in a room full of people (i look for you)

На следующей неделе Макс фокусируется только на гонке. Он берет себя в руки. Ест, спит и дышит гонкой. Он смотрит повторы снова и снова, зацикливается на каждой детали, хотя знает, что на практике это мало помогает. Все, что можно сделать, чтобы стать лучше. Вот чем он должен был заниматься все это время, вместо того чтобы одержимо думать о Шарле и пытаться отвлечься, переспав с кем попало. Что бы подумал его отец? Он ненадолго задумывается позвонить ему, чтобы получить порцию брани и оскорблений и «выпрямиться», но в итоге решает, что не ненавидит себя настолько. Пока что. Он встает на рассвете каждый день в Сан-Паулу и идет в спортзал один. Он чувствует онемение. Но онемение — это хорошо, потому что это значит, что эмоции не встают на пути к цели: чемпионству, единственному, что должно быть важно сейчас. Он расслабился. Честно говоря, он может себе это позволить. Он впереди больше чем на 40 очков. Но не должен. Пока титул не закреплен. Помогает то, что на этой неделе он почти не видит Шарля. На этот раз он не избегает его активно — скорее, он настолько занят, что забывает поесть, — а Шарль... не ищет с ним встреч. Что нормально. Идеально, на самом деле. Он сам сказал, им не нужно проводить все время вместе. Так что не важно, что Шарль не стучится в его дверь, не пишет, не звонит, не присылает раздражающие мемы с собой. Не важно. Так что он об этом не думает. Совсем. Он проходит медиа-день как рутину — чем он и является, но обычно он так не ощущается, — и он настолько сконцентрирован, что почти ни с кем не говорит. Он слышит, что люди думают, будто он зол из-за прошлой недели и полон решимости доминировать на этой, отсюда и избегание. Они не совсем ошибаются. Он видит Шарля на пит-лейн, но не подходит. Незачем. Проходя мимо, кивает, не говорит «привет». Шарль тоже не говорит ему «привет». Что тоже совершенно нормально. Эта гонка имеет значение. Сан-Паулу, Лас-Вегас, Катар, Абу-Даби. Вот и все. Вот что есть. Ему нужно закрепить чемпионство. Проиграть его в последних четырех гонках Норрису, из всех людей, было бы не только жалко, но и позорно. Так что ему нужно перестать отвлекаться. Делать то, что знает. То, в чем он хорош. Он почти не чувствует, как проходят дни. Не похоже, что у него все так уж здорово получается, когда он приходит четвертым в спринте. Прямо за Шарлем. Замечательно. Он кидает ему одобрительный кивок при возможности и очень надеется, что Шарль не слишком задумывается, почему он не подойдет к нему и за версту. У него есть дела поважнее. Отдельные части его тела пытаются заставить его пойти в гостеприимную зону Ferrari. Странно. И, возможно, он настолько сфокусирован на... ну... фокусировке, что обламывается во время квалификации и не берет поул. Даже не попадает в тройку. Он получает штраф в пять позиций на старте за шестой двигатель внутреннего сгорания и оказывается на P17. P17. Вот уж действительно — тот, кто нацелился на чемпионство. Блять. Он хочет пнуть машину, но это никогда для него хорошо не кончается, правда? Макс ложится спать в ту субботу с заметками команды на завтра, крутящимися в голове, и прилагает все усилия, чтобы ничто и никто не прервало этот поток. Он вроде как хочет выплакаться обо всем, но пообещал себе, что не будет, так что не плачет. Воскресенье должно быть хорошим. Воскресенье должно быть идеальным.

***

Он благодарен, что не сталкивается с Шарлем вплоть до самой гонки. Просто тот везде. Даже когда он не с Максом, он всегда его видит. Все его любят, так что он будет рядом: за завтраком в чужих отелях или, может, в гостеприимных зонах других команд, поболтает, если выдастся свободная минутка. И это всегда — ох — так приятно, видеть его. Но он его не видит, и это хорошо. Макс опаздывает на гимн, так что не стоит рядом с Шарлем. Он хочет дать себе пощечину за то, что вообще это заметил. Это неважно. Соберись, черт возьми. У тебя гонка, которую нужно выиграть. Глубокий вдох. Это то, в чем ты хорош. Это то, что ты знаешь. Хватит. Блять. дурить. Свет погас, и мы стартуем.

***

Та гонка была чертовски сложной. Один только дождь, боже мой. Все, что он знает, — он справляется. Другие машины разбиваются, а он справляется. Дождь хлещет повсюду, он почти ничего не видит, а он справляется. Красные флаги, хаос вокруг, а он справляется. Он прорывается, он впереди, он справляется. Он выигрывает. Да. Да. Чертовски да. Нет вкуса слаще победы. Он вылезает из машины, промокший насквозь, но это неважно. Он финишировал на девятнадцать секунд раньше. И он чувствует это в крови, и это хорошо, и, боже, он никогда не бывает более самим собой, чем когда побеждает. Потому что он чемпион. Так должно быть на каждой гонке, и чтоб он сдох за то, что когда-либо отвлекался, когда цель так ясна и чертовски ярка. Да. Может, это все, что ему нужно. Окон и Гасли финишируют следом за ним. Особенно приятно видеть, что Норрис оказывается на шестом. Это очень хорошо для чемпионства. Очень хорошо. Гонка в Сан-Паулу была чертовским испытанием. Один только дождь, боже мой. Но он справляется. Но в глубине желудка — пустота. Она там и в комнате для остывания, и когда они обливают друг друга шампанским. Чего-то не хватает. Но не должно. Потому что у него есть все. Так что он игнорирует это. Он не видит Шарля снова перед отъездом. Чеко, злой из-за того, что не попал в топ-10 на секунду, но счастливый за напарника, настаивает сходить выпить. Макс, с самодовольной улыбкой, приклеенной к лицу, говорит, что не в настроении. Он устал. Просто хочет пойти в номер и купаться в победе. Но с Чеко никогда не получается выпить один раз. Он уже погружен в третий кайпириньей, когда напарник — о, как грубо — выдергивает его из счастливого места, которое он так тщательно выстроил в голове. — С тобой что-то не так, Макс. Говорю же. Макс моргает на него. — Что? — Видишь? Ты как будто... не здесь, чувак. Тебя нет уже несколько недель. Макс пытается отбрехаться, но язык его предает. Разговор заходит о Шарле. О том, что они «срослись в бедре». О том, что Карлос сказал, будто Шарль тоже «как-то не в себе». Максу тяжелеет язык, и он не знает, винить ли в этом кайпириньи или то, как он ненавидит этот разговор. — Что ты имеешь в виду? Я здесь. Я... Я здесь. — Ага. — Чеко медленно потягивает свой напиток. — Я не знаю, о чем ты, — и он пытается поверить в это, пока говорит. Он вытирает рот тыльной стороной запястья и надеется, что кто-нибудь принесет ему еще выпить. Скоро. Чеко причмокивает. — Я думал, ты просто сходишь с ума из-за того, что не трахаешься. — Макс хмурится так, будто полностью не одобряет каждое слово, слетающее с губ Чеко, но тому плевать. — Но потом ты таки переспал. И теперь ты еще страннее. — Я просто сфокусирован. — Он смотрит на стол. Эй, появился еще один напиток. Он осушает изрядную его часть и винит именно в этом, когда его язык его предает. — Что, кстати, какого черта ты рассказываешь Шарлю мои дела? Чеко приподнимает бровь и фыркает. — Что? Макс делает ужасную — прям отвратительную — попытку изобразить Чеко. — «Ох, он поднялся наверх с девушкой, ох, я рад, что наши номера не рядом». Теперь Чеко откровенно фыркает. Он не столько развлечен, сколько озадачен. — Ну и что? Он спросил о тебе. Подумал, будет справедливо предупредить. Чтобы не вломился и не наткнулся на голую девушку. Что... не случилось, да? Макс отпивает, покачивая головой «нет». — Он постучал. А она уже ушла. Чеко выглядит еще более озадаченным. — Ну и? В чем твоя проблема? — Ему не нужно было это знать. — Прости? — Это искренние извинения, но он явно в недоумении. Будто этот разговор совершенно нелогичен. Что — в каком-то смысле — так и есть. — Я просто... Вы же, типа, не разлей вода. Подумал, вы друг другу все рассказываете. — Не все. — Макс ставит бокал. — Виноват. — Он имитирует Макса и ненадолго замирает, глядя на поверхность своего стакана. — Как он, кстати? — Что? — Не видел его на этой неделе. Макс больше всего на свете хочет сменить тему. Но его губы, его язык, его лицо — они, кажется, не могут заткнуться о нем. Кайпириньи крепкие? — Я тоже. Но я был... — Сфокусирован. — Верно. — Он хмурится на него. — Так что не знаю. Наступает пауза. Затем снова. — А почему ты спрашиваешь? — Серьезно, словно он не может заткнуться. Чеко строит странную гримасу. Наверное, передразнивает его. Он не может толком сказать. — Карлос сказал, что он... не в себе. Примерно как ты. — Он наклоняет голову. — Но я больше зацепился за то, что не видел его рядом с тобой. Макс готов умереть. — Думаешь, мы должны быть вместе все время? — В его голове это звучало как искренний вопрос, но из уст прозвучало зло. — Не думаю, что должны. Но обычно вы есть. Ладно, тогда. Макс хотел бы что-то сказать, но что, черт возьми, он должен сказать? Так что Чеко заполняет тишину. — И ты счастлив, когда вы вместе. Так что это странно. Эта неделя... ну, даже на прошлой, такое чувство, будто ты зол на него. Это почти оскорбительное обвинение. Как он может вообще злиться на Шарля? — Я нет. — Тогда, может, он зол на тебя. Эти слова повисают в воздухе на минуту. Макс ничего не говорит. Блять, он даже не подумал об этом. Неужели он настолько эгоцентричен? Он избегал его, а Шарль не вышел на связь. Это и правда странно. Он избегает его, потому что окончательно сходит с ума, и уверен, что дальнейшее общение с Леклером может заставить его сделать что-то глупое, например, позволить мозгу вытечь из ушей или выложить ему все, что он чувствует, даже те части, в которых он не признается сам себе. Но Шарль этого не знает — пожалуйста, боже. Шарль этого не знает, и он не искал его после гонки, чтобы поздравить. Сначала Макс принял дистанцию Шарля как благословение, помощь в самоконтроле. Так что все было нормально. Отлично. Но он был так занят попытками держать свое сердце в бутылке, что не остановился подумать, почему. И разве не в этом весь смысл — не потерять Шарля? Мысль о том, что Шарль на него зол, пугает. Он вспоминает, что думал то же самое на прошлой неделе, что, может, тот заметил все это избегание и разозлился. Но тогда он не злился. По крайней мере, тогда. А сейчас? Шарль его ненавидит? Он бы возненавидел себя. — Эй, Макс, алло? — Чеко машет рукой у него перед лицом. Должно быть, это выглядело странно. Макс, потерянный в пучине мыслей. Он допивает остаток своего напитка. — Ты знаешь, где он остановился?