"Мини-драбблы по люцадамам"

Вечера в «Отеле Хазбин» никогда не были тихими, но этот вечер был особенным. Лобби, украшенное кривыми гирляндами и нервно мигающими лампочками, напоминало попытку слепить праздник из подручного хаоса. Воздух был густ от напряжения и сладковатого запаха греха. В углу хрипел старый проигрыватель, из которого доносилась музыка, будто бы в его механизме застряла чья-то неприкаянная душа. В эпицентре этого буйства сияла Чарли. Её энергия была заразительной и слегка пугающей. Она металась между сценой и гостями, распутывая кабели и вдохновляя всех на творчество, с лицом, озарённым верой в то, что караоке способно исцелить любую рану. — Караоке-вечер объединяет сердца! — провозгласила она, словно объявляла о новом завете. Из тени арочного проема за всем этим наблюдал Аластор. Его улыбка была слишком вежливой, а глаза блестели не от радости, а от предвкушения того, как лопнет этот наивный мыльный пузырь. Хаск уже наливал себе третью порцию чего-то обжигающего, Энджел Даст с хихиканьем листал список песен, а Нифти с гипнотическим интересом уставилась на экран. И тогда Чарли нажала кнопку. И судьба, обожающая злые шутки, сыграла свою карту. На огромном экране вспыхнуло: ДУЭТ СЛУЧАЙНЫХ ИСПОЛНИТЕЛЕЙ: АДАМ & ЛЮЦИФЕР. Воздух в зале застыл, стал густым и тягучим. Казалось, даже вечная фоновая музыка стихла, подавленная тяжестью момента. Адам, мрачно копавшийся в своем телефоне, поднял голову с такой резкостью, будто его ударили током. Люцифер, поправлявший манжет, замер, и его взгляд на долю секунды стал ледяным. — Эй, принцесска, — просипел Адам, — это же ошибка, да? — Ошибка? Нет! Это судьба! — воскликнула Чарли с ослепительной, не сомневающейся в себе искренностью. Пока Вегги с досадой хваталась за голову, Чарли подлетела к отцу и прошептала ему на ухо: — Папа, пожалуйста… Сыграй вдоль. Это поможет тебе… социализироваться! Люцифер медленно улыбнулся — улыбкой, полной безмерного, почти святого терпения. — Разумеется. Что может быть лучше неловкого дуэта с ангельским фанатиком. — Я не фанатик! — нахмурился Адам. — Хм. А как же твои вдохновенные речи о «божественной дисциплине»? — мягко, с подтекстом, усмехнулся Люцифер. Хаск фыркнул в свой стакан: —Идеальная пара для дуэта. Один самовлюблённый, другой — вечно злой. — Я НЕ ЗЛОЙ! — рявкнул Адам раздраженно, но, встретившись с одинаково неверящими взглядами окружающих, лишь раздраженно вздохнул. В этот момент на экране загорелось название песни: «Обида и любовь» — дуэт. Первый же аккорд прозвучал как выстрел. Софиты вспыхнули, выхватывая из полумрака двух фигур, стоящих друг напротив друга, как дуэлянты. Люцифер взял микрофон с холодным, почти царственным изяществом. Его голос, бархатный и обволакивающий, лился, словя струящийся яд: «Ты бежал за светом, но жил в моей тени, Искал признание там, где нет любви. Слишком поздно понял, что я не свет, Я — испытание. И ты был — лишь лучик…» Адам стоял, сжимая кулаки, его губы были плотно сжаты. Но когда пришла его очередь, голос, сначала сдавленный и дрожащий от ярости, вырвался наружу с невероятной силой: «Ты забываешь, кто я был, пока сам не упал, Ты не бог — ты король без зала и слав. Ты говорил: “Я рядом”, — а сам исчезал, И оставлял мне взгляд пустых зеркал…» Люцифер медленно повернул голову. В его глазах мелькнула искра неподдельного интереса, будто он увидел нечто новое в своем старом оппоненте. Музыка нарастала, ритм ускорялся, превращаясь в яростный диалог-поединок. Люцифер: «Я дал тебе имена, дал миру твой след.» Адам:«Ты дал мне клеймо, что горит, как ответ.» Люцифер:«Моя любовь — острый нож, что вырезает весь свет.» Адам:«Твой свет — лишь тень, от которой мне нет…» С каждым куплетом напряжение в зале достигало новой высоты. Свет сменился на холодный, голубой, окутав Люцифера ореолом ледяного величия. Его голос внезапно стал тише, но от этого лишь пронзительнее: «Помнишь, как ты шёл, не зная пути? Я протянул тебе руку — ты должен был идти. Но ты захотел крыльев выше, чем мои, И предал нас обоих — за чужой короной.» В зале затаили дыхание. Казалось, сам воздух замер в ожидании. Адам сделал шаг вперед, затем еще один, пока не оказался почти вплотную к Люциферу. И запел негромко, но с такой концентрированной злостью в каждом слове, что по коже побежали мурашки: «Помню ночь, когда ты сказал: “Ты — мой”. А наутро исчез,бросив в холод пустой. Ты не учил любить — ты учил страдать, И я научился…теперь мне нечего терять!» Люцифер на секунду сбился с ритма. Его идеальная маска дрогнула, и в глазах сверкнула настоящая, неконтролируемая молния гнева. И тогда музыка взорвалась, переходя в мощнейший, оглушительный припев. Свет побагровел, залив все вокруг алым заревом. Они стояли лицом к лицу и пели друг другу в глаза, не отрываясь, выплескивая наружу всю накопленную за эпохи боль: Оба: «Мы были огнём, мы были грозой, Но ты выбрал тьму— я стал чужой. Любовь не спасёт, боль не уйдёт, Ты — мой кошмар, я — твой угольный лёд!» Адам: «И стою я здесь — не твой, и не ничей. И наконец-то — свободный от твоих цепей!» Люцифер: «Ты был даром — и стал же врагом. Но знай: без меня ты лишь пустотой.» Последний аккорд грянул, как удар грома, и свет погас, оставив зал в полной, оглушительной темноте. На сетчатке у всех запечатлелись их два силуэта, замершие в паре дюймов друг от друга, дыхание сбившееся на один учащенный, тяжелый ритм. Тишина, наступившая после, была гуще и тяжелее любой музыки. Адам опустил микрофон. Его пальцы заметно дрожали. Люцифер медленно, почти раздумчиво, улыбнулся. Но это была не та, привычная хищная или насмешливая улыбка. В ней читалась странная, несвойственная ему гамма чувств — усталость, досада и капля чего-то, что могло бы быть печалью. — Любопытно, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до микрофона, повиснув в воздухе загадкой.