танго с дьяволом на мелководье

Со мной мое одиночество, в голове тысячи вопросов.

Каждая ночь тянется бесконечно.

Я что-то ищу в себе и никак не могу отыскать.

Где я, а где лишь та, которая хочет мной быть?

Когда наконец взойдет мое солнце?

Я хотела сбежать и сбежала

/Lafee — Angst

***

Коридор моего воспалённого разума кренился и искажался невнятными очертаниями, затягивая в свои чертоги. Дверь с черепом звала настойчивым шёпотом, манила открыть все тайны, так надёжно забытые мной. И я обязательно войду в неё, но не сейчас. Ещё не время. Услышав далёкий, но ставший странно родным голос, я ступила в приоткрытую дверь — туда, где алое мелководье плескалось под ногами, затапливая размеренными волнами все тревоги и опасности, поджидающие снаружи. Осторожными шагами я приблизилась к мужчине, стоящему ко мне спиной. Приложив ладонь между его лопаток, я невольно ожидала, что вот-вот из-под ткани шёлковой рубашки проступят крылья — символ того, кем он стал для меня. Они могли бы прорасти белоснежными, как снег, или чёрными, как смоль, но больше всего ему бы подошли алые, как это место, в котором он оказался заперт. Красный всегда значил для меня больше иных оттенков: страсть, кровь, любовь, боль, адреналин и опасность — казалось, в нём смешались все краски тех эмоций и чувств, которыми моя душа оказалась не тронута. До встречи с ним. Зарываясь пальцами в копну светлых волос, мне отчаянно хотелось вдохнуть их аромат и укутаться в него с ног до головы. В нём согревало всё — даже синева льда его глаз. В этом проклятом месте, абсолютно пустом и бессмысленном, я ощущала спокойствие и уют, стоя рядом с ним в абсолютной тишине. Он — моё наваждение, моя самая сладкая иллюзия, от которой я не хочу избавляться. Мне страшно: что если, открыв последнюю дверь в этом чёртовом коридоре, вдруг навсегда захлопнется эта — за которой меня ждёт он? Повернувшись, он, не медля, притянул меня к себе, сжимая в нежном объятии талию и плечи. Опустив голову на его грудь, я ощутила, как снова могу вдохнуть полной грудью. Прикрыв глаза, я ощущаю безмятежность, в которой мы вдвоём. Там нет конца света, отродий и страшного демона, заковавшего мой рассудок в свою эфемерную темницу. Нет ничего, кроме его объятий, напоминающих мне давно забытое чувство привязанности и потребности в ком-то. Его шёлковая рубашка приятно холодит щёку, а пальцы невесомо поглаживают спину и шею. — Я скучал по тебе, Лэйн, — шепчет он. Только из его уст моё имя не звучит чужим и инородным. Каждая буква в нём обретает смысл, становится целостной мелодией. Не в силах произнести и слова, чтобы не излить на него всё отчаяние, скопившееся в каждом капилляре моего существа, я только крепче стискиваю зубы, силясь не заплакать, не омрачить нашу, возможно, последнюю встречу. Он всё понимает без слов: — Я знаю, что тебе нужно спешить. Прошу лишь об одном — подари мне танец. В следующее мгновение где-то вдалеке заиграла тихая музыка. Мелководье вторило ей лёгкой рябью, подталкивая нас ещё ближе, зазывая в предначертанный ритм движений. — Я бы хотела подарить тебе больше. — Тогда подари себя — на иное я не соглашусь: мне ничего не нужно боле, — хрипло прошептал он над самым ухом, вызвав волну блаженных мурашек на моей коже. — Иного и не смогу предложить — это моё единственное из желаний. Наши взгляды сцепились, как и ладони. Сначала мы закружились в лёгком, ненавязчивом ритме вальса. Но вскоре музыка сорвалась в водоворот страсти — в танго. Каждое движение — дерзкий поцелуй, каждое касание и взгляд — обещание большего. Мы делили одно дыхание на двоих, наши тела сливались и отдалялись, вычерчивая стремительные узоры пьянящего чувства. Горячие ладони Бориса изучали мои изгибы, вели за собой, дурманили своей откровенностью. Лёд в его глазах таял под натиском моего взгляда, темнел, отражая единственное оставшееся между нами чувство — вожделение. Наши губы останавливались в миллиметрах друг от друга, дразня, распаляя невыносимую жажду прикоснуться. Моё возбуждение разрасталось, змеилось под кожей огнём. Кажется, я впервые в жизни чувствовала так ярко и остро происходящее со мной. Я желала слиться с ним в одно существо. Забыть про чёртов умирающий мир и миссию, про необходимость сражаться за каждый вдох и прожитый день. Больше ничего не имело значения. Оказавшись спиной к мужчине, я прикрыла глаза, запоминая, как вздымается его грудь, как дыхание опаляет кожу на шее, а требовательные пальцы сжимают талию. Он не отпустит — а я не попрошу. Буду молить лишь больше и грубее. На мгновение мне показалось, что вместо двух мужских рук меня ласкает четыре. Длинные когтистые пальцы пробираются под ткань одежды, опаляют тонкую кожу и завладевают каждой частью меня. В отражении глянцево-красного ковра мелководья мелькнуло лицо демона: пугающая изогнутая ухмылка с острыми зубами, белая вуаль на глазах, по массивному телу струящиеся алые пряди волос. Его образ должен был напугать, но я лишь ближе прижалась к нему, напрашиваясь на более откровенные касания. Во мне смешались воедино чувства страха и вожделения, опасности и страсти, отвращения и азарта. Я сама стала красным цветом — ненавидящим и жаждущим. Отец лжи играл со мной. Он проник в мой рассудок, а теперь так же бесцеремонно вторгся в моё тело. Его пальцы скользнули по моим затвердевшим соскам и намокшей ткани белья, в точности распознавая самые чувствительные точки. Подавшись бёдрами назад, я вверила чудовищу контроль надо мной, я сдалась ему, потому что хотела. Вернее, я убедила его в этом. Развернувшись, я вновь увидела перед собой лицо Бориса. Отцу лжи ничего не стоит принять чужой облик. Но как он оказался здесь?.. Танец подходил к своему завершению, и я уже знала, каким он станет. Откликнувшись на мою решимость, в руке появилось копьё. Возникнув точно из ниоткуда, оно приятно холодило ладонь за спиной мужчины. — Решайся, — прошептал он мне в самое ухо. — Другого шанса у тебя не будет. Я не знала, кто произнёс эти слова: монстр, что пытал меня в своём плену, или мужчина, в чей плен я сдала своё сердце по доброй воле. Иллюзия осыпалась мелкой крошкой прямо в алые воды, становясь фундаментом моего освобождения. Прижав себя к груди Бориса, я всматривалась в его благородные черты. Бушующий вихрь внутри меня стих. В сердце стало тихо и спокойно. Такой же стала гладь воды, отражая лишь два силуэта в своей сердцевине. Я потянулась к его губам, больше не желая сдерживать жажду. Рвано вбирая кислород, мы уже не могли оторваться друг от друга — столь тяжело было представить мир вне этого момента. Мне хотелось поглотить его целиком, испить до последней капли. Наш поцелуй наполнился красным, когда я с силой пронзила копьём нас обоих. Задыхаясь и глотая кровь друг друга, мы не остановились, медленно растворяясь в мелководье. Мы становились единым целым — я и мои демоны. Из нас вытекала жизнь, наполняя собой алое пространство, исчезающее будто в водосточной трубе. Оно блекло, растворялось, стиралось, пока не исчезло вовсе. — Я люблю тебя, Борис Романов, — мои последние слова где-то вторили эхом, — люблю, люблю, люблю… — Я тоже люблю тебя, Лэйн, — его мягкий голос зазвучал слишком живо, отгоняя белёсую пелену с моих глаз. — Ты скоро поправишься, я обещаю. — Ч-что? Где мы? — Мы дома, в Роткове. У тебя жар, но он пройдёт. — Борис, — я услышала собственный хриплый голос, — что случилось? — Ты провалилась в озеро на снегоходе. Отстала от друзей и выехала на неокрепший лёд. Дмитрий успел тебя вытащить — я буду всю жизнь ему благодарен, а может, и после. С трудом разлепив глаза, я увидела роскошное убранство нашей спальни с большой кроватью. Подо мной и вокруг была груда подушек и одеял, а вокруг кровати — не меньше сотни цветов, делающих воздух по-весеннему прекрасным. Рядом, в кресле, сидел Борис с дымящимися чашками чая на подносе. Его улыбка источала тепло, а голубые глаза — неприкрытую обыденным льдом нежность. В окно лился нежный свет полуденного солнца, отражаясь блеском о металлическую поверхность треснутого копья Лонгина, аккуратно приставленного к стене. Оно мне больше никогда не пригодится, и я непременно попрошу Бориса вместе переплавить его в какую-нибудь фигурку. На душе расцвело после пережитого в бреду кошмара и мысли о том, что всё уже давно было кончено, а красный цвет остался для меня лишь символом любви, способной пережить даже самый страшный апокалипсис.