять, я сейчас занята, — произнесла она, не отрывая взгляда от экрана. Её голос был ровным, вежливым и абсолютно безэмоциональным, как голос автоответчика премиум-класса. — Завтрак будет через двенадцать минут. Он просил передать, чтобы вы дождались его. У вас запланирована совместная подготовка к встрече с госпожой Ан. Ки Хун кивнул, не зная, что ответить. Он сел на противоположный конец стола, подальше от этого островка холодной компетентности. Он чувствовал себя лишним, неправильно одетым, неуместным в этом стерильном, выверенном мире. Он взял со стола пустой фарфоровый стакан, покрутил его в руках. Стакан был тяжёлым, идеально гладким, без единой царапины. — Кофе? — спросила София, всё ещё не глядя на него. — Да, пожалуйста, — сказал Ки Хун. — Только... покрепче. И с сахаром. И с молоком. Если можно. София на секунду оторвалась от ноутбука, посмотрела на него. В её взгляде не было осуждения, только лёгкое, едва уловимое удивление, как если бы она увидела, что комнатное растение заговорило. — Он предпочитает, чтобы в доме не было рафинированного сахара и лактозы. Есть миндальное молоко и стевия, — доложила она. Ки Хун вздохнул. К чёрту диету Ин Хо. «Живая граната хочет нормальный кофе», — подумал он, но вслух сказал: — Ладно, наливай чёрный. И так сойдёт. София молча встала, подошла к кофемашине, которая напоминала панель управления звездолёта, и через минуту поставила перед ним дымящуюся чашку. Аромат был божественным, горьким и сложным. Ки Хун сделал глоток. Кофе оказался отменным, даже без сахара. Он закрыл глаза, наслаждаясь единственным простым удовольствием, доступным ему здесь. В этот момент в кухню вошёл Ин Хо. Он был уже полностью собран для дня: тёмно-серый костюм, безупречно сидящий на его широких плечах и узкой талии, галстук цвета мокрого асфальта, туфли Oxford, отполированные до зеркального блеска. От него пахло дорогим цитрусовым одеколоном с лёгкими нотами сандала и... чем-то ещё. Чистой, холодной властью. Он нёс с собой лёгкий запах утра, но не того, что за окном, а утра с первой полосы финансовой газеты — точного, расчётливого, без сюрпризов. Его взгляд сразу нашёл Ки Хуна, скользнул по его мятой футболке и спортивным штанам, и в уголках его глаз появились те самые, едва заметные морщинки — не от улыбки, а от лёгкого, презрительного раздражения. — Я начинаю думать, что у тебя в выданном гардеробе только один комплект одежды, — произнёс он, подходя к кофемашине. Его голос был низким, утренне-хрипловатым, и от этого казался ещё более опасным. — Ты как бездомный кот, который нашёл один тёплый угол и боится от него отойти, даже чтобы помыться. Или ты нарочно носишь это, чтобы подчеркнуть свою... аутентичность? Ки Хун почувствовал, как по щекам разливается знакомый, ненавистный жар. Он поставил чашку, чуть громче, чем нужно. — А у тебя что, аллергия на нормальную одежду? — огрызнулся он. — Или ты боишься, что если я надену что-то человеческое, то перестану напоминать тебе твой личный проект по реабилитации уличных животных? «Посмотрите все, я подобрал щенка с помойки, отмыл, но оставил в конуре для антуража». Ин Хо налил себе кофе в точно такую же фарфоровую чашку. Он не спеша обернулся, прислонился к стойке кухонного острова. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая энергия, как у крупного хищника, который только притворяется, что дремлет. — Милый ты мой, — сказал он, и в его голосе зазвучала та самая язвительная, почти ласковая нота, от которой у Ки Хуна по спине побежали мурашки. — Если бы я хотел «проект», я бы взял симпатичного бармена из клуба «Вертикаль». У него, как минимум, было чувство стиля. А ты... ты похож на студента-первокурсника, который готовится к ночному забегу за пиццей. На встречу с Ан Суной мы так не поедем. Она человек старых правил. Для неё внешний вид — это не просто одежда. Это доспехи. Ты же явишься к ней в этом... — он сделал многозначительную паузу, обводя Ки Хуна медленным, оценивающим взглядом, — ...в этом своём «прикиде», и она решит, что я либо сошёл с ума, либо выставляю ей нарочитый знак неуважения. В любом случае, переговоры будут сорваны, а твоя голова в худшем случае окажется на пике у ворот её имения. В лучшем — ты станешь живым предупреждением для всех, кто вздумает связываться с кланом Бэка. Так что, как ни крути, тебе придётся переодеться. — У меня нет другой одежды! — выпалил Ки Хун, чувствуя, как гнев и унижение подкатывают комом к горлу. — Твои люди привезли мне это! Я не просил у тебя модных показов! — Потому что у людей, которых я нанимаю, есть вкус, но нет воображения, — парировал Ин Хо, отхлебнув кофе. — Они купили то, во что обычно одевают... ну, скажем так, «молодых людей на попечении». Удобно, практично, не отвлекает. Но для сегодняшнего дня этого недостаточно. Пойдём. — Куда? — насторожился Ки Хун. — В гардеробную. Я подберу тебе что-нибудь... подходящее. — Ин Хо поставил чашку и двинулся к выходу из кухни, не оборачиваясь, в полной уверенности, что его послушают. Ки Хун заколебался. Идти с ним в гардеробную? После вчерашнего? Это было всё равно что добровольно сунуть голову в пасть льву. Но альтернатива — остаться в этом дурацком виде и провалить встречу, от которой, как ни крути, зависела и его безопасность, — была ещё хуже. — И долго этот спектакль будет продолжаться? — проворчал он, вставая. — Это зависит от того, как быстро ты перестанешь краснеть от каждого моего слова, — бросил через плечо Ин Хо, уже выходя в коридор. — У меня запас терпения не безграничен, а время, к сожалению, дорого. София, всё это время тихо печатавшая, наконец подняла глаза. Она посмотрела на Ки Хуна, потом на удаляющуюся спину Ин Хо. На её лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине карих, очень умных глаз что-то мелькнуло. Что-то вроде холодного, аналитического интереса. Как будто она наблюдала за сложным химическим экспериментом, исход которого был предрешен, но процесс обещал быть зрелищным. — Удачи, Сон, — произнесла она своим ровным, безэмоциональным голосом и снова погрузилась в экран. «Спасибо, что подбодрила», — ядовито подумал Ки Хун и поплёлся за Ин Хо.

***

Гардеробная Ин Хо оказалась не комнатой, а целым залом. Она была размером с небольшую квартиру, которую Ки Хун снимал раньше вместе с Себёк. Строгие, встроенные в стены шкафы из матового чёрного дерева протянулись от пола до потолка. В центре стоял низкий пуфик из чёрной кожи и вращающаяся вешалка с костюмами на заказ. Всё было безупречно организовано: рубашки, отсортированные по цвету от белого к чёрному, галстуки и бабочки, разложенные в специальных ящиках, аксессуары в стеклянных витринах. Это был не гардероб. Это была крепость, построенная на фундаменте контроля и безупречного вкуса. Ин Хо остановился посреди комнаты, заложив руки в карманы брюк. — Ну? — сказал он. — Выбирай всё, что видишь. За исключением, пожалуй, коллекции часов. Их я тебе не доверю. Ты, судя по всему, способен разбить даже смартфон с защитой Gorilla Glass. Ки Хун неуверенно подошёл к одному из шкафов, потрогал ткань пиджака. Материал был таким мягким и плотным одновременно, что казалось, ты трогаешь не ткань, а живую кожу какого-то редкого, очень дорогого зверя. — Я не знаю, что тут выбрать, — признался он, и его голос прозвучал глухо, по-детски растерянно. — Я... я не ношу такое. Никогда не носил. — Это заметно, — сухо констатировал Ин Хо. Он наблюдал за ним, и в его взгляде была смесь раздражения и странного, почти хищного любопытства. — Смотри. Для Ан Суны ты должен выглядеть... как ястребёнок. Молодо, но опасно. Дорого, но не вычурно. Ну, как минимум такой вкус у меня. Поэтому забудь про всё, что имеет оттенки ярче тёмно-синего. Ки Хун покрутился на месте, потом его взгляд упал на отдельную стойку, где висели не костюмы, а более мягкая, домашняя одежда. Среди тёмных халатов и кардиганов он заметил один — длинный, из тёмно-бордового бархата, с поясом. Это выглядело максимально просто и комфортно. Конечно, для встречи с Ан Суной это не подойдет, но вот чтобы ходить дома — возможно. — Вот, — сказал он, снимая халат с вешалки. — Это сойдёт? Выглядит нормально. Не костюм, но... солидно. Ин Хо медленно подошёл ближе. Он взял край халата между большим и указательным пальцами, потрогал ткань, потом поднял глаза на Ки Хуна. В уголках его губ заплясали те самые, знакомые Ки Хуну чёртики. — Бархатный халат, — произнёс он, растягивая слова, как конфету. — Интересный выбор. Очень... атмосферно. Ты представляешь картину? Ты, в этом, приходишь к Ан Суне, садишься напротив, закидываешь ногу на ногу... Бархат обтягивает бёдра, пояс подчёркивает талию... Она, конечно, будет шокирована. Сначала решит, что ты мой... хм, как бы это сказать политкорректно... личный десерт, которого я привёз похвастаться. Потом подумает, что это какой-то изощрённый психологический приём. В итоге просто вышвырнет нас обоих, потому что сочтёт, что мы над ней издеваемся. Нет, щенок. Бархатный халат — это для какой нибудь пошлой сцены. Или для шлюхи по вызову. Представь, ты, Сон Ки Хун, едешь в чужой дом, как мальчик на побегушках, а потом.. Ки Хун почувствовал, как горит всё: лицо, уши, шея. Он швырнул халат обратно на стойку, как будто тот внезапно стал раскалённым. — Ладно, ладно! Я понял! Ты можешь не расписывать! — буркнул он, отворачиваясь и делая вид, что внимательно изучает ряд костюмов. Он пытался скрыть своё смущение за маской раздражения, но это получалось плохо. Его уши были алыми, как маки. — О, нет, — голос Ин Хо прозвучал прямо у него за спиной. Ки Хун вздрогнул — он не слышал его шагов. — Расписать — это как раз то, что нужно. Выбирай с умом, я ещё много чего могу расписать. Ки Хун замер. Он чувствовал близость Ин Хо, его тепло, его запах. Чувствовал, как тот, стоя сзади, смотрит на его шею, на линию плеч, на позвоночник, просвечивающий сквозь тонкую ткань футболки. В воздухе снова стало густо и тяжко, как перед грозой. Вспомнилось вчерашнее: падение, колени, взгляд снизу вверх... — Я... я не могу, — выдавил он. — Я не знаю, что выбрать. Ты же всё равно всё перевернёшь и высмеешь. Так выбери сам, раз ты такой гений стиля и переговоров! Он обернулся, чтобы бросить ему вызов взглядом, но Ин Хо стоял слишком близко. Их глаза встретились. Взгляд Ин Хо был спокойным, аналитическим, но в его глубине, как далёкий отблеск пожара за горизонтом, тлело что-то тёмное и горячее. Он медленно, не отводя глаз, протянул руку мимо плеча Ки Хуна к шкафу и вытащил оттуда костюм. Он был белым. Не ослепительно-белым, а мягкого, теплого, почти кремового оттенка. Ткань — тончайшая шерсть с лёгким блеском. Пиджак — однобортный, с узкими лацканами. Брюки — прямого кроя, без стрелок. — Вот, — сказал Ин Хо, протягивая костюм Ки Хуну. — Надень это. Ки Хун уставился на белоснежную ткань, как кролик на удава. — Ты... это шутка? — спросил он, и голос его снова предательски дрогнул. — Белый костюм? Ты хочешь, чтобы я выглядел как жених на свадьбе мафиози? Или как официант в дорогом ресторане? Ан Суна, по-твоему, это оценит? — Ты слишком много смотришь голливудских фильмов, — вздохнул Ин Хо, но в его глазах мелькнула искорка азарта. — Белый в нашем контексте — это не невинность и не брак. Это вызов. Это чистота намерений (пусть и показная). Это смелость. Белый костюм говорит: «Я настолько уверен в своей неуязвимости, что могу позволить себе быть мишенью». Ан Сун это поймёт. Она оценит дерзость. Тем более, — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по фигуре Ки Хуна, — ...на тебе это будет смотреться... контрастно. Твоя нездоровая бледность, тёмные волосы, эти милые синяки под глазами... и белый, чистый, дорогой костюм. Это создаст нужный образ. Юный волк в овечьей шкуре. Или ягнёнок в волчьей. Смотря с какой стороны посмотреть. Я бы хотел посмотреть со всех. Ки Хун всё ещё сомневался. Он взял пиджак, потрогал ткань. Она была невероятно мягкой. — А рубашка? Галстук? — спросил он, уже сдаваясь. — Рубашка — белая, пастельных тонов не надо. Галстук... пожалуй, без галстука. Открытый ворот, одна-две пуговицы расстёгнуты. Чтобы выглядело чуть небрежно, но намеренно. Как будто тебе плевать на условности, но ты всё равно выше их. — Ин Хо отошёл к шкафу с рубашками, выбрал простую белую сорочку из поплина, и протянул её Ки Хуну вместе с парой носков цвета слоновой кости. — Всё. Можешь переодеваться. Я подожду. Он развернулся и уселся на тот самый чёрный кожаный пуфик в центре комнаты. Он взял с небольшого столика журнал (не модный глянец, а что-то про архитектуру), раскрыл его и погрузился в чтение. Вид у него был такой, будто он в приёмной у дантиста — слегка скучающий, отстранённый. Ки Хун стоял с охапкой белой одежды в руках и чувствовал себя полным идиотом. Переодеваться здесь? При нём? После вчерашнего? Это было выше его сил. — Ты... не выйдешь? — неуверенно спросил он. Ин Хо не поднял глаз от журнала. — Нет. Во-первых, это моя гардеробная. Во-вторых, мне нужно убедиться, что ты не натянешь это всё как мешок и не испортишь линию. В-третьих... — он наконец поднял взгляд, и в его глазах снова заплясали эти чёрные, язвительные огоньки, — ...после вчерашнего представления, где ты демонстрировал чудеса акробатики и вокала, стесняться мне кажется немного... запоздалым. Не находишь? Ки Хун покраснел ещё сильнее, если это было возможно. Он сжал зубы, развернулся спиной к Ин Хо и начал снимать футболку. Его движения были резкими, угловатыми. Он чувствовал взгляд у себя на спине. Физически чувствовал. Как будто кто-то водил кончиками пальцев по его лопаткам, по позвоночнику. Он натянул рубашку — ткань была прохладной и приятной. Затем снял спортивные штаны и, стараясь делать всё максимально быстро и неловко, натянул брюки. Они сидели идеально — чуть зауженные внизу, но не тесные. Пиджак лег на плечи как влитой. Он застегнул пуговицы на рубашке, оставил две верхние расстёгнутыми, как и велел Ин Хо. Потом медленно обернулся. Он ожидал увидеть Ин Хо, всё ещё погружённого в журнал, или смотрящего на него с насмешливой критикой. Но Ин Хо не смотрел в журнал. Он даже не сидел на пуфике. Он стоял, прислонившись плечом к косяку двери гардеробной. Он стоял совершенно неподвижно, заложив одну руку в карман, а другую держа у подбородка, как бы в задумчивости подпирая его согнутыми пальцами. Но его глаза... Его глаза были прикованы к Ки Хуну. Они широко раскрылись на долю секунды, прежде чем он успел взять под контроль своё выражение лица. В них не было насмешки. Не было язвительности. Было чистое, неотфильтрованное, шокированное... восхищение? Нет, не совсем. Что-то более сложное, более жгучее. Что-то вроде голода. Голода человека, который слишком долго сидел на диете и вдруг увидел перед собой не просто еду, а изысканное, совершенное блюдо, которое он даже не надеялся когда-либо попробовать. Ки Хун замер, почувствовав, как сердце уходит в пятки, а потом с силой ударяет обратно в грудь. Этот взгляд... он был опаснее любых слов. Он был откровеннее любого прикосновения. В нём было всё вчерашнее напряжение, вся та тёмная, запретная химия, умноженная на сто. — Ты... — начал Ки Хун, но голос его сорвался. — Ты сказал, что будешь ждать на пуфике. — Я передумал, — тихо ответил Ин Хо. Его собственный голос звучал немного приглушённо, чуть хрипло. Он не отводил глаз. Его взгляд медленно, сантиметр за сантиметром, скользил по фигуре Ки Хуна в белом костюме. Останавливался на линии плеч, на узкой талии, подчёркнутой пиджаком, на бледной шее в расстёгнутом вороте рубашки, на тёмных волосах, контрастирующих с белизной ткани. Он смотрел, как коллекционер смотрит на неожиданно найденный шедевр. Или как хищник — на добычу, которая оказалась красивее и желаннее, чем он предполагал. — Ну что? — Ки Хун попытался вложить в голос дерзость, но получилась лишь неуверенная бравада. Он сделал неуклюжий пируэт. — Нравится? Похож на официанта? Или на жениха? Ин Хо не ответил сразу. Он медленно, как во сне, оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он подошёл так близко, что Ки Хун почувствовал его дыхание. Ин Хо поднял руку, поправил лацкан пиджака на Ки Хуне, потом провёл пальцами по шву на плече, сбивая несуществующую пылинку. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по всему телу Ки Хуна пробежали мурашки. — Нет, — наконец произнёс Ин Хо, и его голос был низким, густым, словно он говорил сквозь какую-то внутреннюю преграду. — Не похож.. Он отступил на шаг, окинул его взглядом с головы до ног ещё раз, и в его глазах что-то надломилось, сменившись привычной, язвительной маской. Но маска сидела криво. Под ней всё ещё бушевало что-то тёмное и горячее. — Ты похож на... на ангела-мстителя из дешёвого готического романа. Или на призрака оперного театра, который решил сменить тогу на костюм от Brioni. Это... это гораздо хуже, чем я ожидал. — Что значит «хуже»? — нахмурился Ки Хун, но внутри у него всё ёкало от этого странного, напряжённого внимания. — Значит, что Ан Суна может не оценить твою... ангельскую внешность, — сказал Ин Хо, уже отворачиваясь и направляясь к выходу из гардеробной. Его движения были резче, чем обычно. — Она может счесть это насмешкой. На фоне твоей репутации ангела и моей... моей репутации циничного дьявола, это выглядит как плохая шутка. — Ты же сам сказал — это вызов! Уже нет? — напомнил Ки Хун, идя за ним. — Я ошибся, — резко оборвал его Ин Хо, уже выходя в коридор. — Это не вызов. Это провокация... для меня. Снимай. Быстро. — Что? — Ки Хун остановился как вкопанный. — Ты только что заставил меня всё это надеть! Ты стоял и... смотрел! А теперь «снимай»? Ин Хо обернулся. Его лицо было напряжённым, почти злым. Но злость эта была направлена не на Ки Хуна, а куда-то внутрь, на себя. — Я сказал, сними! — его голос прозвучал как хлопок бича. — Пойди выбери что-то тёмное. Свитер, водолазку, брюки. Что угодно, только не это белое позорище. И побыстрее. У нас мало времени. Он развернулся и зашагал прочь, оставив Ки Хуна в полном недоумении и с странным, щемящим чувством разочарования в груди. Ему... понравилось, как он выглядит. Он чувствовал себя в этом костюме... другим. Не сломанным щенком. Не «обязательством». А кем-то значительным. И этот взгляд Ин Хо... этот голодный, шокированный взгляд... он был лучшим комплиментом, который Ки Хун получал в жизни. И теперь Ин Хо отнимал это у него. Из-за какого-то дурацкого «слишком невинного вида». «Придурок, — яростно подумал Ки Хун, срывая с себя пиджак. — Сам не знает, чего хочет». Он вернулся в гардеробную, швырнул белый пиджак на пуфик и начал лихорадочно рыться в шкафах. Он нашёл чёрную водолазку из тонкого кашемира, тёмно-серые брюки из мягкой шерсти. Оделся быстро, без всякого энтузиазма. В новом наряде он снова выглядел как... как воспитанник дорогой школы. Солидно, но без изюминки. Он вышел в коридор. Ин Хо ждал его, опершись о стену и смотря в окно. Услышав шаги, он обернулся. Его взгляд скользнул по новой одежде Ки Хуна, и он кивнул, будто удовлетворённый. — Так лучше. Гораздо безопаснее. — Для кого? — мрачно спросил Ки Хун. — Для всех, — коротко бросил Ин Хо и двинулся в сторону гостиной. — Идём. Начинаем репетицию. У нас два часа.

***

Ки Хун сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу. Белый пиджак лежал рядом, свёрнутый в аккуратную подушечку, как парашют перед прыжком. Он чувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Страх был знакомым, почти уютным чувством. А вот это новое ощущение — ощущение марионетки, чьи нити держит чужая, безжалостная рука — было куда хуже. — Ты дышишь слишком громко, — не поднимая глаз от экрана, произнёс Ин Хо. — Успокойся. Или ты хочешь, чтобы у тебя началась паническая атака прямо перед встречей? Это испортит весь грим. — У меня нет грима, — буркнул Ки Хун, не отрываясь от окна. — Фигурально выражаясь. Твой вид и так достаточно красноречив. Не надо добавлять к нему гипервентиляцию. Ки Хун заставил себя сделать глубокий, медленный вдох. — Она действительно такая... страшная? То есть, не в смысле.. Ну ты понял. — спросил он тихо, почти шёпотом. Ин Хо на секунду оторвался от планшета, взгляд его скользнул по профилю Ки Хуна. — Страшная? Нет. Ан Суна — не монстр из сказок. Горе сделало её не мягче, а твёрже. Как лёд. И она так же опасна, если наступить неосторожно. — А мы идём по этому льду? — Ки Хун обернулся, встретившись с его взглядом. — Мы идём по краю пропасти, покрытому этим льдом, — поправил Ин Хо. — И твоя задача — не поскользнуться и не утащить меня за собой. Помнишь? — Помню, — Ки Хун снова отвернулся к окну. «Молчи. Смотри в пол. Будь фоном.» Машина свернула с широкого проспекта в тихий, почти пустынный район старых вилл. Дома здесь были не небоскрёбами, а приземистыми, солидными, утопающими в зелени садов за высокими каменными заборами. Это был мир тихой, накопленной за десятилетия мощи. Мир, где деньги не кричали, а шептали из-за резных ворот. Mercedes остановился у чёрных кованых ворот с каменными львами по бокам. Ворота были закрыты. Ни домофона, ни камеры — только тяжёлое, неподвижное железо. — Ждите здесь, — сказал Ин Хо Софии и водителю (София поехала с ними). Он взглянул на Ки Хуна. — Выходим. Ки Хун вышел из машины следом за Ин Хо. Утренний воздух был холодным, сырым, пахл мокрой землёй и хвоей. Ин Хо подошёл к воротам, нашёл почти незаметную кнопку звонка, вмонтированную в камень. Нажал. Звука не было слышно. Они ждали. Минуту. Две. В доме за забором не было видно ни одного огонька, ни малейшего движения. Ин Хо нажал ещё раз. Дольше. Снова тишина. — Может, её нет дома? — неуверенно предположил Ки Хун. — Она всегда дома, — отрезал Ин Хо. Его лицо стало жестче. — С тех пор как повесился её сын, она не выходит за эти ворота. Никогда. По крайней мере, это все, что я смог о ней узнать. Он нажал в третий раз, удерживая кнопку почти десять секунд. Потом отступил, осмотрел ворота. Они были высокими, но не непреодолимыми для человека его комплекции и решимости. — Что ты делаешь? — встревожился Ки Хун, видя, как Ин Хо снимает пиджак и перебрасывает его через плечо. — То, что необходимо. Жди здесь. — Стой! Ты не можешь просто так... вламываться! — Я не вламываюсь. Я вхожу, — Ин Хо нашёл опору для ноги в кованом орнаменте ворот, ухватился за верхнюю перекладину и с силой, но удивительно легко для своего роста и костюма, подтянулся. Через секунду он был по ту сторону, его силуэт мелькнул за решёткой, и он исчез в тени сада. Ки Хун остался стоять у ворот, чувствуя себя полным идиотом. Он слышал, как где-то в глубине участка хлопнула дверь. Потом тишина. Потом... приглушённые голоса. Женский — высокий, резкий, пронзительный, как стекло. И низкий, ровный баритон Ин Хо. Ворота с глухим скрежетом медленно поползли внутрь, открываясь. На пороге стояла Ан Суна. Ки Хун ожидал увидеть старуху в строгом костюме, с седыми волосами, уложенными в пучок, с лицом, изрезанным морщинами и злобой. Реальность оказалась иной. Ан Суна была невысокой, сухой, как тростинка. Её седые волосы были коротко острижены, почти по-мужски. Лицо — бледное, восковое, с тонкими, бескровными губами и огромными, тёмными глазами, в которых не было ни капли света. Она была одета в простой чёрный шерстяной кардиган и такие же чёрные брюки. На ногах — стоптанные домашние тапочки. Она выглядела как призрак. Призрак, который вот-вот рассыплется от дуновения ветра. Но её голос... голос был живым. И полным такой ненависти, что Ки Хун невольно отступил на шаг. — Убирайтесь, — сказала она. Голос был тихим, но каждое слово падало, как капля кислоты. — Сейчас же. Иначе я позвоню в полицию. Я знаю, кто вы. Хван Ин Хо и... мне плевать как вас зовут, молодой человек. Вы всё равно все одинаковые. Вы приходите, когда всё уже кончено, и пачкаете своими лапами то, что осталось. Убирайтесь. Ин Хо стоял в двух шагах от неё, спокойный, непоколебимый, как скала. Его пиджак был снова на нём, и он выглядел так, будто только что вышел из лимузина на красную дорожку, а не перелез через забор. — Госпожа Ан, мы пришли не как враги, — начал он. Его голос был ровным, почти вежливым, но в нём не было ни капли тепла. — Мы пришли за правдой. За правдой о вашем сыне. О том, что с ним сделал Бэк. — Правда? — она издала звук, похожий на сухой, беззвучный смешок. — Какая вам разница до правды? Вам нужны козыри. Доказательства. Оружие против вашего врага. Вы будете использовать моего мёртвого сына, как использовали его живого! Вы все... вы все в одной упряжке! Волки, которые грызутся за кусок мяса! А мой... мой мальчик... он был этим мясом! Её голос сорвался на высокой, визгливой ноте. Она сделала шаг вперёд, её костлявые пальцы сжались в кулаки. — Уходите. Я не дам вам ничего. Ни слова. Ни бумажки. Пусть он гниёт в аду, ваш Бэк, но вы не получите от меня помощи. Уходите! Ин Хо не шелохнулся. Он лишь слегка склонил голову набок, как учёный, наблюдающий за интересной, но неприятной реакцией. — Ваш сын работал финансовым аналитиком в дочерней компании холдинга Бэка, — заговорил он, как будто зачитывая сухой отчёт. — Три года назад он взял крупный кредит под залог этого дома. Кредит был оформлен через shell-компанию, связанную с Бэком. Проценты были грабительскими. Он не мог платить. Ему предложили «альтернативную схему погашения» — работу на Бэка. Сбор компромата, финансовые махинации, давление на конкурентов. Он согласился. Потом не выдержал. Он оставил вам записку, госпожа Ан? Или просто... ушёл, не попрощавшись? Ан Суна задрожала. Всё её хрупкое тело содрогалось, как от удара током. Её тёмные, мёртвые глаза наполнились живыми, жгучими слезами. — Заткнись... — прошептала она. — Закрой свой грязный рот. — Он повесился в гараже, — продолжил Ин Хо, и его голос стал ещё тише, ещё опаснее. — На ремне от вашего старого пальто, которое вы хранили на память о муже. Вы нашли его. Вы сняли его с петли. Вы пытались сделать искусственное дыхание, хотя он был уже холодным. В полицейском отчёте сказано, что у вас был шок. Вы не говорили три недели. А когда заговорили, то отказались давать какие-либо показания. Вы похоронили его и закрылись в этом доме, как в склепе. Вы думаете, что защищаете его память? Вы просто убиваете его во второй раз. Молчанием. — А-а-а-а! — из горла Ан Суны вырвался хриплый вопль. Она бросилась на Ин Хо, её кулачки, слабые и костлявые, забарабанили по его груди, по плечам. — Убийца! Ты... ты такой же! Ты пришёл добить его! Добить меня! Убирайся! Убирайся отсюда! Ин Хо не уклонялся. Он стоял, принимая эти удары, как дерево принимает дождь. Его лицо оставалось бесстрастным. Только глаза, холодные и острые, как шило, были прикованы к её лицу. — Дайте мне то, что он собрал на Бэка. Дневники. Файлы. Всё, что у вас есть. И я уничтожу того, кто его уничтожил. Это единственная месть, которая у вас осталась. Или вы предпочитаете просто... сидеть здесь и гнить вместе с его памятью? Ан Суна вцепилась в лацканы его пиджака, тряся его изо всех сил. Слёзы текли по её щекам, оставляя блестящие дорожки на восковой коже. — Ненавижу... ненавижу всех вас... — рыдала она, но силы уже покидали её. Она просто висела на нём, безвольная, разбитая. Ки Хун всё это время стоял, вжавшись в косяк ворот, и смотрел. Он смотрел на это методичное, безжалостное уничтожение. На то, как Ин Хо ковыряется в открытой, кровоточащей ране, как хирург без анестезии. Он слышал слова: «убиваете его во второй раз». И что-то внутри него, какая-то туговая пружина, которую всё это время закручивали страх, беспомощность, унижение, вдруг лопнула. Он шагнул вперёд, схватил Ин Хо за плечо и с силой, которой сам от себя не ожидал, оттащил его от старухи. Ан Суна, потеряв опору, едва не упала, но Ки Хун успел мягко отвести её в сторону, к стене прихожей. — Хватит, — сказал он Ин Хо. Его собственный голос прозвучал чужо, низко, хрипло. — Просто хватит. Заткнись уже. Ин Хо, отшатнувшись, выпрямился. На его лице впервые за весь день промелькнуло настоящее, ничем не прикрытое удивление, а затем — мгновенная, чёрная ярость. — Что ты... — начал он, но Ки Хун уже развернул его, толкнул в спину, вытолкал за порог дома на каменный путь, ведущий к воротам. — Выйди, — сказал Ки Хун, и его голос дрожал уже не от страха, а от чего-то другого. — Выйди, блять, сейчас же. Он вышел сам, прихлопнув за собой тяжелую дубовую дверь, оставив Ан Суну внутри. Они остались вдвоём на холодном, сыром воздухе, между каменных львов. — Ты совсем ебнулся? — прошипел Ин Хо, оправляя смятый пиджак. Его глаза метали молнии. — Что это было? Я был в полушаге от того, чтобы она сдалась! Чтобы рассказала все! — А она была в полушаге от того, чтобы сломаться окончательно! — крикнул Ки Хун. Его пиджак был перекошен, волосы спали на лоб. Он не обращал внимания. — Ты видел её? Ты видел, что ты с ней делаешь? Она не враг! Она... она просто мать, у которой забрали сына! — И именно поэтому она — ключ! — рявкнул Ин Хо, делая шаг к нему. Разница в ширине плеч внезапно стала ощущаться физически, как угроза. — Её боль — это рычаг! Её ненависть — это энергия, которую можно направить! А ты, своим дурацким, слюнявым сочувствием, всё испортил! Ты думаешь, её пожалеют в суде? Или Бэк, когда придёт добивать её, чтобы замести следы? Нет! Её сожрут, как и её сына! А мы останемся ни с чем, и тебя, идиота, повесят на той же верёвке, что и его! — Можно быть жёстким! Можно быть холодным! — Ки Хун не отступал, тыкая пальцем ему в грудь. — Но нельзя быть... нельзя быть монстром! Ты переступил черту! Ты не давил на больное, ты его... ты его рвал зубами и плевал ей в лицо! Ради чего? Ради своих доказательств? Ради своей победы? А она что? Расходный материал? — ВСЁ В ЭТОЙ ИГРЕ — РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ! — взревел Ин Хо, и это был первый раз, когда Ки Хун увидел его по-настоящему вышедшим из себя. Не холодную ярость, а горячую, кипящую, животную злобу. Его лицо исказилось, на скулах выступили красные пятна. — И ты тоже! И я! Ты думаешь, я получаю удовольствие, ковыряясь в мозгу у полусумасшедшей старухи? Нет! Но это необходимо! Потому что альтернатива — это смерть! Твоя! Моя! Её, в конце концов! Бэк не оставит в живых того, кто может его подвести! Он уже убил её сына! Убьёт и её! А ты со своими моральными принципами из дешёвой мелодрамы только ускоришь этот процесс! Они стояли, тяжело дыша, и их дыхание превращалось в белые клубы пара в холодном воздухе. Глаза Ин Хо пылали. Ки Хун чувствовал, как слёзы — от ярости, от бессилия, от всего этого кошмара — подступают к горлу. Но он сжал зубы. — Нет, — сказал он тише, но твёрже. — Есть другой способ. И если его нет... то тогда я не хочу больше в этом участвовать. И тебе не советую. Он развернулся, толкнул дверь и зашёл обратно в дом, нарочито громко захлопнув её за собой, оставив Ин Хо одного посреди сада. В прихожей было тихо и темно. Ан Суна стояла, прислонившись к стене, лицом к окну. Её плечи мелко, часто вздрагивали. Она плакала беззвучно, по-стариковски — без рыданий, только слёзы и лёгкая дрожь. Ки Хун подошёл к ней. Он медленно, осторожно протянул руку, положил её на её костлявое, трясущееся плечо. — Вам не нужно... — начала она, голос её был разбитым, хриплым. Она сбросила его руку, не оборачиваясь. — Уходите. Пожалуйста. Просто... уйдите. Ки Хун вздохнул. Он почувствовал, как вся ярость, всё напряжение уходят, оставляя после себя только огромную, всепоглощающую усталость и... пустоту. Такую же, какая была в глазах этой женщины. — Ладно, — тихо сказал он. — Я уйду. Он сделал шаг к двери, уже повернул ручку. Но остановился. Не оборачиваясь, глядя на тёмное дерево двери, он начал говорить. Голос его был ровным, почти монотонным, как если бы он рассказывал не свою историю, а чью-то чужую, вычитанную в книге. — У меня, конечно, не было сына. Была мама. И... в общем, была семья. Ненадолго. Он замолчал, сглотнув ком в горле. — Мы всегда были бедными. Мама работала уборщицей. Я... я много чего перепробовал. Но везде обламывался. А ещё я любил ставить на скачки. Глупо, да? Казалось, вот он, шанс. Одна удача — и всё изменится. Я всегда думал: в этот раз точно выиграю. Расплачусь с долгами, куплю маме лекарства, может, даже свою контору открою. — Он тихо, беззвучно усмехнулся. — Ни разу не выиграл. Ни-ра-зу. Он обернулся, прислонился спиной к двери. Ан Суна не двигалась, но он чувствовал — она слушает. — Один раз я поставил всё. Последние деньги, которые копил несколько месяцев. На «несгораемого» фаворита. Конь сломал ногу на последнем повороте. Я стоял у тотализатора и смотрел, как цифры на табло меняются, и понимал, что у меня в кармане — 50 000 вон. И куча кредитов. А дома — мама, которой нужно дорогое лечение. Жена, которая уже смотрела на меня, как на неудачника. И дочка... маленькая, ей три года было. Она обожала меня. Просто обожала. Не знаю почему. Голос его дрогнул. Он закрыл глаза. — Жена забрала её и ушла. Сказала, что нашла нормального мужчину. Успешного. Который не просиживает последние деньги на ипподроме. Я её не винил. Правда. Она была права. Я был говном. Я перестал ставить. Устроился на три работы. Мыл туалеты, разгружал вагоны, что угодно. Выбрался почти из всех долгов. Остался один. Но он... он рос. Проценты были не те, что в договоре. Я был наивен. Думал, раз плачу, всё в порядке. А они просто ждали, когда я накоплю. Он открыл глаза. В темноте прихожей лицо Ан Суны было лишь бледным пятном. — Я накопил деньги на месяц лечения для мамы. Нёс их в больницу. По дороге меня... достали. Те самые кредиторы. Отобрали всё. И ещё избили для порядка. Сказали, что оставят на мне клеймо. Не физическое. Просто... буду знать, что я — неудачник. И что они всегда найдут. Я лежал в грязном переулке, и у меня в кармане было 5000 вон. И я не мог пойти к маме. Не в таком виде. Избитый, пустой. Он сделал паузу. В горле стоял ком, говорить было больно. — Я купил бутылку самого дешёвого соджу. Выпил её в парке на скамейке. Плакал. Думал, как было бы просто — лечь и не проснуться. Потом всё-таки пошёл в больницу. Опоздал на четыре часа. Мама умерла. Ровно тогда, когда я пил эту дрянь и жалел себя. Врач сказал, она в последние минуты спрашивала: «Где мой сын?». А меня не было. Я был пьян и жалок в каком-то парке. Раздался тихий, сдавленный звук. Ан Суна повернулась. Её лицо, мокрое от слёз, было искажено такой болью, такой вселенской, бездонной жалостью, что у Ки Хуна снова подступили слёзы. Она не сказала ни слова. Она просто подошла и обняла его. Обхватила его руками, прижалась своим сухим, тщедушным телом к его груди и зарыдала. Не о себе. О нём. О его маме. О своём сыне. О всех сломанных, нелепых, жестоких жизнях. Ки Хун стоял, остолбенев. Потом медленно обнял её в ответ. Его собственная щека была мокрой. Он гладил её по спине, по костлявым, дрожащим плечам, и улыбался сквозь слёзы. Горькой, кривой улыбкой. — Всё хорошо, — шептал он, сам не зная, кому говорит — ей или себе. — Всё уже прошло. Осталось только жить. Как-нибудь. Он не знал, сколько они так простояли. Может, минуту. Может, пять. Потом дверь позади него тихо открылась. В проёме возник Ин Хо. Он стоял на пороге, и его лицо было нечитаемым. Каменным. Только в глазах, в самой их глубине, что-то шевельнулось — быстрое, сложное, как вспышка далёкой молнии. Ан Суна отстранилась, вытерла лицо рукавом кардиана. Она посмотрела на Ин Хо. Потом на Ки Хуна. Потом снова на Ин Хо. В её взгляде уже не было ненависти. Была только усталость. Бесконечная, вселенская усталость. — Чай, — сказала она хрипло. — У меня есть чай. И суп. Если... хотите.

***

Они сидели на низких, жёстких табуретках на крошечной кухне, которая, казалось, не менялась с семидесятых годов. Всё было чистым, но потрёпанным, выцветшим. Ан Суна налила им чай из старомодного заварного чайника в тонкие фарфоровые чашки с синими цветочками. Суп был простым — овощной, с тофу. Но он пах по-домашнему. По-настоящему. Они ели молча. Ин Хо — с привычной, безупречной сдержанностью, хотя едва прикасался к еде. Ки Хун ел с жадностью, которую не мог скрыть — он не ел нормально с самого утра, да и суп напоминал ему что-то давно забытое, из детства, из жизни «до». Потом Ан Суна заговорила. Она говорила тихо, глядя не на них, а в окно, на голые ветки дерева в саду. — Он... он был хорошим мальчиком. Тихим. Любил книги, музыку. Не был приспособлен к... этому миру. Но он хотел мне помочь. После смерти отца дела шли плохо. Дом требовал ремонта, долги... Он устроился в ту компанию. Сначала всё было хорошо. Потом он стал приходить поздно, выглядел уставшим. Говорил, что проект сложный. Потом взял этот кредит. Не сказал мне. Я узнала, когда пришло первое уведомление. Она сделала глоток чая. Рука её дрожала. — Потом он стал бояться. Бояться телефона. Бояться шагов на улице. Однажды пришёл с синяком под глазом. Сказал, что упал. Я знала, что он врёт. Потом он признался. Про кредит. Про работу на Бэка. Про то, что он собирал информацию на конкурентов. Подделывал документы. Шантажировал. Он плакал. Говорил, что не может остановиться. Что если остановится, они убьют меня. Потом... потом он перестал плакать. Стал спокойным. Как будто смирился. За неделю до того дня он подарил мне шаль. Сказал, что я всегда мёрзну. И... ушёл в гараж. Больше не вернулся. Она замолчала. В кухне было слышно только тиканье старых часов на стене. — После похорон, — продолжила она, — ко мне пришли люди. Не те, что были с ним. Другие. Вежливые. В костюмах. Сказали, что он оставил кое-что на их «попечение». Якобы для моей же безопасности. Забрали его ноутбук, бумаги из сейфа. Но они были глупы. Или самоуверенны. Мой мальчик был умнее. Он оставил копии. На флешке. В книге. В той самой шали, что подарил. — Она встала, вышла из кухни. Вернулась с небольшой, потрёпанной картонной коробкой. Поставила её на стол перед Ин Хо. — Всё, что у меня есть. Дневники зашифрованы. Пароль — дата рождения отца. Он его очень любил. Ин Хо медленно открыл коробку. Внутри лежала обычная флешка, несколько толстых тетрадей в кожаных переплётах, папка с бумагами. Он не стал ничего просматривать. Просто кивнул. — Этого достаточно. Более чем. — А вы... — Ан Суна посмотрела прямо на него. Её тёмные глаза были пусты, как колодцы. — Вы действительно уничтожите его? Бэка? Ин Хо встретил её взгляд. — Я уничтожу его дело. Его репутацию. Его свободу. Смерть — это слишком милостиво для таких, как он. Я оставлю его ни с чем. Как он оставил вашего сына. Как он пытается оставить меня. Это я могу обещать. Она долго смотрела на него, будто пытаясь прочитать что-то на его каменном лице. Потом кивнула, как будто чего-то не найдя, или найдя, но не то, что хотела. — Уходите теперь. И... — её взгляд перешёл на Ки Хуна, и в нём на мгновение мелькнуло что-то тёплое, почти материнское, — ...берегите его. Он... хрупкий. В душе. Не сломайте. Ин Хо ничего не ответил. Он просто поднялся, взял коробку. Ки Хун тоже встал, поблагодарил за чай и еду, поклонился. Ан Суна не провожала их до двери. Она осталась сидеть за столом, глядя в своё окно, в свой сад, в свою пустоту.

***

Обратная дорога в машине была ещё тише, чем дорога сюда. Ин Хо сидел, уставившись в коробку на коленях, не двигаясь. Ки Хун прижался к своему окну. Он смотрел на проплывающие улицы, но не видел их. Он видел лицо мамы в больничной палате. Слышал её голос: «Где мой сын?». Чувствовал жгучую, кислотную вину, которая разъедала его изнутри, как ржавчина. Он не плакал громко. Слёзы текли по его щеке тихо, беззвучно, оставляя солёные дорожки на коже. Он даже не пытался их вытирать. Пусть текут. Может, они вымоют из него хоть часть этой грязи, этой боли. Краем глаза он видел, как Ин Хо повернул голову и посмотрел на него. Всего на секунду. Потом снова отвернулся к своему окну. Ни слова. Ни жеста. Просто молчаливое присутствие. Когда машина остановилась в подземном гараже пентхауса, Ки Хун чувствовал себя полностью опустошённым. Он механически открыл дверь, вылез. Ноги были ватными. Он сделал несколько шагов к лифту и споткнулся. Сильные руки подхватили его под локти, не дав упасть. — Иди, — тихо сказал Ин Хо. Он не отпускал его, а просто повёл к лифту, поддерживая. В лифте Ки Хун прислонился к стене и закрыл глаза. Он не хотел ничего видеть. Не хотел думать. Он хотел только исчезнуть. Лифт доставил их наверх. Ин Хо повёл его по коридору не в гостиную, а прямо в спальню Ки Хуна. Он открыл дверь, втолкнул его внутрь. — Ложись, — сказал он. Его голос был не язвительным, не холодным. Просто... усталым. — Спи. Ки Хун безвольно плюхнулся на кровать. Он даже не снял пиджак, который был теперь помят и испачкан. Он просто свернулся калачиком, лицом к стене, и закрыл глаза. Слёзы текли уже безостановочно, впитываясь в ткань наволочки. Он слышал, как Ин Хо подошёл, наклонился. Сильные, уверенные руки сняли с него туфли. Потом пиджак. Потом накрыли его одеялом. Прикосновения были быстрыми, эффективными, без намёка на нежность. Но и без привычной резкости. Потом шаги удалились. Дверь закрылась с тихим щелчком.

***

В коридоре Ин Хо остановился, прислонившись лбом к прохладной стене. Он зажмурился. В ушах всё ещё звучал голос Ки Хуна, рассказывающего свою историю. Вид его плачущего лица в зеркале машины. Ощущение его худого, дрожащего тела под рукой. «Где мой сын?» Он с силой оттолкнулся от стены, решительным шагом направился в кабинет. Но в дверях его перехватила София. Она стояла, заложив руки за спину, её безупречное лицо выражало лишь холодное любопытство. — Ты отнес Сона в его спальню, — констатировала она. Её голос был ровным, как всегда. — Физически. На руках, если я правильно поняла из контекста наблюдения за вашими позами и распределением веса. Ин Хо остановился, медленно повернул к ней голову. — София, — сказал он. Голос его был низким, предупреждающим. — Это интересно, — продолжила она, игнорируя тон. — Учитывая ваши стандартные протоколы взаимодействия с «активами» и «обязательствами», которые предполагают минимальный физический контакт, за исключением ситуаций прямой угрозы или необходимости эвакуации. Данное действие не подпадает ни под одну из этих категорий. Было ли оно продиктовано логистической необходимостью? Или эмоциональной? — София, — повторил Ин Хо, и в его голосе уже зазвучало стальное лезвие. — Закрой. Рот. — Я просто анализирую данные, — парировала она. — Поведенческие паттерны. Ваше взаимодействие с субъектом Соном демонстрирует возрастающее количество аномалий. Вчера — длительная визуальная фиксация и вербальная эскалация с сексуальным подтекстом. Сегодня — физическая помощь и перемещение в зону отдыха, минуя стандартный послеоперационный брифинг. Это может указывать на развитие эмоциональной привязанности, что является значительным фактором риска в рамках текущей операции. Рекомендую провести самоанализ и, возможно, сессию с корпоративным психологом для... Ин Хо резко цокнул языком. Звук был коротким, резким, как выстрел. — София, твоя аналитика бесценна. Но в данный момент она мне не нужна. Иди проверь данные с флешки Ан. И составь предварительный отчёт. Чтобы к утру он был у меня на столе. Он посмотрел на неё так, что даже её, с её аспергеровской невосприимчивостью к социальным сигналам, проняло. В его взгляде была не просто злость. Была опасность. Голая, первобытная, животная опасность. Она молча кивнула, развернулась и ушла, её каблуки отстукивали чёткий, безэмоциональный ритм по мраморному полу. Ин Хо вошёл в кабинет, захлопнул дверь. Он не сел за стол. Он подошёл к панорамному окну, ухватился руками за холодный металл рамы и с силой упёрся в неё лбом, закрыв глаза. В голове стоял гул. Какофония из обрывков: «...где мой сын?...» «...я пил эту дрянь и жалел себя...» «...он был этим мясом...» «...можно быть жёстким, но нельзя быть монстром...» И образы. Ки Хун, бледный, в пиджаке, отталкивающий его от старухи. Ки Хун, плачущий у окна машины, стараясь сделать это бесшумно. Ки Хун, свернувшийся на кровати, такой маленький, такой сломанный, такой... живой. «Хрупкий. В душе. Не сломайте». Слова Ан Суны. Глупые, сентиментальные слова. И почему-то вонзились, как заноза. Он Хван Ин Хо. Он строил империи на костях сентиментальности. Он выжигал любую слабость в себе калёным железом. Он был машиной по принятию решений, и каждое решение было взвешено, просчитано, лишено эмоционального шума. А теперь этот... этот щенок. Этот неудачник с большими глазами и дурной привычкой лезть туда, куда не следует. Он ворвался не только в его жизнь. Он ворвался в его систему. В его алгоритмы. И всё перекосилось. Вчерашняя сцена в гардеробной. Белый костюм. Взгляд снизу вверх. Дрожь в собственных руках. Желание, такое острое, такое физическое, что перекрывало все доводы разума. А сегодня... сегодня была не похоть. Было что-то другое. Что-то более опасное. Когда он увидел, как Ки Хун рассказывает свою историю... как он обнимает эту старуху... как он плачет в машине... Ин Хо почувствовал не раздражение. Не презрение. Он почувствовал... что? Сопричастность? Нет. Понимание? Тоже нет. Он почувствовал ярость. Бессильную, безумную ярость. Ярость на мир, который ломает таких, как он. На себя, потому что он — часть этого мира. На Ки Хуна, потому что тот, своей глупой, наивной человечностью, заставил его это почувствовать. Заставил увидеть в себе не только хищника, но и... свидетеля. Молчаливого свидетеля чужой боли. И самое ужасное — он не смог остаться просто свидетелем. Он отнёс его. На руках. Как... как что? Как раненого товарища? Как ребёнка? Он не знал. Он просто сделал это. Потому что видеть, как тот спотыкается, как он едва держится на ногах, было... невыносимо. «Эмоциональная привязанность. Значительный фактор риска». София, чёрт её побери, была права. Как всегда. Он терял контроль. Не над ситуацией. Над собой. Он оторвался от окна, прошёлся по кабинету. Его шаги были неровными, несвойственными ему. Он подошёл к бару, налил себе виски. Выпил залпом. Алкоголь обжёг горло, но не принёс успокоения. Он думал о коробке с уликами. О Бэке. О мести, которая была так близка. Всё это должно было занимать его мысли полностью. А вместо этого он думал о том, как звучал голос Ки Хуна, когда он сказал: «Я вас понимаю». Понимал. Да. Он, Хван Ин Хо, выросший в "роскоши", получивший лучшее образование, построивший всё своими руками, — он никогда никого не «понимал» в таком ключе. Он анализировал. Просчитывал. Использовал. Но не понимал. Это было слабостью. А сейчас эта слабость жила в его доме. Плакала в его машине. Спала в его постели (не в его, конечно, но всё же). И смотрела на него глазами, в которых было столько боли, наивности и... какой-то странной, неистребимой надежды, что это сводило с ума. «Что со мной происходит? — думал он, сжимая пустой стакан так, что стекло затрещало. — Я должен держать дистанцию. Должен использовать его как инструмент. А вместо этого...» Вместо этого он стоял здесь, пьяный от одного глотка виски и от мыслей о том, как тот выглядел в белом, как плакал, как сказал «монстр». Он не монстр. Монстры — простые. У них есть цель. А он... он был запутанным клубком из амбиций, холодного расчёта и этого нового, чужеродного, щемящего чувства, которое не имело имени, но мешало дышать. Он поставил стакан, с силой провёл рукой по лицу. Завтра. Завтра он вернёт себе контроль. Завтра они начнут действовать по собранным данным. Завтра всё будет по плану. А сегодня... сегодня он будет стоять здесь и слушать тишину, нарушаемую лишь тиканьем дорогих часов и отголосками чужих слёз в собственной голове. Он подошёл к двери, приоткрыл её, посмотрел в сторону спальни Ки Хуна. В коридоре было темно и тихо. Ни звука. Он закрыл дверь, повернул ключ. Не для того, чтобы запереть кого-то снаружи. А чтобы запереть себя внутри. Со своими мыслями. Со своей внезапно расколовшейся на части реальностью. И с твёрдым, непоколебимым решением, которое созрело в нём за этот вечер: что бы ни случилось, как бы ни было больно и сложно, он не позволит этому щенку сломаться окончательно. Не позволит миру забрать у него ещё что-то. Потому что если он это допустит... то тогда он и правда станет монстром. А монстром он быть не хотел. Даже если для этого придётся стать чем-то другим. Чем-то более уязвимым. И, возможно, более человечным. Он сел в кресло у окна, в темноту, и начал ждать утра. Зная, что сон не придёт. Зная, что в соседней комнате спит тот, кто уже изменил всё. И зная, что обратной дороги нет.