Правила жизни для мудаков и людей получше

На балкон выходит еврейская мама и кричит:

- Веня! Домой!

Мальчик поднимает голову и кричит в ответ:

- Я замерз?

- Нет! Ты хочешь кушать!

Тебе пять. Ты болеешь так, что твои плюшевые игрушки оживают и перемещаются, чтобы поддержать тебя. Ты любишь эту старую потёртую акулу из флиса, к ней приятно прижиматься щекой и она достаточно большая, чтобы обнимать её всеми конечностями, практически повиснув на ней. Отец говорит, что это делает тебя девчонкой. Отец говорит, что только маленькие дети играют с плюшевыми игрушками, а тебе уже пять. Иногда ты тянешь спинной плавник своей акулы в рот, когда задумываешься. Ты ещё не знаешь, что эта привычка останется с тобой на долгие годы: ты будешь скупать жвачку тонной, когда будешь совсем взрослым, а после двадцати ты будешь сосать вейп и думать, что ты дракон. Но это будет намного позже. Тебе пять и ты страшно болен: кашель отзывается агонией в груди; тебе страшно даже подумать о том, чтобы продолжить кашлять. Хочется остудить своё горячее тело и одновременно согреть, потому что все твои чувства обостряются и смешиваются. Ты не можешь сделать ничего, только простонать, когда твоя мать — позднее окажется, что она не такая уж и высокая, но для тебя в твоём детстве она выше всех на свете, ты даже не можешь толком вспомнить её лицо, потому что она никогда не нагибается — кладёт прохладное полотенце на твой лоб и садится на край узкой кровати. Она медленно гладит твои спутанные от пота волосы и говорит что-то, что должно успокоить тебя, но этого так и не происходит, потому что шум в ушах слишком сильный и ты не можешь разобрать слов. Ты пытался сказать об этом, но так и не смог разобрать: поняли твою жалобу или нет. Твоя мать медленно гладит дрожащую детскую грудь, пытаясь успокоить кашель, а тебе начинает казаться, что это работает. Становится немного легче, просто потому что она здесь. Это странное чувство, но, наверное, оно будет знакомо всем детям. Родители это твой дом. Ты едва можешь распахнуть глаза, чтобы в полумраке своей спальни посмотреть на её лицо. Оно всё равно тёмное, а голос далёкий из-за твоих проблем со слухом. Краем сознания ты боишься, что в итоге оглохнешь, но этого так и не произойдёт. Ты пытаешься повернуться на бок и прижать свою плюшевую акулу к груди. Его зовут Шок, хотя ты уже знаешь, что вода и электричество плохо сочетаются. Иногда ты мнишь себя гибридом акулы и электростанции, потому что ток в его концепции завораживает тебя. Ты прыгаешь по своей комнате и изображаешь самые крутые сражения, потому что твоя фантазия безгранична. Мама не говорит, что ты хорошо рисуешь, обычно её поза становится уставшей, если вдруг ты приносишь ей свои изображения супер крутого тебя-акулы. Ты перестаёшь приносить их ей со временем, потому что лучше просто нарисовать новые и порадовать самого себя. Тебе больше некому их показывать, хотя ты знаешь, что дети твоего возраста ходят в садик. Ты остаёшься дома или во дворе, пока там нет никого другого. Ты король целого мире, ограниченного только стенами и площадкой во дворе. Летом железная горка нагревается так, что даже в обуви на ней больно стоять, ты пытаешься забраться по гладкой горячей поверхности наверх, а потом спуститься по лестнице, потому что правила нужны, чтобы их нарушать, а мир — чтобы его переворачивать. Как в эту ночь, потому что мама садится в изголовье твоей постели и оставляет руку медленно поглаживающей твою грудь, чтобы успокоить дыхание. Она берёт с тумбочки Моби Дика, которого ты в основном листаешь, рассматривая с умным видом буквы, даже если можешь уже их прочитать. Тебе нравится смотреть на сине-золотую обложку и трогать её; нравится водить пальцем по узорам и иногда облизывать, потому что всё в мире имеет вкус. Твоя мама медленно и монотонно читает тебе подхваченную книгу, иногда отрывая руку от твоей груди, чтобы перелистнуть страницу. И это самый мирный момент, связанный с родителями, который ты запомнишь на всю ближайшую жизнь, возвращаясь к нему в примерно серые времена, когда остаётся только помечтать о том, чтобы всё было просто. Или когда будешь мечтать повторить тот момент, потому что он кажется последним комфортным пристанищем.

***

Тебе семь. Ты сидишь за партой и старательно пытаешься строчить буквы в прописи, потому что у тебя ужасно это получается. Твои рисунки никого не впечатляют, но ты не собираешься расстраиваться из-за этого, потому что за несколько недель первого класса ты понял самое важное — никто не собирается замечать тебя просто так. Все дети вокруг знакомы между друг другом уже давно, с тех дней, которые ты проводил на пустой детской площадке ранним утром, которые проводил перед телевизором, пялясь в мультики и криминальную уральскую хронику. Они тут — команда плюс Вениамин. Ты не любишь своё имя, потому что его трудно произносить и в итоге тебя все называют «эй», заставляя морщиться, будто бы от зубной боли. Ты не любишь их, а они не очень сильно любят тебя, но в этом нет ничего страшного, потому что при всём этом ты чувствуешь невообразимое преимущество. Ты умеешь ладить с самим собой, умеешь быть тихим и ненаказуемым, а в остальное время выделяющимся достаточно, чтобы ваша учительница помнила о тебе, а иногда даже подчёркивала тебя перед другими. Иногда она спрашивает, как тебе коллектив, но ты ничего не можешь сказать, потому пожимаешь плечами и отзываешься: — Они хорошие. Мы дружим. Если бы вы не дружили по её мнению, то ко всем бы возникли вопросы, а никому не нравятся бессмысленные вопросы, которые задают взрослые. Им бесполезно объяснять. А тебе нравится твоя одиночная вторая парта, нравится сидеть у окна и иногда отвлекаться на раскидистые ветви рябины, тянущиеся к тебе через стекло, будто крючковатые длинные пальцы какого-нибудь адского демона. — Это Ал(ьберт), теперь он будет учиться с вами, — говорит ваша учительница, сжимая руках мальчишку с вьющимися волосами оттенка молочного шоколада. Тебе нравится молочный шоколад, но ты ещё не можешь покупать его сам себе. Ал(ьберт) становится твоим соседом с его блестящим почерком и полными очарования глазами. Он не понимает правил, он слишком демонстративно показывает, что он лучше других, вызывая у одноклассников недоверие и немного детского презрения. Ты смотришь на него снисходительно и немного напугано, потому что тебе не нравятся чужие лица так рядом. — Ал(ьберт), — он даже протягивает руку так по-взрослому и ты отвечаешь крепкой хваткой семилетки в ваш первый день. У него тёплая шершавая рука, а ещё ему плевать на тебя почти до середины зимы, пока за пару дней до каникул тебе не вышибают ледышкой левый глаз. Он болит и слезится, но ты не слабак, чтобы просто так бросить игру в снежки, поэтому отвечаешь дальше, а он, проходя мимо коричневым пятном среди идеально белой зимы, внезапно становится на сторону сопливого красного от жара и ужасно жалкого тебя. Вы проигрываете, но зато после Ал осматривает твой глаз при свете яркого зимнего солнца, режущего скальпелем сетчатку. Ты ещё много чего не знаешь и про строения глаза в том числе, но тебе кажется, что он теперь навсегда будет таким заплывшим и болезненным. — Почему ты с ними продолжил, а не пошёл домой? — его мальчишеский голос звенит вместе с падающими снежинками, тебе остаётся только пожать плечами, потому что ты просто не мог ударить в грязь лицом перед другими мальчишками. И ты не хотел возвращаться домой, хотя сейчас это твой единственный выход. Ты корчишь недовольную рожицу, забыв, что находишься здесь не один. Ал(ьберт) улыбается, потому что, кажется, счёл тебя достаточно забавным, чтобы удостоить улыбкой. Это в последствии ты узнаешь, что рассмешить его — пиздец достижение, которое ты получал единственный во всей школе. Но пока ты даже со словом «пиздец» знаком относительно. — Если бы мы были друзья, я бы пригласил тебя домой, если не хочешь к себе. Но так мама говорит, что нельзя приглашать в гости кого попало, — говорит он, задумчиво кусая губу. Он разгадал тебя, будто бы один из ребусов, которые ты ненавидишь. Молчание растягивается на какие-то десятки секунд, пока ты не понимаешь, что ход в твоих руках. Шахматы — отстой; тебе они категорически не нравятся, тебе не хватает на них терпения и концентрации, а ещё не хватает статуса псевдоинтеллектуала. Но ты достаточно сообразителен, чтобы сказать нужные слова в нужное время и даже первому добровольно протянуть руку: — Тогда будем друзьями? Он так ничего тебе и не отвечает, только кивает суха и снова дарит тепло своей ладони.

***

Вам восемь. Ты стоишь в мужском туалете перед единственным зеркалом над тремя раковинами, держа в руках ароматическую свечку с кофейным запахом и паришься из-за пожарной тревоги, которую вы, два малолетних придурка, можете устроить. Ал(ьберт) явно боится в первую очередь не тревогу, даже не старшеклассников, которые спустятся на первый этаж, чтобы покурить в туалете, а наткнуться на вас. Или даже не учительницу, которая может быть ещё хуже жутких старшеклассников. О реальном мире и его занудных реальных проблемах в вашем дуэте беспокоишься только ты. Ал(ьберт) стоит рядом и пялится в бесконечную пустоту зеркала за спинами ваших отражений. На его лице чистое выражение неудовольствия и тени от свечки. Он улыбается широко и распахнутые глаза смотрят в твою душу, хотя сама концепция души для тебя ещё далека и непонятна. Она тебе до сих пор не очень понятна, если говорить честно. Как и разум. Люди такие странные! — Ты готов? — шепотом спрашивает Ал(ьберт) и приходится кивнуть, хотя нихрена ты готов к тому, что там должно произойти, если, конечно, оно вообще произойдёт. Ты не веришь в это, воспитанный в семье, где даже бабушка была скептиком, пока не стала пугать тебя чертями и ангелами за плечом. Отец так и не сказал толково, что с ней случилось, вы просто перестали навещать её в старой затхлой квартире, пропахшей хозяйственным мылом и безнадёгой. Ал(ьберт) толкает тебя плечом и забирает из рук свечку, чтобы в первую очередь освещалось его собственное лицо. У вас с собой больше ничего, хотя, наверное, для призывов нужно больше темноты и сильного желания. Если бы ты был духом или каким-нибудь демоном, то точно бы придумал какой-нибудь хитрый ритуал, чтобы тебя не дёргали все подряд просто так. Но твой единственный приятель во всей школе уверен, что сработает, а значит ты тоже хочешь, чтобы это сработало. Поэтому вы оба закрываете глаза перед зеркалом и он повторяет Кровавая Мэри приди. Кровавая Мэри приди. Кровавая Мэри приди. Тишина остаётся разрываемая только вашим шумным дыханием и треском фитиля свечи. Он короткий и тканевый, поэтому, вообще-то не должен трещать, но всё равно тебе кажется, что это происходит, а потом Ал(ьберт) трогает тебя за плечо, показывая, что можно открыть глаза, но не произносить ни слова. По легенде, Кровавая Мэри может выцарапать смотрящему глаза, затянуть в зеркало или убить, но ты не уверен, какой из вариантов самый худший. И не хочет проверять, даже когда тебе кажется, что ты видел в зеркале какое-то движение. Темнота школьного туалета сгущается, хотя вы стоите там в предрассветные часы до первого урока. Зимой всегда светлее позже и ты считаешь это ужасно несправедливым. Тебе нравится зимнее утро и нравится дышать воздухом, когда от холода в носу замерзают сопли. Тебе не нравится, как Ал(ьберт) смотрит в пустоту зеркала, будто бы что-то видит. Тебе не нравится, как расширяются его глаза, пытаясь схватить немного света от свечи. Тебе не нравится, каким он кажется холодным прямо сейчас, когда ты тягаешь его за плечо, чтобы на тебя обратили немного внимания. Тебе почти всё не нравится этим утром, поэтому ты только сильнее встряхиваешь своего приятеля, пока он не моргает, удивлённо пялясь на тебя. Тени между вами становятся гуще, а отражение слабого огонька в зеркале танцует незамысловатый танец от просачивающегося под дверь сквозняка. — Ничего не произошло? Он так и смотрит на тебя расширенными глазами. В вашем возрасте не бывает таких глубоких тёмных синяков под глазами, но Ал(ьберт) и кажется тебе прямо сейчас таким невыносимо взрослым и повидавшим в жизни всё, что его хочется встряхнуть ещё раз. Ты встряхиваешь. — Ничего не случилось, — строго повторяешь ты, держа его за плечи так, что вы смотрите друг на друга в упорный упор. И он улыбается. Растягивает губы в жутковатой улыбке, бесчеловечного свидетеля чего-то случившегося. Он мотает головой, а потом даже (наконец) моргает и улыбка становится более естественной, а не нашёптанной злым духом. — Ты прав, — соглашается он, светя озадаченной озабоченностью и какой-то смертельной обидой на лице. — Ничего. Он даже трёт острый подбородок большим пальцем, как явно делал какой-то разумный гипертрофированный взрослый из фильмов, но тебе плевать, потому что в коридоре уже слышится возня одноклассников, бегающих перед уроком. Ал(ьберт) согласно кивает, подталкивая тебя в спину к выходу, потому что больше не видит смысла в твоём нахождении рядом, но ты тоже в нём смысла не видишь, потому пулей скрываешься за дверью, стоит только получить первый тычок. У тебя всё ужасно с определением времени, поэтому ты не знаешь, как долго твой приятель ещё стоит в темноте до того, как потушить и выбросить свечку. А ещё у тебя плохо с усваивание неинтересной информации, поэтому ты только намного позже выяснишь, что обряд у вас совершенно не точный. Как только Ал(ьберт) покидает туалет, ты точно знаешь только то, что вам лучше забыть об этом.

***

Тебе десять. Ты сидишь на полу перед старым пузатым телевизором, от которого волосы встают дыбом, если подсунуть голову к экрану. Ты сжимаешь пульт в пальцах и нервно оглядываешься по сторонам, будто бы кто-то может зайти в комнату. Никто не собирается заходить и ты отлично это знаешь. Тебе десять и в твоей голове есть определённый мысли (надо же!). Ты знаешь, что ты был желанным и долгожданным ребёнком в отличии от многих твоих одноклассников, но лучше тебе от этого не становится. Особенно не становится лучше, когда родители закрываются на кухне и строгими голосами ссорятся из-за тебя. Тебе десять и ты знаешь, что недостаточно хорош. Ты всё делаешь неправильно, но совсем не знаешь, как делать правильно, потому что никто не посчитал нужным объяснить тебе. И теперь ты не виноват, но даже не понимаешь в чём именно, а они ругаются там на кухне. Никаких криков, потому что вы — приличная семья. Но ты отлично различаешь строгий тон матери и холодный тон отца. Тебе очень хочется исправить то, что ты сделал, но никто не даёт тебе такое право, поэтому ты сжимаешься в комок перед телевизором, смотря рекламу по джетиксу, потому что Галактический футбол не может начаться без предварительной рекламы. Как и любое другое шоу, конечно, но перерыв перед любимым слегка сильнее тебя раздражает. Они всегда показывают в рекламе эпизоды, которые ты никогда не увидишь, утонув в повторах старых. Хотя реклама на взрослых каналах нравится тебя, ты можешь поглощать её тоннами. Ты никогда не признаешь, что можешь тоннами поглощать любой контент, лишь бы просто не сидеть в тишине. Ты смотришь телевизор сутками напролёт, потому что на кухне ругаются твои родители. Они всё ещё спокойны, но ты чувствуешь ауру ненависти, которая царит в доме. Ты не уверен, что виноват во всех их спорах, но у тебя просто нет других вариантов. Ты — плохой ребёнок. Ты обнимаешь пульт, как своё последнее спасение, потому что скоро они закончат и мать отправит тебя спать, злясь, потому что ты не сделал этого сам. Она не кричит на отца, потому что вы приличная семья, но крики на тебя не входят в понятия неприличного. Ты знаешь, что дети не понимают по другому. Ты сам, наверное, не понял бы, потому вжимаешь голову в плечи каждый раз, чувствуя, как зарождающаяся обида на семью прячется за шторой бесконечного страха. Отец никогда не трогает тебя, но мать замахивается, тебе хочется спрятаться от них под столом, потому что делать отец с этим тоже ничего не собирается. Ты чувствуешь себя таким одиноким, преданным и разочарованным. Ты можешь лучше. Ты можешь быть хорошим ребёнком. Ты можешь сделать так, чтобы никто не ссорился, а тебя любили. Ты прячешься в своей комнате, выключив телевизор пораньше, хотя тишина разрывает твои барабанные перепонки. Ничего страшного, ты сможешь смотреть его всю ночь, когда никого не будет дома, тебе не будет одиноко и пусто. Твой эфир будет всегда заполнен, но пока ты прячешься со своим кнопочным телефоном под одеяло, чтобы играть до утра, пока усталость не свалит тебя в неглубокий нервный сон.

***

Тебе двенадцать. Тебе двенадцать, когда в твою жизнь приходят шаги. Буквально приходят, но ты ещё не олд, чтобы посмеяться с подобной шутки. Ты продолжаешь сидеть ночами в телефоне до изнеможения, прячась под самым надёжным одеялом в мире, когда впервые слышишь их где-то в глубине коридора за твоей приоткрытой дверью. Закрывать её совсем тебе запрещают, хотя на ночь родители запираются. Тебе двенадцать и теперь тебе кажется, что это их попытка скормить тебя тому, кто обитает в коридоре и ходит по нему ночами. Ты бы согласился пропасть в неизвестности, а сам бы умолял монстра сначала показать тебе, как отреагировали твои родители на это. И, конечно, что скажет Ал. Это твой лучший (единственный) друг, конечно, тебе будет интересна и его реакция. Иногда ты углубляешься в подобные мысли, представляя, что тебя тяжело ранит или убивает, а потом думаешь, будет ли кто-нибудь скорбеть по твоей печальной жалкой душе. Шаги преследуют тебя уже несколько месяцев, заставляя медленно сходить с ума от страха каждую ночь. Ты точно знаешь, что они не принадлежат никому из твоей семьи, потому что они слишком грузные и дыхание после них излишне тяжёлое: твоя мать шаркает, а отец всегда наступает на скрипучие половицы и вздыхает, а иногда и вовсе ходит, как будто пират, стукающий деревянной ногой. Ты знаешь своих родителей. И ты знаешь, что эти шаги не принадлежат никому из них. Ты лежишь, укутавшись в одеяло и совершенно не помнишь, как нужно дышать, что говорить про дышать тише, поэтому ты сопишь, как уставшая собака, разрывая нервными выдохами воздух. Всё в твоём теле и твоей кровати разом кажется тебе шумным, пока это стоит в коридоре. Оно выходит со стороны кухни и переступает по полу, наваливаясь на него всем своим немалым весом. Твоё быстрое и чуткое воображение дорисовывает ему огромную зубастую пасть с тёплым дыханием и гнилыми клыками, с которых на пол шлепками из ванной капают кровавые слюни всех её прошлых жертв. Оно ест тех плохих детей, которые не спят ночью. Ты не можешь объяснить ей, что хотел бы спать, но твой организм напуган до бессонницы тем, насколько ты провальный эксперимент своих родителей. Ты бы хотел спать, но ты ненавидишь себя за невыполнение базовой функции хорошего ребёнка так сильно, что не можешь ничего с собой сделать. Монстру это не объяснить. Ты вслушиваешься в его дыхание и зажмуриваешься до фиолетовых кругов перед глазами, будто бы это когда-то помогало тебе уснуть. Эти линии, чёрточки и пятна приближаются к тебе и отдаляются, они пульсируют перед твоим зрачком и растекаются вокруг. Ты думаешь, что так у всех, когда они закрывают глаза? Ты так и не удосужился ни у кого спросить. Как ты не спрашивал про то, как в других домах, квартирах и спальнях ведут себя другие родители. Тебя это не волнует. Вместо всего ты приглашаешь Ал(ьберта) к себе с ночевой, чтобы, наверное, скормить коридорному монстру именно его или чтобы главный эксперт по мистике в параллели придумал выход. Ты устал сжимать в бесконечный комок страха каждую ночь, а рядом с Аластором, когда вы лежите там на полу твоей спальни, тебе кажется немного безопаснее. Тебе тепло и ты не чувствуешь себя совсем проклятым и брошенным, поэтому даже самое небольшое изменение меняет тебя кардинально. Ты не чувствуешь почти, как Ал играет с твоими волосами, вместо этого ты засыпаешь, как только твоя голова касается валяющейся подушки, а утром мистер мистификация смётся, улыбается и говорит: — Но я ничего не услышал. Может это твой особенный ночной монстр. Он смеётся над тобой ещё несколько дней.

***

Тебе тринадцать. Ал(ьберт) зовёт тебя в свою квартиру с его потёртым ковром и радиоприёмником, стоящем в середине гостиной на табуретке. Там почти нет развлечений, потому что мама Ала говорит, что им стоит поиграть или почитать книги, на крайней случай, они всегда могут пойти на улицу или поговорить с ней. Тринадцатилетке хочется посмотреть Мистических рейнджеров под сырный попкорн и позалипать в телефоне. У вас обоих ещё кнопочные, хотя у некоторых дноклов уже появляются первые виды смартфонов: если особенно повезёт, то на мизерном экранчике можно полистать страницы браузера, но кому это надо, пока есть непроходимый красный шарик. Ты обожаешь именно его из всех игр. У Ала тепло и всегда пахнет чем-то вкусным. Ала треплют по волосам за любую оценку, которую он приносит и утешают, если вдруг она оказывается ниже четвёрки. Ты чувствуешь, что сжимаешься в комок каждый раз, тебе тоже хочется чего-то подобного. У Ала тихо, у него только мама и то она иногда ругается только по телефону, а потом объясняет вам двоим, что дело, конечно, в мошенниках, которые повадились ей названивать. Ал постоянно хочет помочь ей с ними разобраться, получая поощрение в виде похлопывания по плечам. Его мама заботится о его здоровье и безопасности и иногда заботится о твоих. — Нет, — говоришь ты на предложение зайти к Алу. Он смотрит из по тёмных бровей и хмурится, будто бы что-то понимает. Тебе тошно, когда Ал говорит, что болеет и останется дома, а потому ты вынужден будешь провести несколько недель в школе в гордом невыносимом одиночестве. Дноклы любят тебя, ты можешь быть кем-то вроде неформального лидера, когда тебе это нужно, но без своей компании тебе слишком пусто и уныло, чтобы вписываться в их движ. Ал звонит тебе после уроков и его голос неестественный и хриплый. Он говорит, что ему скучно и что его приятель должен его развлечь, но ты качаешь головой, совершенно забыв, что вы не видите друг друга. — Нет, — говоришь ты. Картина, где Ал с драматизмом викторианской эпохи возлежит на своей кровати, а его мама возится вокруг него ранит тебя до глубины души, выбивая всё от сочувствия до злости. Ты даже не понимаешь, почему испытываешь такие чувства, но каждый раз в той квартире тебе нервно и обидно, хочется обнять себя и притвориться, что дома с тобой так же разговаривают. — Нет, — говоришь ты на каждое предложение, хотя иногда Ал вообще не спрашивает и вы просто идёте к нему посмотреть что-нибудь из его новых вещей. Или потому что его мама вдруг соскучилась по тебе. Для тебя это звучит так ново и странно, что коленки начинают трястись. Нет. Нет. Нет. Нет. — Да, ладно, пойдём с ночевой, — да, у тебя нет своего дома. Да тебе негде жить. Да Алу мама разрешила. Да ты ужасный ребёнок. Да, это последний твой срыв на это. Мама Ала укладывает вас спать после часу ночи, до этого разрешая вам рассказывать страшные истории и даже немного пугая с кухни топотом и звоном чашек, хотя час назад сказала, что идёт спать. Вы хихикаете и прячетесь под разные одеяла. Прилично спать валетом, но вам немного плевать на приличие, поэтому засыпаете вы лицом к лицу. За эту ночёвку мать не разговаривает с тобой практически месяц. Ты не послушался её и решил поступать, как взрослый. С тех пор ты и поступаешь, как взрослый, самостоятельно ухаживая за собой и своими вещами. Вы миритесь с подачки обычно молчащего отца, но никто не собирается снимать с тебя крест, который ты уже взял. Ты больше не ребёнок.

***

Тебе пятнадцать. Вы раздаёте листовки цветочного магазина, в котором работает мама Ала. Это небольшие деньги, но вам всё равно они нужны, потому что любые деньги и всегда нужны. Ты знаешь им цену, потому что твой ежедневный бюджет крайне ограничен, а иногда его и вовсе не существует неделями. Ты радуешься тому, что у тебя вообще есть бюджет. Родители не могут оставить тебя совсем с голой задницей, это будет значить, что они не справляются с воспитанием такого отвратительного тебя. А они же справляются. Ты приносишь высокие оценки, хотя тратишь на это ужасно много времени, у тебя теперь есть подработка и ты уже готовишься к нужным экзаменам. И при всём этом у тебя даже есть лучший (единственный) друг, дуэт с которым становится неотъемлемой частью тебя. Вы что-то единое, что-то общее и родное. Ал знает, где найти в твоём шкафу носки, потому что иногда ты одалживаешь их ему. Вы раздаёте листовки, пока солнце не окрашивает широкую улицу в золотистый цвет. Здесь красиво, ты щуришься на свет, пытаясь прикрыться листовками и греешься в тёплых лучах, подставляя им лицо. К тебе никогда не пристаёт загар, хотя ты бледен, как смерть. Ты ещё лучше, чем Ал, ты напоминаешь умирающего викторианского ребёнка 24/7, а не только когда болеешь. Вместе с обветренной кожей лица и рук в свои двадцать, ты будешь выглядеть, как полный отстой, полухер-полутруп. Но сейчас не об этом. На дворе конец июля и солнце садится невероятно поздно, но вы всё равно ждёте что-то похожее на закат, когда пробираетесь к десятиэтажке Ал(ьберта), потому что совсем недавно он смог временно получить ключ от крыши. У вас шаурма с заработанных денег и идеальное красное солнце, медленно ползущее в сторону запада. У тебя плохо с географией, ты спишь на ней и ужасно криво рисуешь в контурной карте, получая исключительно тройки и вытаскивая в четверти только потому что ты отлично соображает в моменте утренних опросов и на контрольных. Тебе стоит взять пару докладов в начале четверти, чтобы старая карга отвалила от тебя потом. Это всё будет потом. Вы садитесь на парапет задницами, он скрежещет и прогибается под вами и дёргается от каждого движения, но это так и не начинает казаться вам плохой идеей, хотя железо горячее и огромное футбольное поле, по которому бегает вроде как профессиональная секция младшеклассников, кажется вам самым удивительным и интересным зрелищем в мире. Ты действительно голоден, поэтому ужин на собственные копейки оказывается манной небесной. Ты так увлечён курицей и соусом, что совсем не слышишь, что Ал говорит тебе рядом, вскрывая бутылку колы — литр на двоих. Он шипит и заливает пальцы, а тебе только и остаётся, что посмеяться и предложить пару салфеток из своего обеденного пакета с шавухой. — Чего? — спрашиваешь ты в итоге, когда Ал смотрит на тебя пронзительным взглядом. Его губы складываются в насмешку и он качает головой, показывая, что ничего такого важного и не говорил. — Тебе нужно быть внимательнее к себе, а не к окружению, Вень, — повторяет он, заставляя тебя поморщиться и пожать плечами. Ты внимателен к себе, ты отлично замечаешь каждую свою ошибку до того, как тебе укажут на неё. — И больше верить, а то так только себя и винишь. — Во что верить? — тебе приходится проглотить несколько крупных кусков шаурмы до того, как ты спросишь это. Ал вторит твоему недавнему жесту, пожав плечами: — Во что угодно. — Только не начинай снова про призраков, — ворчишь ты, получая удар в плечо за это. Ал делает вид, что обижается на тебя. Ты мотаешь головой, потому что у каждого свои тараканы в голове, а у Ала они вот в макияже Битлджуса. Чушь полная, но он смотрит на небо с самым романтичным взглядом заядлого мистификатора, а ты помнишь, как звал его отгонять топающего монстра и немного сдаёшься. Утром Ал не выйдет на улицу. Утром Ал уедет из города вместе с матерью, не оставив тебе в память о себе практически ничего, кроме настойчивости, глубокой пустоты и призрачной надежды, что вы ещё встретитесь. Ты будешь дежурить у его подъезда ещё два года, отчаянно надеясь, что судьба выплюнет тебе твоего лучшего (единственного) друга под ноги, пока ты не вспомнишь, что он, в целом, дружить никогда и не соглашался.