Зона турбулентности

      Спал я непростительно долго. Казалось, всё тридцатое число я только и делал, что занимался экзорцизмом на холсте, потом проваливался в тяжёлый сон без сновидений, а затем снова вскакивал, чтобы утрамбовать очередной слой эмоций. Меня несколько штормило ещё и физически. А когда я наконец разлепил веки после «творческого похмелья» и нащупал телефон, экран ослепил цифрами «15:16».       Отличное начало тридцать первого числа.       Вставать не хотелось, но желудок настойчиво требовал внимания. Я кое-как сполз с кровати и поплёлся на кухню, шлёпая босыми ногами по холодному полу. В холодильнике шаром покати: пара яиц, помидор, кусок горгонзолы и бутылка Bollinger, которая смотрелась в этом запустении как аристократка в трущобах.       Заказать продукты и что-нибудь приготовить?..       Мысль как появилась, так и пропала.       Только не сегодня.        Моих ресурсов хватало лишь на то, чтобы несколько раз ткнуть пальцем в экран. В преддверии праздника время ожидания было космическим, но мне было плевать. Я заказал сет из любимого тайского ресторана — максимально острый, чтобы пробрало до слёз.       Взгляд снова зацепился за этикетку шампанского. Я задумчиво прикусил губу. Ночь обещала быть долгой, тихой и наполненной мыслями, которые неизбежно вылезут наружу, стоит только курантам пробить полночь. Одной бутылки точно не хватит, чтобы заглушить этот гул. Я снова открыл корзину и добавил ещё пару бутылок. Гулять так гулять — если уж встречать новый год в компании собственного безумия, то пусть у этого безумия будет отличный вкус.       В этот момент на экране высветилось улыбающееся лицо Гермионы. Я набрал в грудь побольше воздуха, стараясь собрать бодрость по крупицам, и нажал «ответить».       — Гарри! Мы уже вовсю собираемся. Рон воюет с галстуком-бабочкой и, кажется, проигрывает. Ты точно не передумал? Ещё не поздно заскочить за тобой.       — Привет, Гермиона, — я прижал телефон плечом к уху, доставая стакан воды. — Нет, не передумал.       Мой план «вечеринки» провалился изначально. Я как-то забыл, что у друзей были планы — и эти планы оказались небезопасны для меня. О чём я и сказал Гермионе вчера. Она возражала, наивно полагая, что Лондон достаточно велик, чтобы разминуться. Упоминала, что Риддл, скорее всего, будет в Annabel’s или ещё где. Я слушал её вполуха, продолжая втирать серый пигмент в холст. Она не знала его так, как знал я.       Лондон, может, и велик, если вы не собираетесь в одно и то же место: шанс столкнуться с Риддлом в «Ритце» был практически стопроцентным. Мы встречали дважды там Новый год и дважды в Annabel’s. Самый первый раз я, ещё полный энтузиазма, попытался всё взять в свои руки: снял лофт, нанял лучший оркестр; носился как угорелый, проверяя каждую салфетку, был полон и надежд, и страхов, что ему не понравится еда или музыка.       Том был безупречно вежлив, улыбался, принимал поздравления, но в его глазах я так и не увидел того восторга, ради которого едва не заработал нервный срыв. До сих пор не знаю, понравилось ли ему тогда на самом деле, или он просто снисходительно позволил мне «поиграть в организатора», прежде чем окончательно забрать бразды правления.       Уже в начале декабря следующего года Риддл просто поставил меня перед фактом: «Мы идём на новогодний бал».       — Гарри? Ты здесь? — позвала Гермиона.       — Здесь-здесь. Слишком большой риск, Герм, — выдохнул я. — Не хочу портить себе вечер игрой в прятки или, что ещё хуже, натянутыми улыбками при встрече.       В лучшем случае. Потому с инцидента в аэропорту каждая наша встреча заканчивалась непонятно чем.       — Веселитесь там, — добавил я.       Она сдалась. Пообещала позвонить в двенадцать, и мы попрощались.       Меня вдруг бросило в жар, и я на пару секунд открыл окно, глубоко дыша.       Интересно, спрашивали ли уже у Риддла, куда делась его «вторая половина»? Использует ли он ту же вежливую ложь, которой прикрывался я годами, когда меня спрашивали, почему Том не пришёл на выставку или семейный ужин?       «О, Гарри заперся в мастерской. Творит денно и нощно. Вы же знаете этих художников — когда приходит вдохновение, они забывают о еде, сне и светских обязательствах…»       Что ж, можно считать это кармой.              

***

      На экране Хью Грант в очередной раз пытался признаться в любви под проливным дождем. «Четыре свадьбы и одни похороны» — выбор, пожалуй, до скрипа зубов банальный для кануна Нового года, но сейчас этот фильм действовал на меня как старый растянутый свитер.       Я подлил себе ещё шампанского. Пузырьки весело зашипели, штурмуя края бокала. В голове уже стоял приятный туман — состояние, когда мир наконец-то теряет свои бритвенно-острые углы и становится чуть более переносимым. Я закинул в рот виноградину, лениво пережёвывая сладкую мякоть, и откинулся на спинку дивана.       А ведь это было неплохо. Даже, пожалуй, отлично.       Первый Новый год в одиночестве прошёл не совсем в одиночестве: у меня была выставка, и я улетел в Мадрид. Так что если Том сейчас действительно говорит кому-то: «Гарри заперся в мастерской и работает», — самое смешное, что он даже не соврёт. Я ведь правда почти полтора дня работал, так что технически Риддл был чист совестью. Мы оба были заняты делом: он торговал лицом, а я восстанавливаю душевное равновесие при помощи искусства и алкоголя. Идеальное разделение труда в нашем несостоявшемся союзе.       Конечно, где-то на периферии сознания, под слоем шампанского и юмора, всё равно скреблась тоска. Природу которой я не хотел расшифровывать. Может, стоило бы… Или я ещё был недостаточно пьян, чтобы удариться в рефлексию и быть погребённым под ней.       Да, я никогда не признаюсь ему — скорее сорву голос, доказывая обратное, чем позволю увидеть эту брешь в броне. Но здесь врать было некому…       Я скучал. Скучал по тем редким моментам, когда он был собой. Когда мог, вернувшись с работы, с почти физическим облегчением расслабить узел галстука, словно тот был удавкой, и выдохнуть, сбрасывая маску. По тем секундам, когда он молча утыкался лбом мне в плечо, замирая. В такие мгновения мы были просто… нами.       Но этого недостаточно.       Я потянулся за бутылкой, чтобы обновить бокал, когда до слуха донеслась трель домофона. Рука дрогнула, и капля шампанского упала на джинсы, расплываясь тёмным пятном.       Ошиблись дверью? Пьяные соседи?       Слегка пошатываясь — полторы бутылки дали о себе знать, — я встал с дивана и пошёл в прихожую. Сердце, до этого дремавшее в алкогольной неге, внезапно пустилось галопом, выстукивая тревожный ритм.       Я нажал кнопку монитора.       Экран вспыхнул, демонстрируя идеальный кьяроскуро: резкий свет уличного фонаря на фоне угольных теней подворотни. Но не эстетика кадра заставила внутренности сжаться в узел.       У подъезда стоял Том — во фраке с накинутым поверх чёрным пальто, воротник которого был поднят, видимо, чтобы спасти от ветра. Он стоял неподвижно, глядя прямо в камеру, словно знал, что я уже подошёл и смотрю на него.       У меня мгновенно пересохло во рту.       Часы на стене безжалостно отсчитывали время — одиннадцать тридцать одна. В этот момент Том Риддл должен был стоять в центре залитого светом бального зала, сжимать в пальцах бокал винтажного брюта и принимать лестные поздравления в окружении «старых денег» под звон хрусталя и шелест шелка. Так почему… почему он здесь, блядь?!       Я отступил от домофона, как от бомбы с запущенным таймером.       Сделаю вид, что меня нет. В конце концов, это новогодняя ночь. Половина города сейчас вне дома. Я мог уехать к друзьям, мог сорваться в паб, мог, в конце концов, просто вырубиться и не слышать звонка.       Тишина стала невыносимой, и через бесконечно долгую минуту экран монитора щёлкнул и погас, погружая коридор в сумрак. Я выдохнул, пока адреналин вступал в химическую реакцию с шампанским, вызывая противную дрожь в коленях.       Ушёл?       Стоило этой мысли промелькнуть, как требовательная трель раздалась снова: на этот раз длиннее и злее. Я с досадой застонал и снова повернулся к панели, активируя её. Теперь Том поднёс к камере телефон. Я прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд на ярко светящемся белом прямоугольнике. Крупным шрифтом было выведено: «Я знаю, что ты там, Гарри. Открой дверь».       И откуда бы ему… Свет? Блядь. Очевидно… Или всё же за мной следят?       Я горько усмехнулся. Может, виной тому были полторы бутылки, а может — неистребимая тяга к саморазрушению, граничащая с мазохизмом, но я всё же снял трубку.       — Что ты здесь забыл, Риддл?       — Пришёл за своим подарком, Гарри. У меня сегодня день рождения. Если ты ещё помнишь такие мелочи.       Я пренебрежительно фыркнул, и этот звук сухим эхом разлетелся по пустой прихожей.       — Наглости тебе не занимать, конечно. У меня для тебя ничего нет: ни подарка, ни желания тебя видеть. Вообще ничего. Иди проси подношений у своих министров, они наверняка в очереди стоят, чтобы лизнуть тебе руку.       Экран монитора внезапно погас — сработал тайм-аут системы, — но звонок тут же повторился.       — Мы будем дискутировать о моих моральных качествах по домофонной трубке? — едва я снова активировал связь, спокойно спросил он. — Или ты всё же впустишь меня, пока я не начал методично обзванивать твоих соседей? Боюсь, им это не понравится.       Я представил Тома, устраивающего сцену прямо в холле. Это было почти смешно, если бы мне не было так паршиво. Потому что верил, что он горазд.       — Лучше просто уйди, — выдохнул я. — Это плохая идея. Худшая из всех.       — Кажется, твой сосед слева дома… Второй Б?       — Риддл…       — Я хочу поговорить — только и всего.       — Ты меня прям поражаешь этим постоянным желанием поболтать. Столько лет красноречиво молчал, а тут прорвало. Вот только незадача: теперь я не хочу говорить с тобой. Ни о чём.       — Не я один молчал, Гарри. И это насчёт развода.       Я приподнял брови.       — Так… Что-то показания слишком быстро меняются. Пять минут назад ты пришёл за подарком, теперь — за разговором о разводе.       Он помолчал, а потом я услышал вздох.       — Ладно, это всего лишь предлог.       — Я и сам догадался.       — Тогда впусти меня, догадливый мой.       — Не-а.       — Гарри…       И в этот самый момент на маленьком зернистом экране я увидел, как Том резко отступил в тень, освобождая дорогу. Тяжёлая дверь подъезда распахнулась, и из неё весело вывалился мистер Джонсон с женой и детьми.       Блядь.       Они прошли мимо Тома, а мне не надо было и смотреть, чтобы понять, что он тут же вошёл в подъезд.       Я на секунду прижался лбом к прохладной поверхности двери, закрыв глаза. Не прошло и минуты, как из-за двери донесся его голос:       — Действительно хочешь продолжать этот разговор так?       Я накинул цепочку и приоткрыл дверь на пару дюймов, встретившись с ним взглядом.       — Может, ты оглох, Риддл? — прошипел я. — Какое слово в предложении «я не хочу с тобой разговаривать» вызывает у тебя когнитивный диссонанс?       — Ты не хотел тогда, не хочешь и сейчас, — внезапно кивнул он.       — И что это, черт возьми, должно значить?       — То, что многое из услышанного для меня в новинку, Гарри.       Я слушал его и охуевал.       — Опять несёшь какую-то чушь…       Том пожал плечами, глядя исподлобья. Вид у него был… странный.       — Я ключ-карту потерял, — выдал он совершенно будничным тоном.       Меня прорвало.       Смех вырвался сам; аж до слёз.       — И как одно связано с другим? — выдавил я, отсмеявшись. — Нет… подожди, Риддл. Ты серьезно думаешь, что я в это поверю? Мол, тебе некуда идти…       — И денег нет, — добавил он с ледяным спокойствием. — Обокрали по пути к тебе. Прямо в метро.       Боже…        — Ты переигрываешь, — я оперся на косяк, откровенно веселясь. Алкоголь сделал эту ситуацию фантасмагоричной. — Какое «метро», Том? Ты там последний раз был при королеве Виктории.       — Будешь держать меня здесь часами? — он проигнорировал мой выпад.       — Почему бы и нет?       Как я ждал тебя, теперь и ты сиди жди. Считай это пощечиной судьбы, завёрнутой в подарочную упаковку. Как раз на день рождения.       — Что ж…       Он молча отступил на шаг и прислонился спиной к стене напротив двери, застывая грёбаной статуей. Руки в карманах пальто, подбородок опущен. Идеальный экспонат.       — И что это за манифест? — я нахмурился.       — Буду стоять здесь. Пока не впустишь.       — Езжай домой, Том.       Что за ребячество?..       Он ничего не ответил. Просто стоял истуканом, глядя в никуда. Я с силой захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.       Да что ж такое…       Я выждал минуту, вторую. Тишина. Гробовая. Не выдержал и заглянул в глазок — стоит. Черт бы его побрал, стоит, не шелохнувшись.       Не знаю зачем, не знаю, на хрена мне это нужно и чем это закончится, но я рывком сорвал цепочку и распахнул дверь.       — Заходи.       И Том зашёл — как по щелчку.       — Но, как я уже сказал, ты зря приехал, — продолжил я. — Мне вообще казалось, что ты сдался, когда свалил, даже не попрощавшись. Решил, что с тебя хватит семейной идиллии?       — Видимо, мой отъезд тебя всё же расстроил, — заметил он, стягивая перчатки, и убирая их в карман пальто.       — Ни капельки, — соврал я, не отводя взгляд. — Напротив. Я наконец смог расслабиться и нормально провести время с родителями.       Он медленно прошёл в гостиную, с интересом оглядываясь. Я поймал себя на мысли, что мы снова танцуем этот странный танец. Каждая наша встреча — по одному и тому же сценарию: я обороняюсь, он наступает, я лгу, он видит меня насквозь. Его взгляд скользнул по столу: по коробкам с тайской едой, по пустому бокалу и… зацепился за серебряное ведёрко со льдом. Уголок рта дёрнулся.       — La Grande Année 2014, — констатировал он, подходя ближе и касаясь горлышка бутылки пальцами, — моё любимое. Может, ты всё же ждал меня, Гарри?        — Не льсти себе, — огрызнулся я, выхватывая у него из-под носа свой бокал. — Не тебе одному оно нравится.       Том прошёл мимо меня на кухню с такой уверенностью, будто бывал здесь сотню раз или сам проектировал квартиру. Он безошибочно открыл нужный шкафчик, достал бокал — и тонкая струйка золотистой жидкости омыла стекло. Он наблюдал за игрой пузырьков с ледяным спокойствием, а затем медленно развернулся ко мне, поднимая бокал в издевательском салюте.       — За каждый твой побег, Гарри, — произнёс он, глядя мне в глаза. — За неизменную и очаровательную привычку исчезать, стоит ситуации стать чуть сложнее или… эмоциональнее.       — Не понимаю, о чём ты, — фыркнул я, делая большой глоток из своего бокала, чтобы скрыть нервозность и раздражение.       — Я знаю, что ты заезжал в пентхаус: система безопасности зафиксировала использование твоего ключа.       — Я и не думал возвращаться, чтобы это считалось побегом, — я пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным, хотя внутри всё сжалось от того, как легко он контролировал каждый мой шаг. — Зачем? Чтобы сторожить пыль? Ты ведь там тоже не живёшь. Это давно уже не дом, Том, а лишь дорогая коробка, которую забыли выбросить.       Я ждал, что он придумает очередную красивую ложь про временные неудобства. Но Том даже не моргнул.       — Верно, — согласился он пугающе легко. — Бессмысленно тратить по два часа в день на пробки — я купил апартаменты в Кэнэри-Уорф. Семь минут до офиса.       Он поставил бокал на стол и шагнул ко мне. Я резко отстранился, упёршись ладонью ему в грудь.       — Тогда твоё предложение о «новой странице» — лишь попытка переклеить этикетку и сделать вид, что это новинка. Ты хочешь вернуть всё в самое начало, но я знаю чёртов сюжет наизусть, Том. Знаю каждую букву в этом сценарии.       Я горько рассмеялся, качая головой, и сильнее надавил ладонью на грудную клетку, словно пытаясь оттолкнуть его реальность от своей.       — Ты снова поселишь меня в золотую клетку, будешь навещать между совещаниями, откупаться охапками цветов и булавками, считая что этого достаточно просто потому, что мы — истинные. Нет, Том. Я эту историю уже читал до дыр, и финал мне не зашёл. Мягко говоря.       — Ты сам себя программируешь на этот сценарий, — нахмурился он.       — О да, ведь это не ты на Рождество подарил мне очередную побрякушку; и не ты во время секса назвал своими ножнами?       — Футляром.       — Да плевать! Неужели не видишь, что это не работает?       — Украшения — компактный капитал, высоколиквидный почти в любой точке мира. Если что-то случится — у тебя всегда будет билет в любую жизнь, который не обесценится.       Что?..       Я замер, на мгновение потеряв дар речи.       — Я мог бы завалить тебя антикварными наборами Winsor & Newton девятнадцатого века с пигментами, которые больше не производят, — продолжал он, сокращая дистанцию. — Мог бы перекупить на закрытых торгах палитру, к которой прикасался Пикассо, или личный мольберт Бэкона. Но все эти профессиональные игрушки ты купишь себе и сам, если захочешь, Гарри. А вот инвестировать в то, что ты считаешь, «побрякушками», не стал бы. И тем не менее в твоей шкатулке маленькое состояние. На экстренный случай.        — Украшения не в шкатулке, — зачем-то возразил я.        — Полагаю, они там же, где и кольцо, — кивнул Том, будто одобряя.       В голове всё окончательно перемешалось. Что это за хрень? Если бы он подарил мне ту самую палитру Пикассо, я бы счёл подарок проявлением внимания… Но как понимать это? Извращённой заботой?       Тряхнув головой, я скривился.       — Ты для этого пришёл — снова пытаться мне запудрить мозги?       Том сделал ещё один шаг, плавно и неотвратимо загоняя меня в угол между массивным столом и диваном.       — Я пришёл, потому что альтернатива — слушать фальшивые тосты второй год подряд и без тебя — показалась мне невыносимой, — парировал он. — И потому что ты, Гарри, единственный человек в этом городе, с которым я могу позволить себе роскошь быть честным.       Нет, нет… нет!       — Тогда давай поговорим о твоей честности, — я нервно хохотнул, не позволяя его словам проникнуть в подкорку. — Ты купил аквариум в Кэнэри-Уорф — это и есть твоя мечта о семейном уюте?       — Скорее о комфорте, — отрезал он. — Я ценю время.       — Ты ценишь только свою грёбаную работу! — выпалил я, не выдержав. — Ты переехал туда, чтобы вообще не выходить из режима генерального директора. А теперь ходишь за мной по пятам с этими своими предложениями, чтобы я снова подавал тебе тапочки в перерывах между совещаниями только уже в новом стеклянном гробу.       — Ты утрируешь, — его глаза сузились. — Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Это естественное желание — держать мужа в поле зрения.       — Вот именно, Том. Вот именно, — я ткнул пальцем в его грудь, намеренно игнорируя то, как предательски дрогнула рука от контакта. — «Держать». Не «жить», не «любить», а «держать», как актив. Ты просто не умеешь иначе!       Он не отстранился. Напротив, накрыл мою ладонь своей — пальцы были горячими, — и с силой прижал её плотнее к груди. Туда, где под слоями ткани и плоти пугающе сильно билось его сердце.       — Активы продаются, Гарри, — сказал он тише. — Акции можно конвертировать, продать, заменить на более доходные. Ты правда считаешь меня настолько примитивным, чтобы думать, что я ставлю тебя в один ряд с безликими цифрами?       Пиздец заключался в том, что я он вдруг посмотрел на меня… Посмотрел так, словно я был единственным ярким, живым пятном в его выхолощенном чёрно-белом мире. Пусть всего пару секунд, но это хватило, чтобы меня охватила дрожь, и мурашки побежали от макушки и до пяток.       — Это не сработает, — прошептал я сипло.       Слова звучали жалко, потому что мои руки вели собственную игру. Вместо того чтобы оттолкнуть его, пальцы почти ласково скользнули по ткани сорочки выше, к самой ключице, сминая безупречный хлопок и чувствуя исходящий от него жар.       Блядское шампанское. Или я дурак, или оно преуменьшает масштабы проблемы.       Том не упустил этот момент слабости. Он плавно перехватил запястье, поднёс раскрытую ладонь к губам и прижался поцелуем к самому центру.       Меня передёрнуло. Хорошо бы от отвращения, но… Короткий разряд тока прошил руку, ударил прямо в позвоночник и рассыпался искрами где-то внизу живота.       — Ты ничем не рискуешь, Гарри, — прошептал он прямо в мою кожу, и вибрация голоса отдалась в кончиках пальцев. — Ведь уже ушёл один раз. Значит, сможешь уйти и снова, если захочешь. Я не отбираю у тебя ключи.       Я нервно рассмеялся, качая головой.       — Не понимаю, ты сейчас пытаешься убедить меня, что собираешься измениться? Стать другим человеком? Ты?       — Разве Рождество не тому доказательство? — мягко парировал он, чуть склонив голову, отчего прядь волной упала на лоб. — Я был там с тобой.       — Не смеши меня, — я снова фыркнул. — В первый год-полтора брака всё тоже было так. То, что ты поиграешь пару месяцев в примерного семьянина, ровным счётом ничего не значит. Это демо-версия. Как только тебе надоест, всё вернётся на круги своя.       — В чём пытаешься убедить себя раз за разом. Почему?       — Я уже ответил почему, — выдохнул я. — Не хочу снова проходить через эту мясорубку, Том.       — Это я слышал, но это не ответ.       — Самый что ни на есть настоящий: у меня только-только перестало фантомно болеть. И вот ты снова здесь…       — Болит — значит ещё живо, — парировал он, и рука скользнула с запястья на талию, притягивая к себе.       «Пока костёр горит, даже если он сжигает вас обоих, Том от него не отойдёт…»       В этот момент мир за окном взорвался.       Первый залп салюта расколол небо над Темзой, ворвавшись в комнату каскадом неестественно-пульсирующих цветов: фиолетовый, ядовито-зелёный, золотой, алый, ледяной голубой… Грохот заглушил даже сердцебиение. На набережной и улицах, тысячи людей заорали в едином порыве, встречая новый год.       Свет от фейерверка бешено плясал на лице Тома, делая точёные черты ещё более резкими, но смотрел он не на огни за окном, а на меня. Словно отсчитывал секунду, а потом произнёс:       — С Новым годом.       Звука не было слышно из-за канонады салюта, но я прочитал по губам.       В голове на долю секунды вспыхнуло лицо Эвана, но сейчас его образ показался мне выцветшим полароидом. Эван был тишиной, а Том был этим грохочущим, ослепляющим небо фейерверком.       — Будь ты проклят, — простонал я, чувствуя, как последняя плотина внутри меня рушится под напором шампанского и этого невыносимого взгляда. И тут же добавил: — С днём рождения.       А затем рванул вперёд, схватил его за ворот, сминая ткань фрака под пальто, и впился в губы злым поцелуем. Это был сраный взрыв, густо замешанный на голоде. Я целовал его так, будто хотел наказать за собственную слабость, за то, что он снова нашёл меня, за то, что я позволил ему это сделать. Попытавшись потопить его в своей ярости, я мгновенно начал тонуть сам.       Том тут же отреагировал. Ладони сомкнулись на бёдрах, и в следующую секунду я потерял точку опоры. Он подхватил меня легко, как тряпичную куклу, прижимая к себе столь тесно, что между нами не проскользнул бы и лист бумаги. Я инстинктивно обхватил его ногами за пояс, углубляя поцелуй, позволяя языку ворваться в мой рот и забрать всё, что я так старательно пытался от него спрятать.       Он шагнул влево явно наугад, ослеплённый этой вспышкой между нами, всё ещё удерживая меня на весу. Я на мгновение оторвался от его рта, тяжело и хрипло выдыхая ему в подбородок:       — Не туда. Вправо.       Том послушно развернулся, а я уткнулся лицом в изгиб его шеи. На меня обрушился разгорячённый запах кожи — терпкий коктейль из феромонов, дорогого парфюма и уличной сырости, который вышибал из головы последние капли здравого смысла. Я куснул его, чувствуя, как под моими губами мгновенно каменеют мышцы, и судорожно пытался выстроить в уме хоть какую-то линию обороны.       Это не поражение. Хватит называть это поражением. Я лишь… беру своё — это присвоение. Моя очередь держать мастихин и сдирать слои, пока не покажется голый грунт. Я воспользуюсь им как инструментом, как скальпелем для извлечения застрявшей в ребрах колючей пустоты, как грёбаным элитным эскортом, который сам позвонил в мою дверь и предложил бесплатное обслуживание по высшему разряду. Ну и отлично. Я приму этот дар. Никаких чувств — я выпью тебя, Риддл, и выброшу пустую оболочку.       Циничная мысль немного отрезвила, подарив спасительную иллюзию контроля. Я сильнее сжал пальцы на его плечах, сминая плотную шерсть пальто, пока он нёс меня по коридору.       В спальне хватало уличных всполохов, всё ещё пробивающихся сквозь незанавешенное окно. Том отпустил меня, и мир крутанулся. Я упал на кровать, и в ту же секунду на меня обрушилась его тяжесть. Он не придавил полностью, а навис, упёршись коленом в матрас между ног, глядя сверху вниз. Я потянулся к нему, хватаясь за лацканы. Пальцы скользнули по мягкой прохладной шерсти.       Господи, он же до сих пор в этом дурацком пальто.       — Снимай, — процедил я, нетерпеливо дёргая тяжёлые полы одежды, пытаясь стянуть помеху с его плеч. — Снимай всё немедленно.       Мне нужно было добраться до тела: содрать с него этот лоск, чтобы под ним остался просто — какой-то — «альфа». Никак не мой.       Том выпрямился, отступая от кровати на один короткий шаг, чтобы избавиться от бесконечных слоёв. Пальто полетело на пол первым — чёрной грудой шерсти. Следом отправился фрак, за ним — жилет. Он снимал запонки, не отрывая от меня горящего взгляда, пока я, лёжа на спине, торопливо и куда менее грациозно избавлялся от своей одежды. Стянул футболку через голову, швырнул её куда-то в темноту, расстегнул джинсы, вылезая из них, как из кокона, и остался лежать, тяжело дыша.       Том замер. Руки, уже расстёгивающие верхние пуговицы рубашки, остановились, а взгляд скользнул по моей груди, животу и пригвоздился к бёдрам. Уголок губ дрогнул.       — Скажи, что ждал меня, — хрипло произнёс он.       Я качнул головой и потянулся к резинке, собираясь сдёрнуть с себя кружевные брифы.       — Нет, — Том мгновенно перехватил мою руку. — Оставь.       Я мысленно взвыл, проклиная идиотские алгоритмы соцсетей и собственную внушаемость.       Подумаешь, поверил в этот слащавый бред. Какой-то глупый тренд в соцсетях: «Встретишь Новый год в красном — притянешь в жизнь новую любовь и страсть». Я надел их не для него. Блядь, да это был обычный манифест. Я хотел притянуть что-то новое, хотел сам стать другим — более агрессивным, может; хотел наконец-то начать брать от жизни всё. Это был вызов, а не попытка угодить. Я и в страшном сне не мог представить, что Риддл явится сюда в полночь и примет этот маскарад на свой счёт. Абсурд, возведённый в абсолют. Ещё нелепее, чем его появление в доме моих родителей. Потому что работу… сложно было представить, что он её подвинет, чтобы застрять со мной там; а вот подвинуть своё окружение, чтоб явится сюда с непонятной целью — представить ещё сложнее.       Может, если бы я сам заявился на бал, он бы, быть может, и уделил мне крохи внимания. Быстрый перепихон где-нибудь в уборной под шум светских сплетен — втайне я думал об этом, когда отказывал Гермионе. Такая ситуация казалась более реалистичной, чем то, что происходило сейчас.       Том тем временем стянул рубашку, обнажая торс. В неверном свете уличных фонарей и далёких, затихающих вспышек салюта его он казался высеченным из мрамора. Мышцы перекатывались под кожей — работа мастера, не знающего ошибок. Я сглотнул: во рту стало сухо, словно наглотался меловой пыли.       — Что ты им наплёл? — спросил я, пытаясь отвлечься от зрелища. — Чтобы сбежать с гала-ужина в самый разгар? Сказал, что у тебя срочное заседание совета директоров прямо под бой курантов?       — Это неважно, — отмахнулся он, расстёгивая ремень.       Пряжка звякнула, расходясь, — он был уже в одних брюках. Мой взгляд прикипел к животу: к тёмной дорожке волос, уходящей вниз под пояс брюк, которую я знал наизусть, которую целовал сотни раз, и прямо сейчас мне до дрожи хотелось коснуться её языком снова.       Том перехватил мой взгляд. С какой-то садистской неспешностью он потянул за молнию. Звук разлетающихся зубчиков был тихим, но в моих мыслях отозвался грохотом. Он не спешил, позволяя ткани поддаться гравитации и обнажить полоску трусов. Брюки соскользнули, бесшумно оседая на ворс ковра, за ними последовало бельё, и через секунду он замер передо мной абсолютно нагим.       Я на мгновение залюбовался им — как товаром высшей пробы, предложенным для оценки: тяжёлый, налитый кровью член с яркой крупной головкой уже недвусмысленно давал понять о намерениях.       — На живот, — скомандовал он.       Я хмыкнул, послушно переворачиваясь.       Его любимая поза.       Уткнулся лицом в подушку, обхватив её руками, и прогнулся в пояснице, приподнимая бёдра. Матрас ощутимо просел под его весом, когда он взобрался на кровать. Я ожидал, что он стянет бельё одним рывком, но вместо этого почувствовал, как горячие ладони легли поверх ягодиц. Том не спешил. Шершавое кружево под его пальцами вдруг превратилось в инструмент пытки — он сжал ягодицы, разминая их прямо через тонкую ткань, надавливая подушечками пальцев и заставляя меня судорожно выдыхать в подушку. Трение ткани о кожу отзывалось томлением, растекающимся по всему телу.       Затем пальцы подцепили резинку сзади. Том потянул её вверх и на себя, превращая бельё в тесную удавку. Ткань натянулась струной, собираясь между ягодиц, а спереди кружево плотно, едва ли не до боли облепило член, прижимая к животу и пережимая у основания. Это внезапное давление стало ошеломляюще острым. Ткань, обернувшаяся ловушкой, дразнила возбуждённую плоть при каждом моём мимолётном движении. Между губ просочился громкий стон.       Том, блядь, знал, что делает. Он играл на нервах, удерживая брифы в таком натяжении, и наклонился ниже. Я почувствовал влажное прикосновение языка к коже сквозь крупную ячейку кружева, а затем — резкий укус на правой ягодице. Дёрнулся, попытался податься вперёд, но он удержал меня за бедро.       — Не брыкайся, — прошелестел он.       — А ты не кусайся, — огрызнулся я в подушку.       Место укуса пульсировало в такт сердцу, разгоняя по телу тяжесть.       Он чуть оттянул край алого кружева в сторону, и палец уверенно толкнулся внутрь.       — Когда у тебя течка? — вновь спросил он сипло.       — Я уже говорил, но повторюсь: тебя это не касается.       И словно назло, меня снова бросило в жар.       — Через неделю-две?       — Отвали, — фыркнул я.       Том добавил второй палец, и начал скользить ими, сгибая и массируя простату, в то время как вторая рука, всё ещё удерживающая натянутую резинку белья, задавала ритм. Каждый раз, когда он толкался пальцами глубже, дёргал ткань на себя. Шершавое кружево сдирало остатки моего самообладания, натирая чувствительную головку, работая как импровизированная секс-игрушка. Двойное воздействие — распирающее давление изнутри и неистовое трение ткани снаружи — пробирало до мурашек.       Я закусил наволочку, когда он прошёлся надавливающим движением по железе. В ту же секунду подался навстречу его руке, насаживаясь на пальцы. По внутренней стороне бёдер текла тёплая липкая влага — смазки стало слишком много.        — Том… — просипел я. — Том, блядь…       Этой извращённой прелюдии стало мало. Пустота внутри ныла, пульсировала, требовала заполнения чем-то более весомым, чем его пальцы.       — Давай быстрее, — задвигался я, пытаясь навязать ему свой темп. — Присунь мне. Ну же!       Отчасти он был прав. По моим прикидкам до течки осталось дней восемь-десять. Я ощущал напряжение внизу живота; к этому добавить скачки температуры, непонятная смесь усталости и возбуждения, раздражительность, грёбаная уязвимость — особенно перед Томом — и это дурацкое желание близости… Все симптомы проэструса налицо.       Но Тому знать об этом необязательно. Я планировал закинуться блокаторами, как делал это все последние годы.       — Так когда? — снова раздался дурацкий вопрос, словно он залез мне в голову и читал мысли.       — Если не хочешь трахать меня, проваливай, — буркнул я. — Потому что больше мне от тебя ничего не нужно.       И на секунду представил, что он действительно оденется и свалит, оставив меня в таком состоянии… Взгляд невольно метнулся к прикроватному столику. Там, в ящике, прятался мой личный «арсенал»: силикон, резина, стекло — мои заменители Тома Риддла.       В следующий момент пальцы вышли из меня. Я едва не всхлипнул от внезапного холода.       Неужели реально уйдёт?       Но Том не двинулся к двери. Он направился туда, куда я неосторожно посмотрел секунду назад.       — Ты чего?.. — прохрипел я, пытаясь приподняться на локтях.       Риддл склонился и открыл ящик прежде, чем я успел добавить хоть слово.       — Гм… — протянул он, извлекая на свет длинную цепочку из чёрного гладкого силикона.       Шарики начинались с совсем крошечных и плавно увеличивались в диаметре, заканчиваясь сферой размером с узел альфы. Том взвесил игрушку в руке, лениво намотав хвост с кольцом на палец, и хмыкнул, бросив на меня красноречивый взгляд через плечо.       — Вижу, твоя коллекция пополнилась. Неплохой калибр.       Робость в отношениях с ним давно получила отставку: в конце концов, это не преступление — ублажать себя.       — Хочешь развлечься?       — Шире ноги расставь, — вместо ответа потребовал он.       И я повиновался, почему-то нервничая. Одно дело — играть с собой, и совсем другое — чувствовать, как твоим телом распоряжается кто-то другой.        Первый шарик проскользнул внутрь почти незаметно, за ним второй, третий, чертвёртый… Я судорожно выдохнул в подушку. Игрушка начала заполнять меня, постепенно растягивая мышцы и делая это несколько иначе: медленным поглощением. Растяжение, которое заставляло мышцы ныть в сладком предвкушении.       — Я хочу провести эту течку с тобой, Гарри, — вдруг произнёс Том совершенно обыденным тоном, проталкивая середину цепочки, где масштаб давал о себе знать.       Сознание среагировало раньше тела — и куда болезненнее.       — Нет, — простонал я, мотая головой, уткнувшись щекой в подушку. — Даже не думай. Я справлюсь сам. Как и всегда…       — То есть выпьешь таблетку и будешь скакать на дилдо? — он дёрнул за кольцо, заставляя вздрогнуть, а затем вдавил оставшуюся часть.       Шарики зашли глубоко и преодолели изгиб, занимая всё пространство и давя на стенки. Последний, самый крупный вошёл с чавкающим звуком, окончательно запечатывая меня. Я замычал, елозя грудью по простыне.       — Что и делал, даже когда мы были вместе, — протянул я сквозь зубы. — Ведь ты был так занят, Том.       Меня распирало. Казалось, я набит ими до отказа. Чужое дыхание опалило спину, и губы дотронулись до поясницы.       — Ты прекрасно знаешь, что происходило в тот год, Гарри, — прошептал он.       — У тебя всегда на всё есть чёртовы отговорки. А я знаю только одно: я провёл три течки один, но время на то, чтобы оприходовать какую-то чужую задницу, у тебя чудесным образом нашлось…       — Могу повторять сколько угодно, чем это было для меня.       — Только вывод один: чтоб получить крохи внимания, мне нужно было стать твоим деловым партнёром, — съязвил я.       И тут же зашёлся в громком стоне. Крупные сферы вышли, растягивая кольцо мышц до предела — цепочка натянулась, но Том не вынул её полностью. Как только два последних шарика покинули тело, он одним резким движением загнал их обратно.       Я всхлипнул, вцепившись пальцами в простыни, и напрочь забыл, что хотел сказать дальше.       — Теперь мой график стал гораздо свободнее, — вкрадчиво произнёс он, полностью игнорируя выпад и медленно проворачивая цепочку внутри, отчего шарики сместились, задевая нервные окончания. — И каждую твою течку мы будем проводить вместе — начиная с этой.       — Какая неслыханная щедрость, — простонал я, уткнувшись лбом в сбитую подушку. Жар внутри хлестал волнами, заставляя кожу покрываться испариной. — Ваше Величество наконец-то снизошло до выполнения супружеского долга… Но с чего ты взял, Том, что я вообще хочу проводить этот период с тобой?        Том как-то странно хмыкнул.       — А ты предпочёл бы, чтобы тебя развлекал этот Эван?       Я даже не вздрогнул. Глупо было надеяться, что он не в курсе. У Риддла наверняка на столе лежит полное досье на альфу: от группы крови и налоговых деклараций до марки хлопьев, которые тот ест на завтрак.       — Да хоть бы и он, — огрызнулся я, но мой голос сорвался на хрип.       Том ответил действием: он начал без спешки проталкивать цепочку дальше. Гладкие силиконовые сферы снова скользнули глубже, преодолевая изгиб прямой кишки, проникая в сигмовидную. Это было странно-тяжкое ощущение заполненности, которое граничило с болью, но при этом заставляло нутро сжиматься в сладком спазме, требуя еще больше чужеродного присутствия.       — Сколько можно противоречить себе, Гарри, — вздохнул Риддл.        Вторая рука, до этого удерживавшая за бедро, скользнула к животу. Он накрыл ладонью мой член прямо через ткань; кружево, пропитавшееся влагой предэякулята, мгновенно превратилось в абразив. Том сжал пальцы, и я заскулил, непроизвольно выгибаясь в пояснице и подставляясь, отчего внутри задвигались шарики.       Блядь!       Он начал ритмично потирать головку через грубую текстуру ткани, смешивая эту острую поверхностную стимуляцию с тянущим давлением внутри.       — Тебе стоит смириться с тем фактом, что я не отпущу тебя, — сказал он мне в ухо, и я поёрзал, рвано дыша.       — Я не… противоречу себе, — вырвалось вместе со вздохом. Я тут же прикусил губу, когда очередной крупный шарик сдвинулся внутри, задевая что-то болезненно-приятное. — Просто пользуюсь тобой. Ты для меня сейчас — такой же кусок силикона, как тот, что ты держишь в руке. Функциональный придаток. Другого от меня не жди…       Том негромко усмехнулся, не прекращая истязать меня через мокрое кружево. Его движения стали размашистее       — Если твое эго это не устраивает… — мой голос дрогнул, сорвавшись на постыдный всхлип, потому что его рука внезапно ускорилась, — сожалею. В нашем браке меня тоже многое не устраивало.       Тепло внизу стало нестерпимо плотным из-за трение грубой ткани о чувствительную кожу, но именно эта грань между наслаждением и пыткой окончательно вышибала рассудок. Я закинул голову, хватая ртом воздух, чувствуя, как сладостный спазм подкатывает к горлу, как напрягаются бёдра, каменея перед финальным рывком.       — Том… да, сейчас…       Но в ту секунду, когда я уже был готов кончить, его пальцы безжалостно сжались кольцом у основания члена, намертво перекрывая выход.       — Нет, — отрезал он и прижался губами к плечу.       Я замычал, беспомощно дёргаясь в его хватке, мыча из-за чудовищной неудовлетворённости. Тело выкручивало, требуя разрядки, но Риддл держал крепко, не давая ни капли свободы.       — Пользуешься мной? — хмыкнул он мне в затылок с мрачным удовлетворением. — Что ж… Я не против, если тебе так на душе спокойнее.       И потянул цепочку на себя. Крупные сферы нехотя покидали тело, вытягивая из меня стон вместе с влагой, но Том не стал вынимать игрушку целиком. Он замер где-то на середине. Внутри остался «хвост» из мелких шариков — тех, что были в самом начале. Я осознал его замысел за долю секунды до того, как твердая головка упёрлась во вход, нагло потеснив силиконовый жгут.       Безумие.       Вот только вместо того чтобы запаниковать или отдалиться, я, повинуясь дурману алкоголя и гормонов, расслабился, подаваясь назад. Мне хотелось этого. Мне пиздец как хотелось ощутить эту чрезмерность; хотелось быть растянутым им до предела.       — Давай… — выдохнул я в подушку.       Том медленно толкнулся вперёд, удерживая цепочку за кольцо и оттягивая в сторону брифы. Ощущение было невыносимым, и я заелозил, пока горячая плоть скользила по гладкому силикону, вжимая шарики в стенки.       — Чёрт… — выдохнул Риддл сквозь сцепленные зубы.       Руки судорожно сжали мои бока.       Ему тоже было тесно. Невероятно тесно. Шарики давили на член изнутри, создавая дополнительное трение, и я почувствовал, как он дрожит от напряжения, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать вбиваться в меня.       — Чёрт, Гарри, — послышалось во второй раз — теперь с гортанным стоном.       Я мстительно улыбнулся, подаваясь назад; и он оказался во мне по самые яйца, сплетая нас троих — меня, себя и эту чёрную змею — в единый узел. Феромоны, разогретые близостью, сдетонировали, превратившись в насыщенную выжимку. От этого низ живота вспыхнул огнём и ноющей пустотой, которую нельзя было заполнить ничем, кроме грёбаной спермы.       Чёртов преэструс.       Том начал двигаться. Это было мучительно медленно — вынужденная пытка, продиктованная теснотой. Каждый раз, когда он выходил, силиконовые шарики протаскивались вдоль стенок вместе с его плотью, создавая сводящее с ума трение. Я завёл руки за спину, вслепую нащупывая его ногу, и с силой впился пальцами в напряжённое, как камень, бедро. Мне нужно было контролировать и процесс, и ритм, чтобы он не дёрнулся слишком резко и я, блядь, не лопнул.       — Господи…       Стон был больше похоже на всхлип, я закусил губу до боли, увы, ни каплю не отрезвляющей. Ощущения ломали привычные ориентиры. Один из шариков при каждом толчке массировал затвор канала, пытаясь растянуть его, в то время как другой, находящийся ближе ко входу, безжалостно проходился по простате, прижатый к ней твёрдостью члена Тома.        Мышцы дрожали: не только мои, но и его. Тому приходилось сдерживаться, чтобы двигаться в этом бесконечно тягучем темпе — его рваное дыхание щекотало шею. Вот только спустя несколько десятков таких толчков мне стало мало. Перекатывающееся неторопливое давление, что минуту назад казалось пределом, теперь пьянило, дразнило, но не давало желаемой разрядки. Прерванный оргазм снова поднимался спазмирующим ощущением, требуя выхода.       — Быстрее… — прохрипел я, сжимая его бедро до синяков. — Том, пожалуйста, не тяни… быстрее!       То ли моя мольба стала последней каплей, то ли он сам выгорел в этом медленном аду, но Том сорвался. Ритм сменился мгновенно. Он перешёл на короткие, резкие, вбивающиеся толчки, и шарики внутри завибрировали от трения, превращая всё действо в сплошной поток стимуляции. Я вжался лицом в подушку, лёгкие горели от нехватки кислорода, но я не мог заставить себя сделать вдох. Казалось, меня сейчас разорвёт, расщепит на атомы от перегрузки: двойной или, блядь, тройной стимуляции — если учитывать ещё и член, трущийся о ту же ткань.       Пик наслаждения не был похож на оргазм: из меня словно медленно вытягивали душу. Я задохнулся, заныв, когда тело ответило на происходящее вспышкой чистого удовольствия, а затем то разошлось, баюкая меня, пока сперма подтекала — именно так это, блядь, ощущалось. Я тёк семенем на постель, трясясь в лихорадке под весом Тома, а он всё не останавливался, продолжая выжимать из меня последние капли рассудка.       Я думал, что на этом всё закончится — что я просто выгорю и останусь влажным пятном на простыне, но толчки продолжились, и шарики, теперь движущиеся по сверхчувствительной железе, будили во мне что-то пугающее бездонное.       Это была уже не острая дуга оргазма; оно походило на тупую боль, которая тяжёлым камнем оседала в самом низу живота: нега, неразрывно сплетенная с мучением. И та ныла, тянула, пульсировала, заставляла меня постанывать от распирающего давления, словно нутро вот-вот вскроется от запредельного напора.       — Том, — протянул я хрипло и снова вцепился в его бедро, пытаясь то ли замедлить, то ли просто почувствовать опору.       Не получилось — и не надо.       — О боже… — И вопреки действиям, я просил: — Не останавливайся, прошу… Пожалуйста, только не останавливайся.       Облизал пересохшие губы, сам подаваясь назад и прогибаясь в пояснице навстречу его толчкам. Надрывный скулёж застрял в горле:       — О чёрт!       Он лишь усилил нажим, вдавливая шарики так, что они нажали на несуществующую кнопку глубоко внутри, потому что я сам стал ею. Ноющая тяжесть достигла апогея, превратившись в один бесконечный, неконтролируемый спазм. Я знал, что будет дальше, и перестал сопротивляться: отпустил себя. Всхлипнул, застонал и прихватил зубами подушку, когда из меня снова хлынуло. Прозрачная горячая струя — смесь простатической жидкости и мочи, — выплеснулась, заливая простыни, и это чувство полного, унизительного и одновременно освобождающего опустошения поглотило меня целиком. В тот же момент Том издал глухой рык, судорожно сжал мои бока и, сделав один последний глубокий толчок, замер. Я почувствовал, как он изливается внутрь, и это на секунду показалось настолько правильным и неизбежным, что я, поддавшись моменту, потянулся к нему.       Он сразу понял — будто и сам думал о том же. Губы вжались губы, язык вторгся в рот, грудь прижалась к спине. Я дрожал под ним и задыхался в поцелуе, потому что сбитое дыхание можно было восстановить только через рот, который сейчас тщательно вылизывали.       Грязным, солёным от пота, с привкусом железа на губах — таким стал поцелуй. Я цеплялся за его предплечье, пока наши дыхания смешивались в одно рваное целое. Мы пытались дышать друг другом, не желая разрывать контакт ни на секунду дольше необходимого.       Когда он отстранился, влажно поцеловав напоследок в уголок рта, я поймал его за подбородок, снова вжавшись в губы. Прихватил нижнюю, посасывая её, мазнул языком вдоль кромки зубов, а затем вжался в гладко выбритый подбородок, вновь куснув. Хотелось покусать его всего.        Том медленно вышел из меня, следом потянув за кольцо, и остаток цепочки выскользнул легко, оставив после себя лишь фантомное чувство растянутости и мокрый след на ягодицах.       Я бессильно уронил голову обратно на подушку, тяжело выдохнув. Вокруг было мокро и липко. Простыни пропитались насквозь — смесью пота, смазки и того, что я выплеснул из себя в порыве безумия. Дорогущее египетское волокно было безнадёжно испорчено, и мысль о том, что придётся вставать и менять бельё, казалась сейчас самым тяжким испытанием в жизни.       Том навис надо мной, опираясь на локоть. Волосы растрепались, падая на глаза волнистыми прядями; на груди блестел пот, а в глазах плескалось нечто странное. Настоящий хищник, только что сожравший самую вкусную добычу в саванне и теперь лениво наблюдающий за её остатками, блядь.       Я не удержался. Собрав остатки сил и привычного яда, криво усмехнулся:       — Определённо, так намного лучше. Стоило попробовать ещё до того, как мы расстались.       Это была ложь, конечно.       Секс был таким же, как и всегда, — уничтожающим меня раз за разом.       — Мы не расставались. Ты просто ушёл, — заявил он, дёрнув уголком рта.       — А ты целых два года благородно «давал мне пространство». Как я мог забыть об этой неслыханной щедрости.       Пришлось всё же встать. Хорошо хоть на автомате успел смахнуть в сторону тяжёлое одеяло, иначе оно тоже пошло бы под списание.       — Чистое бельё в верхнем ящике комода, — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя ноги предательски дрожали. — Ты виноват в этом потопе, тебе и разгребать.       Я не стал дожидаться ответа — ушёл в ванную, каждой клеткой чувствуя насмешливый взгляд.       Щёлкнул замок. Я стянул пропитанные насквозь брифы, кидая их в корзину, включил воду на полную мощность и шагнул под тугие струи, забираясь пальцами в волосы. Горячая вода смывала пот, смазку и остатки семени, но не могла смыть рассеянность.       Новый год начался так смазано, словно кто-то равнодушно провёл половой тряпкой по ещё не просохшей картине. Куранты пробили, цифры сменились, а я как-то даже внимания не обратил. Возможно, мобильный надрывался, сообщения приходили… Гермиона с Роном, наверное, уже вовсю танцуют или пьют шампанское где-то на набережной, искренне полагая, что я — свободный и гордый — сижу дома с бокалом хорошего вина и новой книгой. А я в это время выгибался под бывшим мужем, скуля от удовольствия и прося трахать себя сильнее.       Меня пробрало крупной дрожью, и даже смешок вырвался.        Сколько раз ещё это повторится? Мы с ним застряли в какой-то временной петле; или снова в браке — в худшей его версии. Том появляется, когда ему удобно, переворачивает мой мир вверх дном и исчезает. А я остаюсь. Остаюсь проветривать комнату от его тяжелого запаха и до крови кусать губы, пытаясь убедить себя, что мне всё равно.       Я ведь искренне хотел закрыть эту дверь. Заколотить её досками, повесить амбарный замок и выбросить ключ в Темзу. Собирался начать год по-новому в этих чёртовых красных трусах, которые теперь торчали из корзины как символ поражения. Но Риддл не отстаёт: постоянно напоминает о себе, и я каждый раз клюю, как идиот.       Я закрыл глаза, подставляя лицо под горячий поток.       Каждый раз ложусь, послушно раздвигаю ноги и позволяю делать с собой всё, что взбредет в голову, потому что секс с ним — нечто феерическое, да… Но что в итоге дороже? Чувство собственного достоинства или удовольствие, от которого сводит пальцы на ногах? На что я только не пытался списать всё происходящее, но может, всё куда прозаичнее: я — тряпка. Слабый, зависимый идиот, который не может придерживаться сказанного «нет», потому что внутри то ли теплится необъяснимая надежда, которая два года находилась в заморозке и только оттаяла — и всё потому, что он, блядь, появился. То ли из-за страха никогда больше не испытать подобного. Будто я неделями бродил по лютому морозу и вдруг замер перед тарелкой обжигающе горячего супа. Плевать, что можно ошпарить горло до волдырей, плевать, что желудок может не принять такую порцию сразу — я буду жадно глотать, захлебываясь, потому что это жизненно необходимо и завтра за дверью снова может оказаться только вечная мерзлота.       Я намылил мочалку, покрывая кожу тонким слоем пены; затем вымыл из себя остатки его присутствия. Пальцы выскользнули, и я невольно поморщился, вспоминая постоянные вопросы про течку.       Эта его внезапная заинтересованность настораживала. Я не доверял ему — особенно после тех пьяных бредней о ребёнке. Создалось ощущение, что он что-то задумал: плёл свою паутину, пока я барахтался в удовольствии.       Каждую течку, что мы проводили вместе, он первым делом швырял на прикроватную тумбочку пару пачек презервативов — и я доверял ему в процессе, видел краем глаза, как одна блестящая упаковка сменяла другую, даже когда терял ощущение времени и пространства. Том следил за этим за нас обоих. Контроль был его второй натурой. Но что, если в этот раз он не остановится? Что, если кончит в меня, решив, что заделать ребёнка — гениальный, мать его, план по моему возвращению?       От одной лишь мысли холодок пробежал по спине, несмотря на горячий пар.       Я поспешно выключил воду и схватился за полотенце. Выходить не хотелось. Там, за дверью, был Риддл, и с ним нужно было что-то делать. Говорить или снова молчать, что ещё опаснее. Я тянул время как мог: долго вытирался, потом с маниакальной тщательностью намазался увлажняющим кремом, втирая его в каждый дюйм кожи, лишь бы задержаться в этой безопасной кафельной коробке ещё на минуту. Наконец, вздохнув, накинул махровый халат, плотно запахнул его и завязал пояс двойным узлом.       В спальне царила оглушительная тишина. Кровать была аккуратно застелена — ни одной складки, — но Тома не было.       Я нахмурился.       Ушёл, что ли? И снова по-французски?       Но взгляд зацепился за кресло — пальто и фрак аккуратно лежали там. Смутная догадка кольнула сознание. Я поспешно вышел в коридор и увидел полоску света, пробивающуюся из-под двери по другую сторону гостиной.       Это было нутро, вывернутое наизнанку, и я не давал ему билета на приватную выставку. Под напором дверь открылась. Том стоял посреди комнаты, окружённый родным запахом растворителя и красок. Он был бос и в одних брюках, которые сидели на бёдрах опасно низко. Руки в карманах, спина прямая и напряжённая; он замер перед мольбертом, изучая холст, который я мучил последние два дня. «Мёртвая спальня» с красным пятном боли в центре.       — Какого хрена ты здесь делаешь? — процедил я.       — Мне нравится, — спокойно отозвался Том, даже не обернувшись. Он чуть склонил голову набок. — Я хочу купить её.       — Нет, — отрезал я, стремительно пересекая комнату и вставая между ним и картиной, закрывая собой своё признание. — Она не продаётся. Тем более тебе. Ты и так скупил почти всё… На выход, Риддл.       Том перевёл на меня взгляд, ничуть не смутившись.       — А это красное пятно… — он указал пальцем через моё плечо. — Ты всё-таки проломил мне голову в своей фантазии?       Я задохнулся от такой наглости.       — Это метафора того, как ты меня достал! — Затем упёрся ладонями ему в грудь и с силой толкнул в сторону двери. — Тебе не пора? Министры плачут, страна в опасности без твоего чуткого руководства. Проваливай!       Он поддался, позволяя вытолкать себя в коридор, но уходить явно не собирался.       — Я никуда не тороплюсь, — бросил через плечо.       Пока я закрывал дверь мастерской на ключ (от греха подальше), Том уже обосновался у столика. Достал новую бутылку из холодильника; послышался шорох фольги, и пробка хлопнула, выпуская дымок.       — Мы так и не подняли тост за начало года, — заметил он, протягивая мне бокал с играющими пузырьками.       — И не будем, — буркнул я.       Демонстративно проигнорировав его жест, я рухнул на диван и вцепился в пульт, как в спасательный круг. Начал яростно тыкать в кнопк.       — Зря, — он сделал глоток, наблюдая за мной. — Если ты перестанешь через слово ставить мне подножку, Гарри, нам обоим станет куда легче дышать.       — Если я перестану подставлять подножки, ты решишь, что я окончательно сдался, и пройдешься по мне катком, — парировал я, наконец находя в списке «Ноттинг Хилл».       Нужно было что-то сахарно-комичное, что заглушило бы его присутствие. Зазвучали тягучие аккорды «She». Я откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди, и посмотрел на него исподлобья.       — Хочешь остаться? Тогда будь полезен: организуй ужин. Я проголодался, а тайская лапша уже превратилась в клей.       Том лишь едва заметно кивнул. Он достал телефон и отошёл к окну. На фоне света фонарей его силуэт казался вырезанным из чёрной бумаги.       — Гиббон? Нет, я не вернусь. Да. Организуй доставку из… — он на секунду замолчал, взглянув на меня, — из Le Gavroche.       Том глянул на время и добавил:       — Тогда ускорься.       Я хмыкнул, отводя взгляд.       Он помнил. Конечно, помнил мой любимый ресторан. В этом и заключалось противоречие.       Пока он раздавал указания, я потянулся за мобильным. Экран был забит уведомлениями: несколько пропущенных звонков, поздравления от друзей, родителей, даже Кристиана, спам из галереи… И сообщение от Эвана: «С Новым годом, Гарри. Надеюсь, ты отлично проводишь время. Жду не дождусь встречи».       Сердце кольнуло чувством вины.       Отвечать сейчас, полуголым рядом с таким же полуголым бывшим мужем, казалось верхом лицемерия.       А вот остальных стоило поздравить; пока я лениво отстукивал ответы, раздался звонок в дверь. Спустя пять минут на журнальном столике материализовались дымящиеся контейнеры: утка конфи, воздушное суфле и трюфельное пюре. Аромат стоял одурманивающий, и желудок предательски сжался.       Мы ели в тишине, разбавленной звуками фильма.       Это не должно быть так… Чёрт. Никакого уюта, ничегошеньки хорошего в этом не было.       Том отложил вилку, вытер губы салфеткой и, глядя на экран, где Уильям пытался флиртовать, вдруг произнёс:       — Хочешь, улетим вдвоём куда-нибудь?       Я замер с куском утки во рту. Медленно прожевал, проглотил и повернулся к нему.       — Что?       Может, ослышался?..       — На пару дней, — смотрел он на меня предельно серьёзно. — Пока длятся праздники. Сент-Люсия, Капри, да хоть Санкт-Мориц, если хочешь помёрзнуть. Выбирай любое место на карте. Можем улететь хоть завтра утром.       Кусок встал поперёк горла.       Игнорировать. Просто игнорировать.       Я механически собрал вилкой пюре, но есть расхотелось. В голове, как на старой плёнке, прокрутилась картинка последнего лета перед моим уходом.       Я месяц планировал отпуск, выбрал виллу в Сен-Тропе, оплатил, составил маршрут… А за день до вылета он пришёл весь хмурый и заявил: «Прости, Гарри. Я сейчас не смогу. Поезжай сам, я постараюсь вырваться через пару дней». Конечно, не вырвался. Я бродил по городу, посетил Раматюэль, Гасен, Канны, Эз, купался, глядя на пустой шезлонг рядом и проверяя телефон каждые пять минут в надежде, что он вот прямо сейчас позвонит и скажет, что прилетел. Сколько бы я отдал за эти слова — «полетели куда хочешь» — тогда? Я бы подписался на любой договор, не читая мелкий шрифт. А сейчас это звучало как насмешка. Как запоздалая подачка, брошенная собаке, которая уже давно научилась добывать себе еду на помойке и больше не ждёт кости с хозяйского стола.       — Не хочу мёрзнуть, — наконец выдавил я, не глядя на него. — И греться тоже не хочу. Особенно с тобой.       Я снова посмотрел на экран.       — Из принципа? — тут же спросил он.       — У меня дела, — я неопределённо повёл плечом, копируя тот самый жест, которым он отмахивался от меня годами. — Встречи, проекты. У меня плотный график, Том.       Это была ложь. Мстительная, сладкая ложь. В эти дни Лондон вымирал, и никаких дел у меня не было, но мне доставляло извращённое удовольствие хоть раз побыть той самой «деловой колбасой», у которой нет времени на глупости вроде романтики.       — Вредничаешь, — констатировал он, прищурившись.       Это снисходительное слово полоснуло по нервам, как бритва. Его уверенность в том, что я набиваю себе цену, выводила из себя. Я потянулся к бутылке и плеснул себе игристого, игнорируя тот факт, что пузырьки снова ударяли в голову. Том всё так же сидел вполоборота, буравя меня взглядом, словно всё ещё ждал «правильного» ответа.       — Не полечу я с тобой никуда, — отчеканил я, глядя ему в глаза. — Тема закрыта.       — Не полетишь, но хочешь, — мягко возразил он.       — Ничего подобного.       — Как насчёт того, чтобы подумать ещё раз?       — Хоть сотню раз подумаю, ответ останется тем же.       Том вздохнул.       — Чем быстрее ты согласишься, тем приятнее будет обоим, — он чуть подался вперёд.       Я поморщился:       — Ты, видимо, поставил себе цель испортить мне праздник?       — Напротив. Хотел, чтобы этот Новый год ты запомнил и забыл тот другой.       Нокаут.       Я отмахнулся от него, пытаясь скрыть, что слова попали в цель.       — Это так не работает, Риддл. Парой билетов прошлое не перепишешь. И вообще… никуда я не полечу перед течкой.       Слова вылетели прежде, чем я успел прикусить язык. Бокал застыл у губ.       Чёрт.       Сам только что подтвердил его догадки. Однако Том, казалось, даже не заметил оплошности — или был настолько уверен в своей правоте, что ему не нужны были подтверждения.       — Это ведь не на неделю, — заметил он резонно. — Всего пара дней.       — И что мы будем делать эту «пару дней»? — я нервно хмыкнул. — Играть в счастливую семью, будучи на грани развода?       — Продолжай убеждать себя, — он пожал плечами и откинулся на спинку дивана, раскинув руки по сторонам. — Но мы могли бы делать ровно то, что ты хотел: гулять, заниматься любовью, снова гулять и не думать ни о чём, кроме нас.       На секунду — всего на одну кратчайшую секунду — я позволил себе это представить. Таормина — почему-то в воображении вспыхнула именно Сицилия: узкие улочки, запах моря, мы вдвоём на террасе какого-нибудь старого отеля, ветер треплет волосы…       Внутри затрепетало что-то щенячье и полное надежды. А затем я мотнул головой, отгоняя наваждение.       Нельзя. Нельзя, твою мать!       Если я поверю ему, если позволю иллюзии снова застелить мне глаза, следующее падение с высоты этого миража меня просто уничтожит. В этот раз я не соберу себя по кускам. Люди не меняются по щелчку пальцев. А такие, как Том Риддл, — не меняются тем более. Сейчас он весь такой… потому что ему что-то от меня нужно. В эту секунду я для него — тот самый блядский омега, с которым он переспал ради сделки. Он готов из штанов выпрыгнуть, лишь бы я подписался под его предложением. Но стоит только это сделать… Стоит мне сдаться, расслабиться, снова позволить себе любить его открыто и беззащитно — и всё кончится. Риддл отряхнёт ладони, посчитав сделку успешной, поставит галочку в ежедневнике и отвернётся к монитору. А я снова останусь один, ожидая, когда у него найдётся для меня свободная минута.       Иначе и быть не могло.       Внутри всё сжалось в ком. Я медленно отставил бокал.       — Дело в том, Риддл, — начал я, глядя не на него, а на остывающую утку, — что я знаю, как всё будет, если уступлю. Могу до старости тебе отказывать, а ты будешь пытаться меня сломать, ведь я верю, что тебя действительно это заводит — сам процесс охоты. И тогда мы всю жизнь проведём так: застрянем в наших больных отношениях. Или… — Я перевёл дыхание. — Или я сдамся. И всё вернётся на круги своя: ты спишь со своей работой, я сплю один. Но я хочу, чтобы сдался ты. Отпустил меня и тогда я смогу отпустить тебя. Это единственный шанс для нас обоих стать по-своему счастливыми. Порознь.       Том покачал головой.       — Однажды ты попал в аварию и теперь боишься даже подойти к машине, — произнёс он тихо. — Ты стоишь на обочине и, глядя на автомобиль, сразу представляешь самое худшее: скрежет металла, боль и кровь. Заранее проживаешь катастрофу, которой ещё не случилось.       Он отставил бокал и сцепил пальцы в замок, подавшись вперёд.       — Ты сам запрограммировал нас на провал. Выстроил фатальный сценарий в голове, заперся в комнате страха и держишь оборону. Постоянно прячешься за дверью, но не от меня, а от самой возможности того, что всё может быть иначе.       Я открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что мой «страх» — лишь накопленный годами горький опыт, но он не дал мне вставить и слова.       — Я понимаю, что моих слов тебе сейчас недостаточно. Доверие — ресурс исчерпаемый, и я добил лимит. Но если тебе нужен арбитр… если тебе нужен кто-то, кто поможет перевести мои действия на понятный тебе язык, — он сделал короткую паузу, — мы можем начать ходить на семейную терапию.       Я поперхнулся воздухом. Несколько секунд я просто часто моргал, глядя на него и пытаясь понять, не ослышался ли я.       — Чего? — даже голос дрогнул. — Ты… ты по пути сюда головой, что ли, ударился? Ты же всегда называл мозгоправов шарлатанами, которые продают воздух за двести фунтов в час.       Том подался ко мне, сокращая дистанцию, пока его колено не коснулось моего.       — Я готов пересмотреть свои взгляды, если это цена за то, чтобы ты перестал бояться садиться в мою машину, — заметил он.       Чёрт, чёрт, чёрт… Да чтоб его!       В голове набатом стучало: Не верить! Ни слову не верить. Он скажет что угодно: пообещает и луну с неба достать, лишь бы добиться своего.       — Я устал от этих разговоров, Том, — я откинулся на спинку, уставившись в экран, но не видя самой картинки.       — Хорошо. Отдыхай, — спокойно ответил он, но взгляд продолжал ощутимо жечь кожу. — Но утром я бы хотел услышать твой ответ.       Повторять, что ответ у него уже есть, не имело смысла.