"Мини-драбблы по люцадамам"

... Про них знали все. Адам и Люцифер — пара, о которой говорили шёпотом, но с интересом, будто наблюдая за кошкой, играющей с огнём. Они не скрывали отношений, наоборот — будто специально выставляли всё на показ. Все знали, что у них что-то не так, знали, что это токсично, что каждый взгляд, каждое прикосновение — не про нежность, а про власть. Люцифер умел подавлять, Адам — манипулировать. И вместе они были как ядовитая смесь — красивая, смертельная и почему-то невозможная для разделения. Сегодня был обычный день. Их обоих поставили в разные пары для лабораторных по химии. Это должно было быть временно, но, видимо, судьба решила снова поиграть с огнём. Адаму досталась девушка по имени Эмилия — тихая, но с характером. Когда преподаватель объявил, кто с кем работает, она улыбнулась и едва ли не просияла от радости. — О, Адам, ну вот, наконец-то нормальный партнёр, — почти засмеялась она, поправляя белую рубашку. Адам в ответ чуть улыбнулся — не холодно, не тепло, просто вежливо. Он понимал, как это выглядит со стороны. Особенно для него. На другом конце кабинета Люцифер сидел, склонившись над пробирками, его длинные пальцы лениво касались стекла, взгляд — холодный, но неотрывный. Он наблюдал. Всегда наблюдал. Эмилия что-то рассказывала — о реактивах, о том, что боится перепутать формулы. Адам наклонился ближе, тихо смеясь: — Не переживай, если что, я возьму ответственность на себя. Она хихикнула, а Люцифер, не моргнув, слегка прикусил губу. Это движение — почти незаметное, но такое предательское. Он прекрасно знал, что Адам делает это специально. Он чувствовал это кожей. Этот легкий наклон головы, спокойный голос, то, как Адам иногда чуть откидывал волосы, глядя на Эмилию… всё это было постановкой. Провокацией. «Чёртов ублюдок», — подумал Люцифер, едва заметно усмехнувшись. Он даже не пытался убедить себя, что не поддаётся. Нет, он поддавался, ещё как. Чем дольше длился урок, тем сильнее росло напряжение. Эмилия спокойно писала уравнение, Адам подсказывал. Он был расслаблен, даже слишком. А Люцифер уже несколько раз чуть не пролил реактив, потому что вместо формул перед глазами стоял он — со своей спокойной ухмылкой, слегка приподнятой бровью, с тем самым взглядом, в котором читалось: «Я знаю, что ты смотришь». Когда Адам чуть наклонился, чтобы помочь Эмилии с колбой, Люцифер едва не сжал пробирку так, что та треснула. На губах появилась кривая ухмылка — опасная, злая. Он поднял взгляд, и их глаза на миг встретились. Адам не отвёл. Наоборот, чуть приподнял уголок губ, будто говоря без слов: «Что, завидуешь?» Люцифер опустил пробирку, аккуратно поставил её на стол и медленно провёл языком по клыку. Проклятье. Он опять поддаётся. --- Шум пробирок, стульев, разговоров — всё смешалось в фоновый гул. Эмилия что-то весело сказала, и Адам, чуть склонившись к ней, ответил короткой фразой, на которую она опять рассмеялась. Он шепнул ей что-то на ухо, заставив её слегка покраснеть, а затем спокойно поднялся, поправил рубашку и сказал: — Можно, я выйду в уборную? Преподаватель кивнул, не придавая значения. Но перед тем как выйти, Адам задержался на мгновение — бросил короткий, почти ленивый взгляд в сторону Люцифера. Взгляд, полный вызова. Он знал. Он всегда знал, что тот пойдёт за ним. И оказался прав. Через полминуты дверь в туалет тихо скрипнула, и внутри стало будто на градус холоднее. Люцифер вошёл медленно, шаги звучали ровно, но в этом спокойствии чувствовалась ярость. Адам стоял у зеркала, закатывая рукава. В отражении — лёгкая усмешка на губах. Он даже не повернулся, когда услышал звук открывающейся двери. — Что, не выдержал? — спокойно произнёс он, глядя на своё отражение. Ответом было резкое движение — Люцифер схватил его за запястье, дёрнул на себя и почти впихнул в ближайшую кабинку. Дверь захлопнулась, замок щёлкнул. Воздух стал густым. Люцифер был слишком близко, глаза полыхали злостью. — Что это было?! — рявкнул он, хватая Адама за ворот рубашки и прижимая к стенке. Адам не сопротивлялся. Он выглядел так, будто это даже немного забавляет. Губы чуть приподнялись в знакомой ленивой улыбке. — Ты о чём? — спокойно спросил он, глядя прямо в глаза. Люцифер сжал ворот сильнее, ткань натянулась, рубашка чуть треснула по шву. — Не издевайся, Адам. Ты знаешь, о чём я. Тот не отводил взгляда. — Может, и знаю, — ответил мягко. — И что ты хочешь от меня услышать? Люцифер прищурился, дыхание участилось. — Зачем ты с ней так мило хихикал? И зачем ты так к ней приближался?! Адам усмехнулся. — А тебе-то что? Он сказал это спокойно, но с тенью удовольствия в голосе, как будто нарочно подбрасывая искру в бензин. — Ну да, может, приближался, — добавил он чуть тише, ухмыльнувшись. Люцифер стиснул зубы, глядя на него так, будто боролся с желанием врезать. Злость кипела, пальцы дрожали от напряжения. — Тебя никак не смущает, что я твой парень?! — выдохнул он, голос срывался на рычание. Адам наклонил голову чуть набок, его взгляд стал мягче, почти нежный — и от этого только сильнее раздражающий. — Хах… ну, я же с ней не сосался, верно? — произнёс он, насмешливо улыбнувшись. Молчание. Тяжёлое, вязкое. Люцифер смотрел на него, чувствуя, как внутри всё кипит — ревность, злость, жажда, всё вперемешку. Адам выглядел слишком спокойным, слишком уверенным. Он это делал специально. Он всегда делает всё специально. *** Люцифер резко скользнул руками с ворота на талию Адама, впиваясь пальцами в ткань рубашки и притягивая его так близко, что их тела слились в одно. Воздух вырвался из легких Адама коротким, прерывистым выдохом — наконец-то та маска холодного спокойствия дрогнула. — Ты принадлежишь мне, — прошипел Люцифер, его голос был низким, густым от одержимости. — Только мне. И если чья-то чужая рука посмеет к тебе прикоснуться... вы оба об этом пожалеете. Горько пожалеете. Адам, всё ещё прижатый к холодной стене кабинки, лишь ухмыльнулся. В его глазах плясали искры — не страха, а возбуждения. Ему нравилось это. Нравилась эта дикая, неконтролируемая ревность, этот животный огонь в глазах Люцифера. Это была их игра, их ядовитый танец, и Адам обожал быть в её центре. — О? И что же ты сделаешь? — его голос звучал сладко и ядовито. — Убьёшь того человека? А меня... бросишь? — Он медленно, почти нежно, прижал колено между ног Люцифера, вызывая у того сдавленный стон. — Хах... Думаю, ты не сможешь. Ты без меня — никто. Я это знаю. Ярость в глазах Люцифера вспыхнула с новой силой. — Ты сам всё узнаешь, если продолжишь так флиртовать с другими, — его слова прозвучали как последнее предупреждение перед бурей. И буря обрушилась. Он грубо, почти жестоко, приник к его губам. Этот поцелуй не был нежным — это было наказание, заявление прав. Люцифер кусал его губы, пока Адам не почувствовал знакомый металлический привкус крови, тёплой и солёной, растекающейся между ними. Когда он оторвался, они оба тяжело дышали. По губе Адама стекала алая ниточка. Люцифер, не теряя ни секунды, снова набросился на него, его пальцы рвали пуговицы рубашки. Где-то хлопнула нитка, отлетела маленькая пластиковая пуговица, отскочив в угол кабинки. Он отбросил разорванную ткань и губы его вновь обрушились на кожу Адама — но теперь на его шею. Это не были ласковые поцелуи. Люцифер кусал, впивался зубами, оставляя на смуглой коже багровые, почти кровоподтёчные следы, отметины собственности. От острой боли Адам непроизвольно простонал, его пальцы вцепились в плечи Люцифера, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. Несмотря на стон, Люцифер не останавливался. Он продолжал свою яростную атаку, спускаясь ниже, к ключице, продолжая кусать и одновременно сдирая с Адама остатки одежды. Его движения были резкими, лихорадочными. Он почти не стал тратить время на подготовку, вытащив смазку и намазав немного прохладной смазки, щедро намазал два пальца и, не церемонясь, ввёл их внутрь. Боль была резкой, обжигающей, и Адам ахнул, впиваясь ногтями в стенку кабинки. Но даже сквозь боль по его телу пробежала странная, извращённая волна удовольствия. Чёрт, ему это нравилось. Возможно, он и не был мазохистом... вроде бы. Но в этом — в этой грубости, в этой боли, смешанной с наслаждением, — была их суть. Люцифер быстро, почти безжалостно, растянул его двумя пальцами, не давая привыкнуть, и тут же, смазав свой член, одним резким толчком вошёл в него. Адам закричал — крик, в котором боль и сладость сплелись воедино. Пальцы Люцифера, скользкие от смазки, скользнули вверх по его груди, найдя один из его сосков. Он начал играть с ним — щипать, перекатывать между пальцев, дразня и лаская одновременно. Контраст был невыносим: грубые, почти яростные толчки снизу и эти целенаправленные, дразнящие прикосновения сверху. От этого Адам издавал тихие, прерывистые, сладкие стоны, его голова беспомощно запрокидывалась. — Ты никогда не уйдёшь от меня, — прошипел Люцифер ему в ухо, его голос был низким, хриплым и абсолютно одержимым. Его движения не замедлялись, становясь только глубже, требовательнее. — Я не позволю. Ты от меня никуда не денешься. Хоть умрёшь, хоть даже если тебя кто-то от меня спрячет... я тебя из-под земли достану. Ты навсегда мой. Люцифер двигался быстро и грубо, его бёдра с силой бились о тело Адама, каждый толчок заставлял того терять дар речи. Адам стонал, громко и без стыда, выгибаясь навстречу этому яростному ритму, даже не пытаясь приглушить звуки. Его пальцы скользили по холодной кафельной стене, оставляя влажные следы. В этом не было нежности, не было любви в привычном понимании. Это было что-то первобытное, тёмное и порочное — ядовитое слияние, в котором боль и удовольствие стали неразделимы, а слова одержимости звучали как самая искренняя клятва.