Зона турбулентности

      Взгляд соскользнул с чашки эспрессо на дальнюю стену.       Рождество в лаунже аэропорта Цюриха напоминало концептуальную выставку: безупречная композиция, грамотно поставленный свет и табличка «руками не трогать» на каждом блике полированного мрамора. Вместо живой ели в углу застыла геометрическая абстракция из матового стекла и хрома — памятник минимализму; ненавязчиво играл джазовый «Let It Snow». Панорамные окна открывали вид на взлётную полосу, и в воздухе держался запах дерева и цитрусовой цедры, приглушённый ванилью и чем-то алкогольным — скорее даже коньяком.       В висках всё ещё гудело эхо вчерашнего вернисажа в Риме.       «Послевкусие» — я назвал выставку именно так, надеясь на честность, но критики, как всегда, принялись выуживать извращённые смыслы из щелей между мазками. Для них это были «поиски», для меня — ода чистой усталости и, пожалуй, эмоциональной смерти. Впрочем, красные точки с пометкой «продано» расцвели под двадцатью работами в первый же час. Симус чуть ли не танцевал джигу, на ходу вбивая в калькулятор комиссионные, а коллекционеры жали мне руку, рассуждая о «новой глубине серых тонов».       Глубина. Черта с два.       В последнее время я видел мир именно так: через фильтр графита и титановых белил. Выплеснул это на холсты, чтобы не таскать багажом внутри, и по иронии судьбы стал богаче на пару сотен тысяч франков.       Я покрутил чашку. Кофе давно остыл, но горечь на кончике языка держалась. Можно было посмаковать — как ириску.       Успех каждой выставки всегда странно оседал внутри: как звон в ушах после концерта. Вроде бы всё закончилось, люди разошлись, а тишина так и не наступила. Как-то так.       — Сэр?       Я поднял глаза. Официант — молодой бета — вежливо наклонился к столику.       — Желаете что-нибудь ещё? — спросил он с дежурной улыбкой.       — Виски, — я отодвинул пустую чашку. — Двойной. Хотя… нет, выпью у стойки. Спасибо.       Сидеть стало физически невыносимо. Тело затекло, требуя движения. Я поднялся, ощущая кожей мягкую ласку кашемира, подхватил сумку, перекинул через неё пальто с шарфом и пошёл сквозь зал.       Народу почти не было. Местная публика умела растворяться в интерьере: приглушённые голоса из зоны ресторана, сухой шелест газетных страниц, ровное свечение экранов. Я приближался к бару, по привычке анализируя пространство. Взгляду не за что было уцепиться: безупречный, стерильный уют.       Стоило об этом подумать — и я буквально споткнулся.       В дальней зоне, где высокие спинки кресел имитировали «купе» кабинета, сидел мужчина.       Сначала сработало чисто профессиональное восприятие: я отметил жёсткую линию плеч, хорошо читаемую под тканью пиджака, поворот головы в три четверти, острый угол челюсти, четкий правильный профиль. Он сидел, закинув ногу на ногу с той небрежностью, которую не натренируешь — она выдаётся вместе с огромным счётом в банке и фамильным древом; сидел, листая что-то в планшете, и жест, которым поднёс бокал к губам, полоснул по памяти чем-то до жути знакомым: я рисовал эти руки сотни раз и мог нарисовать их ещё сотню — по памяти.       Мир вокруг на секунду потерял резкость, оставляя в фокусе только его.       Вентиляция работала отменно, но истинность — биология, помноженная на проклятие. Запах настиг меня раньше, чем я успел осознать масштаб катастрофы. Сначала окутало минеральной свежестью влажного камня — так пахнет мостовая после ливня; следом проступила сухая терпкость трав, выгоревших под солнцем и рассыпанных поверх старой замши. А если копнуть глубже, в самой основе — резиновая горечь крепкого кофе и амбра. Тяжелый, устойчивый аккорд, от которого невозможно абстрагироваться. Запах, который я старательно вытравливал из памяти, из жизни, из кожи.       Внутренний омега, который два года сидел на цепи из логики и обид, вдруг рванулся с такой силой, что перехватило дыхание.       Том.       Какого, блядь, хрена?       Инстинкт требовал развернуться и бежать: спрятаться в туалете, выскочить на мороз, раствориться в тумане — что угодно, лишь бы не дышать с ним одним кислородом. Но ноги приросли к полу.       Год, одиннадцать месяцев и две недели я видел его только на глянцевых обложках бизнес-изданий, которые зачем-то пролистывал, временами в новостях — и менял канал, — а временами — во снах. Последнее было хуже всего. В реальности он выглядел куда более осязаемым.       Том почувствовал. Конечно, почувствовал и медленно отложил стилус, повернув голову.       Наши взгляды встретились.       Ни тени удивления, ни грамма раздражения — Риддл смотрел так, словно мы расстались пять минут назад за завтраком. В чёрных глазах мелькнула тень узнавания, затем скука, и уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке. Он чуть приподнял бокал в издевательском приветствии, словно говоря: «Ну здравствуй».       Путь к отступлению был отрезан.       Если сейчас развернусь, это будет признанием поражения, а я, черт возьми, Гарри Поттер, и я только что покорил Рим!       Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони — отрезвляющая вспышка боли помогла нацепить маску абсолютного безразличия, — я пошёл прямо к бару. По стечению обстоятельств, он находился всего в шести-семи футах от кресла Тома.       — Двойной Лафройг, — бросил я бармену, глядя строго перед собой.       — Тяжёлый день, Гарри?       Чёрт бы побрал Риддла и этот его, доводящий до мурашек — и белого каления, — тембр.       Пришлось повернуться, чтобы опереться спиной о холодную стойку. Теперь нас разделяла всего пара шагов — расстояние одного короткого выпада. Хорошо бы словесного.       — Был отличный, — я заставил себя выдавить кривую усмешку. — Пока не встретил тебя.       Том хмыкнул. Он выключил планшет, полностью переключив внимание на меня.       — А ты всё так же драматичен. Я надеялся, что время сделает твой темперамент… более сдержанным.       — А я надеялся больше никогда тебя не видеть. Но, как видишь, Отец Рождество не выполняет все желания, — я перехватил стакан у ошарашенного бармена и сделал внушительный глоток.       Торфяной, «медицинский» вкус виски обжёг горло. Правильное чувство — оно хоть немного отрезвляло, выбивая из ноздрей этот невозможный запах камня и амбры.       — Прелестно, — обронил Том. Взгляд прошелся по мне — от растрепанных волос до носков ботинок. — Выглядишь измотанным. Работа выжимает сильнее, чем жизнь со мной?       — Жизнь с тобой выжгла душу, Том, а работа… лишь утомляет время от времени. Разные весовые категории.       — Возможно, — он слегка наклонил голову. — Поздравляю с выставкой, кстати. Слышал, она стала главным событием сезона.       — Что, листал каталог, чтобы проверить, не изобразил ли я тебя в виде дьявола?       — Ты слишком оригинален для таких банальностей. «Серый шум» — сильная работа.       Меня передёрнуло. Его похвала всегда имела двойное дно: она льстила художнику во мне и одновременно бесила до зуда, потому что Том говорил об искусстве так, будто препарировал лягушку.       — Не утруждайся, — буркнул я, крепче сжимая стакан. — Здесь нет твоих инвесторов и не обязательно изображать культурный интерес.       — Летишь в Лондон? — спросил он, игнорируя шпильку.       Как и всегда: он не замечал того, что не вписывалось в его повестку дня.       — Очевидно.       — Рейс двести четыре?       — К сожалению.       Том улыбнулся.       — Получается, у нас есть четыре часа, — констатировал он. — Присядешь? Или будешь стоять и делать вид, что я тебя не волную?       — Ты меня и не волнуешь, — соврал я.       — Лжец, — мягко произнёс Том. — У тебя зрачки расширены так, что не видно радужки. И ты пахнешь… — он втянул воздух носом, прикрыв глаза на секунду, и от этого зрелища внутри всё перевернулось. — Боже, я чертовски скучал по этому запаху.       Да чтоб его.       Я сел. Не из вежливости и не потому, что он предложил; просто ноги в одно мгновение превратились в вату, словно кто-то выдернул стержень, на котором последние два года держалась вся моя хваленая гордость. Стакан громко стукнулся о поверхность стола.       Том сидел расслабленно, чуть покручивая бокал за ножку, и наблюдал за мной с интересом коллекционера, обнаружившего, что пропавший экспонат вернулся на витрину, да ещё и в более дорогой раме.       Восемь лет назад он смотрел точно так же.       Моя первая «серьёзная» выставка проходила в крошечной галерее в Сохо. Том вошёл, и пространство вокруг него мгновенно сжалось. Он не ходил по залу, наслаждаясь искусством, а скорее инспектировал. Замер перед моим «Красным закатом» — работой, в которую я вбухал три месяца бессонницы, — едва заметно скривил губы и бросил ассистенту:       — Подойдет для переговорной.       Разумеется, я всё слышал и в ту секунду готов был его придушить. Выскочил из подсобки — взлохмаченный, злой и в перепачканной краской футболке, — чтобы в лицо объяснить этому пижону, что мои картины — никакие на хрен не обои для офиса. Открыл было рот, чтобы послать его на все четыре стороны, встретился с ним взглядом, пожал протянутую ладонь… и всё.       Говорят, истинность — это дар, потому что мало кому так везёт. Чушь собачья, скажу я вам. Когда твой истинный — самовлюблённый, расчётливый сукин сын, связь превращается в пожизненный срок. Твоё тело кричит «да», выгибаясь от одного его запаха, а здравый смысл голосит «беги, дурак», потому что этот человек не будет тебя любить, а будет лишь тобой владеть.       — Ты сверлишь меня взглядом, — заметил Том, делая глоток. Кадык дёрнулся, и я, к своему стыду, заворожённо проследил за этим движением, отмечая про себя идеальную анатомию. — Хочешь написать ещё один портрет? Или прикидываешь, куда вонзить нож для стейка?       — Второе звучит заманчивее, — я сцепил пальцы на стакане, маскируя дрожь. — Но я боюсь испортить твой костюм. Жалко работу портного.       Том усмехнулся.       В нашем браке не было нежности, зато было много страсти: злой, голодной, с кусанием до крови и синяками на запястьях страсти, от которой мозги плавились и стекали вниз, как дешёвый акрил под строительным феном. Постель была единственным местом, где мы понимали друг друга; в остальном мы превратились в катастрофу.        Я ненавидел его за то, что он никогда не спрашивал, как прошёл мой день, но при этом молча переводил огромные суммы на счета клиник, стоило чихнуть. Ненавидел за то, что он был вечно занят, но помнил, какой именно сорт чая я пью по утрам, но больше всего я ненавидел себя… Ненавидел за то, что даже сейчас, зная, какой он мудак, помня тот удушливый запах чужих омежьих феромонов на его коже, ставший вишенкой на торте, я всё равно хотел, чтобы он коснулся меня.       Унизительно.       — Два года, Гарри, — негромко произнёс Том, выжигая во мне дыру своим взглядом. — Ты сбежал, даже не выслушав.       — Не сбежал, а ушёл. В этом есть принципиальная разница.       — Сбежал, — настойчиво повторил он, — как испуганный подросток. И заблокировал все контакты. Мои юристы с трудом нашли тебя, чтобы передать документы, которые, к слову, до сих пор не имеют силы. Ты ведь так и не явился на подписание.       Потому что видеть тебя не желал.       — Какая жалость, — ядовито бросил я. — И как же ты теперь? Не можешь официально вывести в свет свою новую пассию с запахом «сахарной ваты»?       — У меня никого нет, — отчеканил он. — И никогда не было, пока мы были женаты. Твоя паранойя, Гарри, — вот единственная «третья сторона», которая когда-либо присутствовала в нашем браке.       — Не лги мне! — прошипел я, подаваясь вперёд. Запах дождя и амбры ударил в нос с новой силой, дурманя. — Я чувствовал его на твоей рубашке и на коже… этот приторный запашок омеги. Только не заливай мне, что от паров скипидара у меня окончательно отбило нюх.       — Я был на приёме. Кто-то мог случайно прижаться — там все лезут целоваться.       — Ты не позволяешь к себе прикасаться, — парировал я. — И ненавидишь тактильный контакт с посторонними. Если кто-то к тебе прижался достаточно близко, чтобы оставить след, значит, ты это позволил.       Том замолчал. Он смотрел на меня долгие несколько секунд, изучая, а потом вдруг откинулся в кресле и усмехнулся.       — Ты ревнуешь, — констатировал с пугающей серьёзностью. — Ты всё еще ревнуешь меня.       — Я тебя презираю, — выдохнул я.       — Одно другому не мешает.       Ага, как контрастные цвета на одной палитре.       Он поставил бокал на стол и чуть подался вперёд, бесцеремонно нарушая моё личное пространство. Его колено почти коснулось моего, и от мимолётного тепла по телу пошла дрожь. От него исходила волна жара и того самого подавляющего присутствия, от которого всё внутри зудело.       — Знаешь, о чем я думал, когда смотрел на «Агонию в сером»? — спросил он неожиданно.       — О том, сколько она будет стоить через десять лет?       — Я думал о том, что ты так и не научился врать. На холсте далеко не ненависть, Гарри. Там боль и желание. Ты всё ещё хочешь меня; так же сильно, как я хочу вытрахать из тебя всю эту дурь прямо здесь, в номере чёртового лаунжа.       Горло будто сдавила невидимая рука.       — Пошёл ты, — голос предательски сорвался на хрип.       — Пойду, — кивнул он. — Но только вместе с тобой. У нас ещё достаточно времени впереди. Мы можем потратить его на препирательства, а можем…       Он не договорил — посмотрел на мои губы.       Я мысленно отвесил себе пощёчину и зло усмехнулся. Этот пафосный тон оскорблённой невинности шёл ему так же, как и костюм за пару сотен фунтов — я слишком хорошо знал изнанку.       — Первые два месяца — возможно, — парировал я, не скрывая сарказма. — Январь и февраль я действительно собирал себя по кускам. Но в марте открылась выставка в Шордиче. Моё имя было на каждом баннере в районе. Где ты был, Том? Слишком увлёкся поглощением очередного конкурента? Или не счёл нужным оторвать задницу от кресла, пока я сам не приползу?       Я не стал дожидаться ответа. Подхватил бокал и резко поднялся — нутро трепетало от адреналина.       — От твоего вранья стало душно. Мне нужно проветриться.       Затем развернулся и направился в другую секцию, где за перегородкой из матового стекла виднелись пустые кресла. Спиной чувствовал его взгляд — он жёг лопатки, как лазерный прицел, — но Том не пошёл следом. Он никогда не бегал за людьми. А за мной и подавно — как показал опыт.       Рухнув в глубокое кресло в самом дальнем углу, я сделал жадный глоток виски, пытаясь смыть привкус разочарования.       У Риддла на всё всегда был ответ: безупречный, логичный, выверенный до запятой ответ. На. Всё. Возможно, поэтому мы и продержались так долго: я проглатывал его аргументы, принимал правила игры, ждал и убеждал себя, что у всех свои недостатки.       Но тот вечер… Его нельзя было закрасить ни одним слоем белил.       Я прикрыл глаза, и память услужливо вывела на внутренний холст ту самую сцену. Том, возвращающийся глубоко за полночь — не то чтобы странность; снятый галстук, лёгкая растрёпанность — вот это редчайшие явления. Как и запах.       «Случайно прижался» — какая чушь.       Это был запах течного омеги: липкий и агрессивный — его ни с чем не спутаешь. Ни один адекватный омега не попрётся на светский приём в разгар течки, не закинувшись блокаторами. Если только этот омега не вышел на охоту с конкретной целью: подцепить альфу. И если этот запах пропитал Тома в такой концентрации, значит, контакт был далеко не мимолётным. Выходит, Том не оттолкнул — позволил тереться о себя и пропитать этим призывом.       Я заранее знал всё, что он скажет, попытайся я начать этот разговор: «Гарри, ты преувеличиваешь», «Гарри, это всего лишь партнёр», «Гарри, не устраивай истерику». Поэтому молча собрал чемоданы. Я не строил из себя агента 007, не менял личность, не уезжал в Тибет; снял номер в отеле «Савой» на две ночи, потом перебрался на съёмную квартиру, пока оформлял сделку по продаже старой студии и покупке новой. Я продолжал работать, встречаться с заказчиками, крутиться в галереях.        Любой, кому я был действительно нужен, нашёл бы меня за полчаса. Том мог сделать один звонок начальнику своей службы безопасности, и ему положили бы мой адрес на стол вместе с утренним кофе.       Но он не позвонил. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год.       Он выжидал, когда я «перебешусь» и вернусь, а когда понял, что этого не произойдёт, гордость не позволила сделать первый шаг. А теперь он, видите ли, использует это как оружие: «Ты сбежал, даже не выслушав». Удобная позиция. Виноват всегда тот, кто хлопнул дверью, а не тот, кто сделал комнату непригодной для жизни.       Я со стуком поставил пустой стакан на столик и вытащил телефон. Открыл вкладку с рецензиями на вчерашнюю выставку. «Поттер демонстрирует удивительную зрелость…», «Игра теней в работе «Полночь» завораживает…», «Бескомпромиссный взгляд на одиночество..».       Строчки прыгали перед глазами. Смысл слов ускользал, рассыпаясь на бессмысленные буквы. Вместо текста я видел тёмные глаза Тома и его усмешку.       «Ты всё ещё хочешь меня».       Дерьмо.       Самое паршивое — он прав: тело всё ещё помнило. И сейчас, сидя в безопасности полутёмного угла я ловил себя на мысли, что прислушиваюсь к шагам. Боюсь, что он придёт… и боюсь, что не придёт.       Пиши я книгу, наверное на первых страницах оставил бы предупреждение: если вы встретите своего истинного, дамы и господа, не спешите с выводами. Истинность — в целом не про любовь. Это капкан, ошибка эволюции, которая решила, что совместимость феромонов важнее совместимости характеров. Масс-медиа приучили нас, что это пазл, который должен сойтись идеально. Но никто не предупреждал, что иногда, чтобы детали совпали, нужно обломать края, стесать себя до живого мяса, превратиться в удобный обрубок.       Если мы с Томом и были одним целым, то это было какое-то хтоническое чудовище, пожирающее само себя с хвоста. Химера, где одна голова пытается создавать, а вторая — уничтожать. Поэтому и счастья нам не видать.       Я горько усмехнулся, а затем сразу почувствовал взгляд кожей — словно прикосновение холодного металла к виску — и резко вскинул голову.       Том сидел в соседней секции, прямо через проход. Видимо, я недооценил его желание бегать. Он выдержал паузу, дал мне «сбежать», а теперь снова занял стратегическую позицию. И даже не делал вид, что смотрит в планшет: наблюдал за мной поверх своего бокала, как грёбаный энтомолог за редкой бабочкой, бьющейся под стеклом.       Я скривился. Внутри закипало глухое раздражение — тот вид ярости, который обычно заканчивается исчерканным в клочья холстом. Демонстративно отвернулся к окну, вглядываясь в огни взлётной полосы.       К чёрту его.       У меня новая жизнь и успех, которого я добился сам, без его протекции и денег. Через два месяца — выставка второй части коллекции в Нью-Йорке. Галерея в Челси уже подтвердила даты. Эти два года были самыми продуктивными в моей жизни. Оказалось, боль — отличное топливо, экологически чистое и с высоким КПД. Я построил себя заново, кирпичик за кирпичиком, и не позволю случайной встрече в транзитной зоне обрушить всю конструкцию.       Телефон в руке коротко завибрировал, вырывая из спирали самовнушения. Я глянул на экран.       «Кристиан».       Кристиан Вэнс — владелец крупной галереи в Лионе, где я выставлялся летом. После выставки он начал деликатно ухаживать: ужины, цветы в студию, ненавязчивые сообщения. Что ж, я был вежлив, но, честно говоря, мне было не до романов, да и Кристиан при всём своём зрелом очаровании казался мне приятным пятном в общей композиции. Его общество было приятным, но не более.       Вот только сейчас…       Я скосил глаза, провёл пальцем по экрану и, прежде чем поднести телефон к уху, принял более расслабленную позу.       — Кристиан, — выдохнул я в трубку с той бархатистой хрипотцой, которую обычно приберегал для очень интимных моментов. — Какая приятная неожиданность.       На том конце возникла секундная пауза — Кристиан явно не ожидал столь тёплого приёма.       — Привет, — отозвался он, и я буквально почувствовал его улыбку. — Боялся, что отвлекаю. Видел новости о Риме, поздравляю с триумфом.       — Ты никогда не отвлекаешь, — я тихо рассмеялся, чуть откинув голову назад, чтобы открыть шею. Знал, что Риддл смотрит, и хотел, чтобы он смотрел. — Как раз думал о тебе. Вспоминал тот вечер в ресторанчике на набережной Соны. Помнишь?       — Конечно, помню, — Кристиан ещё больше оживился. — Звоню как раз по этому поводу. Буду в Лондоне на следующей неделе и хотел узнать, не согласишься ли ты поужинать со мной? Только ты, я и бутылка «Шато Лафит».       — Звучит… идеально, — я взъерошил волосы, чувствуя себя хреновым актёром, но мстительное удовлетворение перекрывало стыд. — Мне сейчас так не хватает хорошей компании. Знаешь, чего-то настоящего, такого искреннего.       Краем глаза уловил движение. Том медленно поставил бокал на столик. Стекло звякнуло о поверхность с эффектом спички о коробок. Пожар начинал разгораться: я чувствовал запах дыма.       — Тогда забронирую столик, — пообещал Кристиан. — Может быть, «Скетч»? Или ты предпочитаешь что-то более камерное?       — Полностью доверяю твоему вкусу, — протянул я, понизив голос до полушёпота. — Ты ведь знаешь, как меня порадовать.       Это был удар ниже пояса. Пошлая двусмысленность, адресованная не собеседнику, а зрителю в соседнем ряду. Воздух вокруг Тома начал потрескивать от сдерживаемой ярости: феромоны, до этого тяжёлые, стали едкими, как жжёная проводка.       Так тебе и надо, ублюдок. Нравится? Вот и мне не понравилось.       — С нетерпением буду ждать, Гарри, — голос Кристиана в трубке вибрировал от предвкушения. — Хорошего полёта.       — До встречи, — я выдавил максимально нежную улыбку пустоте перед собой и нажал отбой.       Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски тупой пульсацией. Спектакль окончен, занавес, Оскар уходит Поттеру за лучшую драматическую роль второго плана в дешёвой мелодраме. Руки заметно дрожали, и мне жизненно необходимо было выпить. На этот раз не для куража, а чтобы не посыпаться от этого дикого адреналинового отката.       Я поднялся и, не глядя в сторону Тома, вернулся к барной стойке.       — Одиночный, — бросил бармену, едва ли не наваливаясь на стойку. — И воды.       Пока жадно глотал ледяную жидкость, пытаясь смыть приторно-сладкий привкус лжи, убеждал себя, что всё сделал правильно. Акценты-то расставил. Пусть сам додумывает.       Забрав стакан с виски, я развернулся, намереваясь забиться в свой тёмный угол и досидеть там оставшееся время, уткнувшись в книгу или делая вид, что сплю. Сделал пару шагов и замер. В соседнем кресле, которое ещё минуту назад пустовало, сидел Том; сидел расслабленно, вытянув длинные ноги, и смотрел на приближающегося меня с выражением скучающего интереса.       Господи, ну сколько можно?..       Я резко направился влево, к свободным местам у окна, но не успел сделать и трёх шагов.       — Сядь, Гарри, — догнал меня его голос. — Хватит метаться по залу.       — Я ищу место, где воздух чище, — огрызнулся, но всё же остановился.       Продолжать этот забег по кругу было бы ещё абсурднее.       Я вернулся к своему креслу, плюхнулся в него и демонстративно уставился в окно, игнорируя чужое присутствие.       — Ты ведь не думаешь, что я настолько глуп? — тихо спросил Том.       — О чём ты вообще? — я не поворачивал головы, изучая блики на стекле.       — О твоём дешёвом водевиле с телефонным звонком. «Кристиан, милый», — передразнил он. — Ты переигрываешь. Я знаю, что ты ни с кем не спишь и ни с кем не встречаешься.       Ярость вспыхнула мгновенно, выжигая остатки здравого смысла — я мгновенно повернулся к нему.       — Вот ты и проговорился, — ткнул в него пальцем, едва не расплескав виски. — «Знаешь»? Откуда? Кого ты приставил следить за мной, Том?       Том даже не моргнул.       — Какая разница. Главное, что я знаю, чем живёт мой муж.       — Бывший муж. И раз ты такой всезнающий, то должен понимать: то, что я ни с кем не спал до этого момента, не значит, что я не сделаю этого завтра. Или даже сегодня. Кристиан — чертовски интересный мужчина. Он внимательный, он щедрый, и, в отличие от некоторых, у него в груди бьётся сердце, а не сраный калькулятор.       — Прекрати, — он поморщился, словно от зубной боли. — Ты знаешь, что это не сработает.       — Что именно?       — Секс с другим, отношения, всё это, — он сделал неопределённый жест рукой. — Твой Кристиан может быть хоть трижды святым, но он — не я. Твоё тело его не примет. Ты будешь лежать под ним и ненавидеть его за то, что у него другой запах и вкус.       Меня передёрнуло. Лицо вспыхнуло — от гнева и унизительной правды, которую он швырнул мне в лицо. Препарировал мои страхи с грацией патологоанатома.       — А вот это мы ещё посмотрим, — фыркнул я. — Даже если придётся сделать это назло, чтобы выжечь твой след из себя.       Том недобро усмехнулся.       — И ты ещё называешь меня жестоким? — спросил он вкрадчиво. — Собираешься использовать его как таблетку от головной боли. Дашь надежду, затащишь в постель… Бедняга. Он ведь, наверное, думает, что у него есть шанс.       — Заткнись!       — А потом, когда всё закончится, — продолжил он неумолимо, — поймёшь, насколько всё плохо. Будешь лежать на смятых простынях, чувствовать чужой пот и задыхаться от отвращения. Потому что это лишь суррогат.       Я смотрел на него, и меня буквально трясло.       — Ух ты, а говоришь-то со знанием дела, — медленно произнёс я, чувствуя, как губы растягиваются в злой улыбке. — Был личный опыт, Том? Ты для этого спал с тем омегой? Чтобы сравнить качество «обслуживания»? Чтобы убедиться, что я — лучше, или чтобы заглушить скуку?       Том поджал губы.       — Я ни с кем не спал, — повторил он с расстановкой.       Я громко и неестественно рассмеялся — женщина за соседним столиком обернулась — и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок.       — Я тоже не идиот, Риддл. То, что я слушал твои оправдания тогда, не значит, что принимал всё за чистую монету. Может, поэтому ты и не искал меня? — скосив взгляд, продолжил я, чувствуя мстительное удовлетворение от того, как заходили желваки на его лице. — Понял, что теперь, когда я свалил, у тебя наконец-то развязаны руки. Можно развлекаться как в старые добрые времена, трахать кого угодно, и никто не будет ждать дома с упрёками. Муж-истеричка больше не мешает, не нудит и не требует внимания. Идеально, правда? Свобода, о которой ты всегда втайне мечтал.       — Если бы я мечтал о свободе, — процедил Том, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовал горьковатую нотку джина в его дыхании, — я бы уже давно добился развода — поверь, способов уйма.       — Ты не сделал этого, потому что собственник, — парировал я. — Как собака на сене: ни себе, ни другим.       — Напоминаю, что ты сам не явился.       — Но ты ведь мог «добиться развода уймой способов» и без моего присутствия. А раз мог, но не сделал — значит, не хотел, — я подался вперёд, понизив голос до шёпота, от которого у самого перехватило дыхание. — Так сделай сейчас: позволь мне жить своей жизнью без постоянной выматывающей драмы, которой я уже сыт по горло.       — И на что ты променяешь драму? — Риддл смотрел на меня с нескрываемым скепсисом. — На «крепкий союз» с этим Кристианом?       — Да хоть бы и так, — твёрдо ответил я. — Пусть между нами не будет искр, от которых плавится проводка, не будет этой больной, удушающей страсти, зато будет уважение, спокойные завтраки по утрам и уверенность, что человек вернётся домой к ужину, а не пришлёт сообщение через ассистента. Я хочу нормальности, Том. Того, чего ты мне дать не способен.        — Ты сдохнешь от скуки через неделю такой «нормальности», — отрезал он. — Дело ведь не в распорядке дня: без искры не будет контраста, а без контраста не будет и тебя. Одиночество ничем не отличается от этой «нормальности», и ты это быстро осознаешь. Так зачем тратить ещё больше времени на отношения, которые ни к чему не приведут?       Да больно он знает, блядь. Вот наши отношения — действительно ни к чему хорошему не привели.       — Мне лишь нужен покой, — парировал я.       — Ты сам в это не веришь.       Это было бесполезно. Разговаривать с ним — всё равно что пытаться перекричать турбину самолёта: он слышит только себя.       — Здесь снова стало нечем дышать, — я резко встал, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Не ходи за мной. Я серьёзно, Том. Оставь меня в покое.       Я подхватил пальто, но надевать не стал — накинул на плечи кокон из ткани и быстрым шагом направился к стеклянным дверям с надписью «Зона курения».       Стоило только ступить на улицу, как в лицо ударил порыв колючего ветра. На террасе, огороженной высокими стеклянными панелями, не было ни души. Только пустые столики и утробный гул прогреваемых турбин где-то вдалеке. Я подошёл к парапету и мертвой хваткой вцепился в ледяной металл перил. Холод был целебным: он мгновенно вскрыл моё лихорадочное состояние, остужая горящие щёки и заставляя лёгкие сжиматься.       Нужно успокоиться и пережить этот чёртов перелёт. Затем я выйду из Хитроу, сяду в такси, закроюсь в студии и…       Двери за спиной тихо зашуршали, впуская порцию тёплого воздуха. Я не обернулся: знал, кто это. Даже сквозь химозный запах топлива пробился его аромат.       — Я просил не ходить за мной, — бросил я ветру.       — Ты забыл шарф, — голос Тома прозвучал совсем рядом.       — Оставь себе. Повесишься на нём, когда акции упадут.       Он встал рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы я чувствовал исходящее от него тепло, контрастирующее с декабрьским холодом.       — Ты ведёшь себя как капризный ребёнок, Гарри.       — А ты — как мудак, Том. Стабильность — признак мастерства, не так ли?       — Почему ты так боишься признать очевидное? — он повернулся ко мне, опираясь локтем о перила.       Ветер бесцеремонно трепал идеально уложенные волосы, выбивая пряди на лоб, и это, чёрт бы его побрал, делало его образ близким и живым.       — У нас с тобой разный градус очевидности.       — Ты бесишься не из-за той надуманной измены, а потому что спустя два года твоё тело откликается на меня так же, как в нашу первую ночь. И тебя это пугает.       — Меня бы это пугало, если бы ты хоть что-то значил для меня, но это не так, — я дёрнул плечом, пытаясь стряхнуть его давящее присутствие. — Ты не умеешь быть партнёром, Риддл, договариваться, обсуждать, ставить меня в известность о своих грёбаных планах, а я не картина, которую можно купить для переговорной и изредка пыль стряхивать. Вот в чём вся соль.       — Я к тебе и не относился как к картине.       — Да неужели? Тогда почему ты ни единого грёбаного раза не спросил, согласен ли я жить по твоему плану? Согласен ли неделями мариновать себя в одиночестве? Извинятся, что ты не пришёл на выставку, потому что «очень занят»? Принимать подарки на дни рождения из рук Розье?       Я подался вперед. Ярость грела лучше любого пальто.       — Я устал врать, Том. Врать родителям, что ты «приболел» и поэтому не приехал на ужин. Врать друзьям, что у нас всё охрененно, когда я видел тебя от силы пару часов, пока ты принимал душ и переодевался между перелётами. Врать самому себе, что это — ради «нас». Хотя у меня уже тогда было достаточно денег, чтобы оплатить себе любой каприз! Мне не нужны были твои миллионы и твое грёбаное покровительство, Риддл! Мне нужен был человек, а не сраный робот, который исправно переводит средства и трахает меня по расписанию!       Том покачал головой, словно всё сказанное было не более чем глупостью.       — И тем не менее тебе чертовски нравилось, как перед тобой распахивались любые двери, стоило лишь назвать фамилию. Не смей лицемерить, Гарри. Не пытайся убедить меня, что ты мечтал о жизни обывателя в уютном домике с камином. Мы оба знаем, что ты бы взвыл от тоски через месяц.       — Я бы взвыл от тоски рядом с тобой, даже если бы мы жили во дворце! — воскликнул я. Злость, настоявшаяся за два года, клокотала в горле желчью. — Но теперь это не имеет никакого значения.       — Я не дам тебе развод, — вдруг произнёс Том, делая шаг ко мне. — Не будет ни Кристиана, ни «спокойного союза» — ничего из этого. Даже не надейся.       — Ты бредишь, — я попытался отступить, но упёрся поясницей в ледяной металл перил.       Бежать было некуда: сзади пустота, спереди — он.       — Ты для меня больше ничего не значишь, — вырвалось следом. — Пройденный этап. Ошибка…       — Ничего не значу? — переспросил он страшным шёпотом. — Ошибка?       И шагнул вплотную, вжимая меня в ограждение. Крепкие ладони легли на талию, под пальто, прожигая ткань свитера. Я дёрнулся, пытаясь сбросить их, но хватка стала железной.       — Именно! Мне плевать на тебя… Ты мне безразличен, — процедил я ему в лицо, задыхаясь от того, как близко он стоял и как пьяняще от него пахло. — Слышишь? Безразличен…       Он наклонился, и его губы остановились в дюйме от моих:       — Врёшь.       — Ещё чего…       — Докажи, — криво усмехнулся Том.       И прежде чем я успел придумать очередной ядовитый ответ или хотя бы оттолкнуть его, он накрыл мои губы своими.       Это было столкновение двух поездов на полной скорости — катастрофа, которую мы оба предвкушали, стоя на рельсах с широко открытыми глазами. Он взламывал меня, как запертый сейф; вгрызался в губы, сминая их, и вторгался языком так глубоко, словно хотел присвоить, выжечь все мысли о других, поставить клеймо, чтобы я даже дышать не мог, не вспоминая о нём.       Я должен был оттолкнуть его; должен был ударить, развернуться и уйти в безопасную пустоту общего зала… А вместо этого мёртвой хваткой вцепился в ткань пиджака, сминая её, и рванул на себя, отвечая с той же страстью-яростью.       Его вкус… знакомый до фантомных спазмов в животе — он мгновенно заполонил рот, отравляя слюну, а заодно и кровь. Это был сраный привкус грехопадения: джина, мяты и той самой гремучей смеси феромонов, которая действовала на меня как героиновая игла на торчка в завязке. Внутренний омега завыл от восторга, признавая безоговорочную капитуляцию, пока разум в панике метался, пытаясь нащупать стоп-кран. Но тот сорвало ещё в тот момент, когда я сел напротив него и посмотрел в эти проклятые порочные глаза.       А теперь закономерность: мы целовались так, будто пытались прорасти друг в друга; его рука собственнически скользнула ниже, грубо сжимая бедро через ткань брюк, и я не смог сдержать постыдный стон, что потонул у него во рту.       Безразличен, чёрт возьми.       Кого я пытался обдурить? Два года убеждал себя, что гурман, выбирающий изысканное блюдо свободы, а на деле медленно умирал от голода. И теперь, получив кусок сырого мяса, я не мог остановиться, захлёбываясь жадностью и ненавистью к самому себе.       — Идём в номер, — выдохнул он мне в губы, едва разорвав поцелуй.       — Ты совсем сбрендил, — прохрипел я, пытаясь отстраниться, но поясница всё ещё была впечатана в перила. — Это комнаты для отдыха, Риддл: для сна, а не для… того, что ты там себе нарисовал. Я не пойду.       Я попытался собрать рассыпанные осколки гордости. Восстановить хотя бы видимость контроля.       — И не хочу, — соврал вдобавок, но голос предательски дрогнул.       Том даже не стал тратить время на споры. Он перехватил мою руку — пальцы сомкнулись на запястье жестким браслетом.       — Если не хочешь устроить сцену у всех на глазах, Гарри, — предупредил он, кивнув в сторону стеклянной двери, — лучше следуй за мной.       Том потянул к выходу с террасы, а я пошёл. По инерции. Или потому, что моё тело больше мне не подчинялось, игнорируя любые сигналы бедствия, которые посылал мозг.       Мы пересекли общий зал стремительно — Том умел двигаться так, что любая двусмысленная ситуация со стороны выглядела как деловая необходимость.       Девушка за стойкой тут же подняла на нас взгляд.       — Добрый вечер, сэр. Чем могу вам помочь?       — Добрый вечер. — Вежливый до зубного скрежета. — Нам нужен один из свободных номеров.       — К сожалению, они не бронируются заранее — мне нужно проверить доступность в системе… — начала она.       — Будьте так любезны, — Том улыбнулся ей, но я чувствовал, как его пальцы сжались на моём запястье. Ещё немного — и на коже расцветут тёмные мазки синяков. — Перелёт был выматывающим, и мы с мужем хотели бы немного отдохнуть перед следующим.       Слово «муж» он выговорил так легко и обыденно, словно мы и не пытались развестись, не жили в разных квартирах два года и не выжигали друг друга из памяти.       Девушка тут же растаяла, улыбнувшись.       — О, конечно. Вам повезло, один номер только что освободился после клининга. Вот ваша ключ-карта. Второй этаж, направо по коридору до самого конца.       — Благодарю, — кивнул Том.       Он подхватил пластиковый прямоугольник, свободной рукой перехватил портфель и пальто и снова потянул меня за собой.       Мы шли по длинному коридору с мягким ковролином, гасящим звуки шагов. Я смотрел на его прямую спину, на идеально сидящий пиджак, и вдруг меня прошибло осознанием.       Я даже чуть замедлился.       Внешне он казался монолитом, грёбаной скалой, танком, который прёт к цели, не замечая препятствий. Но я знал его тело лучше, чем собственное, и прекрасно видел, как напряжены мышцы шеи, чувствовал, что ладонь, сжимающая мою, оказалась горячей и — невероятно — чуть влажной. Да и шёл он слишком быстро, едва ли не срываясь на бег.       Нервничал потому что. Точнее боялся, что я вырвусь, что морок спадёт, я развернусь и убегу обратно в зал; боялся, чёрт возьми, что передумаю.       И впервые в жизни я видел его таким: голодным зверем, который загнал добычу, но до смерти боится, что она ускользнёт в последний миг. Это открытие ударило под дых сильнее любого аргумента.       Дверь открылась только со второй попытки — ему пришлось отпустить меня.       Номер оказался именно таким, как обещали буклеты: компактный куб роскоши, пахнущий свежим бельём. Огромная кровать, приглушённый свет и панорамное окно во всю стену, за которым чернели силуэты Альп.       Я даже не успел скинуть сумку с плеча, как Том отшвырнул портфель и пальто прямо на пол и впечатал меня в дверь.       Его губы накрыли мои мгновенно, и он прильнул всем телом, вжимаясь пахом в мои бёдра так откровенно и грубо, что у меня подогнулись колени.       — Только попробуй сказать «нет», — пробормотал он мне в рот, неумело дёргая за пальто в попытке смахнуть его. — Только попробуй сейчас включить разум, Гарри…       — Заткнись, — выдохнул я.       Последние барьеры пали под напором его отчаяния и собственного голода. Я отбросил сумку и вцепился в полы пиджака, притягивая ближе.       — Просто заткнись, — повторил.       Пальто осело на полу бесформенным пятном. Я вскинул руки, когда Том рванул свитер через голову, не заботясь о сохранности швов — чёрт с ним. Мои пальцы, ставшие вдруг непослушными, путались в пуговицах его рубашки, почти выдирая их из петель.       Пиджак… следовало начать с него.       Я запустил руки под ткань, заставляя его освободиться от этой брони, и дорогая ткань бесславно рухнула в общую кучу.       Это было преступление против порядка, но сейчас мы оба были вне закона.       Мы спотыкались, путаясь в штанинах, не разрывая контакта ни на секунду. Его руки были везде — он оглаживал мои бока, сжимал ягодицы, впивался пальцами в бёдра, оставляя метки ещё до того, как в ход пошли укусы.       — Надо в душ, — выдохнул я, когда мы оказались у панорамного окна.       Холод стекла обжёг голую спину, контрастируя с жаром его тела. Я попытался отстраниться, уперевшись ладонями в грудь, но он не подавался.       — Я потный, мне нужно…       — Позже, — Том перехватил мои запястья и припечатал их к стеклу над головой. Зрачки сожрали радужку, превратив взгляд в бездонную воронку. — Хочу чувствовать твой запах.       Он уткнулся носом в шею — туда, где пульсировала жилка, — и втянул воздух с таким надрывным, утробным звуком, что я едва не съехал вниз по стеклу от пронзившей тело слабости.       Какой смысл строить плотины, когда цунами уже накрыло?       Он опустился на колени, рывком стягивая с меня остатки одежды: брюки и бельё. Я смотрел сверху вниз на его склонённую голову, на знакомый вихор на макушке, который никогда не поддавался укладке, пока его руки скользили по моим ногам, разводя их в стороны.       Пальцы коснулись мошонки, обхватили член, и я вздрогнул, покрываясь колючими мурашками с ног до головы. А ещё потёк, чувствуя, как влага собирается между ягодиц. Не то чтобы это было в новинку за два года одиночества, но ублажать себя и это — две разные вселенные. Всё равно что рисовать эскиз по памяти и стоять перед дышащей натурой.       Сквозь сомкнутые губы просочился стон, когда его язык горячим мазком скользнул от основания к головке. Пальцы — сразу два — бесцеремонно толкнулись внутрь, и Том насадился ртом на мой член, уткнувшись носом в пах.       Я задохнулся, откидывая голову назад и упираясь затылком в холодное стекло. Он знал всё: с какой силой сжимать, в каком ритме работать ртом, как именно ласкать языком и сгибать пальцы внутри, чтобы выбить из меня последние крохи самоконтроля. Для него моё тело давно уже стало набором клавиш, по которым он бил с виртуозным мастерством.       Он втягивал меня по самые яйца, создавая вакуум, от которого темнело в глазах, и одновременно растягивал внутри. Этот двойной ритм — влажный жар снаружи и поспешное вторжение внутрь — держал за горло, отчего дыхание стало быстрым и рваным. Я вцепился пальцами в его плечи, комкая ткань расстёгнутой рубашки в попытке удержать равновесие, потому что было ощущение, что ноги меня вскоре перестанут держать вовсе. Особенно, когда слышал, как он дышит, жадно втягивая мой запах прямо с кожи паха, смешивая его со вкусом собственной слюны. Интимно и дьявольски хорошо.       Но не прошло и пары минут, как Том остановился. Выпустил член изо рта — с влажным звуком, от которого горизонт ещё больше перекосило, — но пальцы не вытащил. Наоборот, провёл ими глубже, собирая смазку и оценивая её количество с дотошностью эксперта. Затем поднял голову. В полумраке номера, его лицо лоснилось от испарины, губы слегка припухли, а в чёрных глазах плескалось нечто неопределённое, отчего меня и мутило, и ломало одновременно. Возможно, восторг, а может — торжество, ведь я оказался так слаб перед ним. И слова здесь были лишними, чтобы ткнуть меня носом в физиологию. Он посмотрел на руку, блестящую от моей смазки, а потом — в глаза, и медленно облизал пальцы, дёрнув углом рта в подобие улыбки.       — И стоило тратить столько воздуха на слова о неприязни и безразличии? — тихо спросил он. — Инстинкты — паршивый союзник для гордости, Гарри.       — Чистый рефлекс, — небрежно усмехнулся я, пытаясь выровнять дыхание, хотя сердце колотилось где-то в глотке. — Ты обычный звонок, на который у собаки течёт слюна. Сплошная механика, Риддл.       — Называй как хочешь, — равнодушно отозвался он, поднимаясь с колен. — Главное — это работает. И экономит нам время.       Ответа дожидаться он не стал. Потянул меня к себе, заставляя отступить от окна, а затем подтолкнул в сторону постели. Я пошатнулся, и ноги коснулись края матраса.       — А теперь на четвереньки. Раскройся для меня, Гарри, — заявил он.        И я, повинуясь этому проклятому голосу, упал на матрас, тут же перекатываясь и принимая позу, которую тело приняло как единственно верную. Колени утонули в мягком одеяле, я прогнулся в пояснице, утыкаясь лицом в подушку, пахнущую хлопком, и развёл ноги шире.       Если бы я продолжил писать пролог к той мифической книге, то добавил ещё факт, что истинность — это ведь чертовски удобное алиби. Универсальная индульгенция. Можно годами строить баррикады из принципов, а потом превратиться в лужу только потому, что «так заложено в коде». То есть универсальный способ снять с себя ответственность за собственное падение, потому что если это химия, феромоны и гены — что угодно, — то я не виноват. Нет, нет, я не тряпка, которая всё ещё любит своего мучителя, а лишь жертва грёбаной биологии — пассажир в собственном теле, пострадавший в ДТП с гормонами. И именно поэтому я могу признаться, что адски скучал по этим ощущениям.       Горячее прикосновение языка к анусу стёрло все мысли.       Я замычал в подушку, сжимая простынь в кулаках до белых костяшек. Ощущения покалывали под кожей и тянули внизу живота, а Том не торопился. Он вылизывал меня с маниакальной тщательностью, надавливая языком на сжатое кольцо мышц, расслабляя, дразня, проникая внутрь кончиком, а затем проходясь широкими мазками по самой чувствительной зоне до самой мошонки.       Унижение? Какое, к чёрту, унижение может быть перед человеком, который может языком начертить карту эрогенных зон на моём теле? Для нас двоих, запертых в этом кубе, голод пинком вытолкнул мораль за дверь и повесил табличку «не мешать».       Я перестал прятать лицо в подушку. Наоборот, прогнулся сильнее, намеренно подаваясь назад, насаживаясь на его язык, раскрываясь так широко и бесстыдно, как только мог. Хотел, чтобы он видел всё и чтобы чувствовал, насколько я готов. Если уж капитулировать, то с фанфарами, потому что я не жертва обстоятельств, а самый настоящий соучастник.       — Том… — выдохнул я настойчиво.       Он понял; всегда понимал этот тон.       Риддл отстранился, и холод воздуха, коснувшийся влажной, разгорячённой кожи, заставил меня зашипеть от потери контакта. Но через секунду его место заняло другое ощущение. Горячая твёрдая головка упёрлась во вход, растягивая уже подготовленные мышцы.       Одним плавным движением он вошёл до упора.       Меня выгнуло — воздух с хрипом покинул лёгкие. Плоть проникала в плоть, и то чувство, будто в сложный механизм наконец-то вернули недостающую деталь, без которой он два года работал вхолостую, скрежеща шестерёнками, расцвело внутри.       — Чёрт… — просипел Том где-то над ухом, накрывая меня своей тяжестью, как одеялом.       Рука скользнула под живот, находя истекающий смазкой член; постанывая, я подался назад навстречу его толчку и одновременно толкнулся в кулак.       После многоточия можно было бы вставить, насколько удобно было прятаться за «презумпцией невиновности», разделяя себя на две субличности: вот есть я, Гарри Поттер — разумный, гордый, пострадавший и безумно несчастный, — а есть «внутренний омега» — глуповатый зверёк, ведомый инстинктами. Словно я сдаю тело в аренду, чтобы потом, на трезвую голову, сказать: «Это всё он».       Самообман — самая губительная из зависимостей, не внесённая ни в один реестр.       Но правда была в том, что никакого «другого» меня не существовало. Не было зверя, на которого можно было бы свалить вину за отчаянный восторг. В те моменты, когда Том был внутри, заполняя меня до краёв, когда широкая, чуть шершавая ладонь сжимала мой член, задавая ритм, а губы скользили по влажной шее, выжигая клеймо, — я впервые за долгое время чувствовал себя цельным.       Именно я… я так себя ощущал. И именно я скучал по его тяжести, по ощущению кожи под ладонью, по прикосновению губ, по вкусу, запаху, шёпоту; по мандражу и упоительному удовольствию от одного лишь его присутствия рядом; по тому, что вопреки здравому смыслу, мне жизненно необходимо было называть его своим, ласкать его и дышать им.       Мы были несбыточной химерой, но ещё мы были двумя калеками, которые по отдельности хромали, а вместе превращались пусть и не в идеальную, но вполне себе рабочую машину. И сейчас ловя каждый его толчок, слушая каждый шлепок кожи о кожу, мы занимались никак не любовью, а правдой: потной, животной, концентрированной правдой, которую невозможно выразить убогими человеческими словами — её, эту правду, можно было только выстонать, выхрипеть вместе со сбитым дыханием, выцарапать на его спине в порыве удовольствия.       Том вдруг замедлился, а потом и вовсе остановился. Он вышел из меня, и я невольно зашипел, чувствуя, как мышцы судорожно сокращаются в жалкой попытке удержать это тепло. Но он не дал мне времени на осмысление потери: перевернул на спину одним выверенным движением, словно я весил не больше холста на подрамнике, и белизна потолка качнулась перед глазами.       — Иди сюда, — негромко произнёс он.       Сел на пятки, рывком подтягивая меня к себе за бёдра. Затащил на колени, укладывая так, что нижняя часть моего тела оказалась приподнята, словно на постаменте. Ноги бессильно скользнули по его бокам, а сам я оказался в ловушке гравитации, глядя на него снизу вверх.       В этом ракурсе он выглядел по-своему монументальным: растрёпанные волосы, тень от ресниц на скулах, влажный блеск на ключицах и взгляд архитектора, взирающего на сложную конструкцию.       Я заворожённо наблюдал, как он обхватывает себя пальцами, приставляя головку к самому входу, а в следующую секунду уже чувствовал это: сокрушительное давление и правильную наполненность — более острую из-за угла. Шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы и выдохнул, облизав губы.       Всё замедлилось, и от этого растягивающего давления удовольствие становилось почти невыносимым.       Том перехватил мою левую руку, и подушечки прошлись по безымянному пальцу, оглаживая косточку. Не прекращая размеренных толчков, от которых хотелось скулить, Риддл поднёс мою ладонь к своему лицу.        — След почти исчез.       Я сглотнул, пытаясь совладать с дыханием. Каждый его толчок выбивал из меня слова.       — Два года, Том…       — Где оно? — он чуть сжал мой палец; жест отозвался резкой вспышкой где-то внизу живота.       — Кольцо? — я выдавил кривую усмешку, не отводя взгляда. — Какой удачный момент ты выбрал для инвентаризации имущества.       — Не люблю, когда мои вещи разбросаны где попало.       — Оно в банковской ячейке, — выдохнул я, когда он вошёл особенно глубоко, задев чувствительный нервный узел. Тело пронзила сладкая судорога. — Вместе с моим терпением… и брачным контрактом.       — Хорошо, — он кивнул, точно мой ответ его удовлетворил. — Значит, не выбросил.       — Оставил как памятник своей глупости, — поправил я его.       Том хмыкнул, и в следующую секунду правила игры изменились. Он отпустил ладонь, но лишь для того, чтобы крепче вцепиться в бёдра, фиксируя меня. Тягучая пытка закончилась — началась бомбардировка. Он трахал меня короткими резкими толчками — будто чёртово стаккато. Я только и мог, что смотреть на него снизу-вверх; смотреть на икривлённую линюю губ, заострившееся скулы, когда он втягивал воздух ртом, на каплю пота, соскользнувшую с подбородка прямо мне на бёдра. Размазал её вместе со смазкой по животу, лаская себя перед взглядом человека, что занимался сейчас не сексом со мной, а чёртов город завоёвывал. Я и был тем самым городом, радостно распахнувшим ворота.       Именно так.       Ладонь прошлась от живота к груди. Пальцами я коснулся соска, потирая его, скручивая и пробуждая чувствительность; из горла вырвался стон и стон повторился, когда он отбросил мою ладонь, заменяя её ртом. Язык ткнулся в горошину, губы прижались к коже, зубы слегка сжались… и меня захлестнуло удушающим облаком его феромонов.       Кайф, блядь.       Мурашки по коже выступили пупырышками; волоски поднялись.       Он метил меня, пропитывая каждый дюйм сути собой как привык, а я купился и тонул — тоже как привык.       Даже на пике я не смог отказать себе в удовольствии.       — Что, Риддл, квалификация уже не та? — выдохнул я, начиная ласкать себя рукой. — Или твой омежка с приёма в восторге и от такого посредственного секса, что ты совсем расслабился?       Уголок рта дёрнулся, но Том не стал тратить дыхание на споры: обрушился на меня всем весом, вминая в матрас и лишая кислорода, а затем заткнул рот поцелуем. Язык вторгся внутрь с той же настойчивостью, с какой он вбивался в моё тело. Идеальная, мать её, синхронизация: резкий толчок бёдрами — глубокий толчок языком. До слёз в уголках глаз и полной дезориентации в пространстве: верх и низ слились в одну пульсирующую точку. Он имел меня с двух сторон одновременно, выбивая из головы мысли о прошлом, о будущем, о настоящем, о проблемах и нюансах наших отношений; он превратил мой рот в ещё один способ поглотить меня целиком и без остатка, а я мог лишь мычать в поцелуй, позволяя вылизывать свой рот.       Жар и тяжесть вспыхнули очередной судорогой в паху; удовольствие сжалось и будто бы разлилось, едва ли не подбрасывая меня на нём. Я сам подался навстречу и насадился, стискивая крупный член, чтобы сильнее прочувствовать этот миг, финальный аккорд, последнюю каплю, что переполнила чашу… Да так, что фарфор с хрустом треснул, и всё содержимое буквально выплеснулось наружу грёбаным водопадом. И момент исступления был восхитительным. Я дёрнулся, вскинул бёдра, кончая в свою ладонь, зажатую между нашими животами. Сокращаясь вокруг него, застонал бы нарочито громко, потому что это всегда делало удовольствие острее, если бы он не поглотил этот звук, пока меня трясло и выкручивало, а оргазм держал пару бесконечно длинных секунд на пике удовольствия. Я парил, потираясь влажной кожей о кожу; скользил по стальным канатам мышц спины, что перекатывались под кожей, и сжимал крепкие ягодицы, направляя Тома в себя.       Он сделал ещё с десяток быстрых поступательных движении, вжимаясь до боли, и замер, содрогаясь. Горячими толчками наполнял меня спермой и тем самым ставил жирную точку в нашем споре — клеймил меня собой.       Затем медленно отстранился, разрывая поцелуй. Тонкая ниточка слюны натянулась между нашими губами и порвалась. Том смотрел на меня сверху вниз пугающе чёрными глазами, в которых медленно просыпался разум.       — Говоришь, квалификацию растерял? — прохрипел он.       Большой палец с нажимом прошёлся по моей припухшей губе, а в следующее мгновение Том по-звериному прикусил её.       Поцелуй длился всего несколько секунд, прежде чем он вышел. Повинуясь внезапному импульсу, я толкнул его в плечи. Том, к моему удивлению, не стал сопротивляться — он позволил мне опрокинуть себя на спину, и я тут оседлал его бёдра. Сам стал ведущим: приник к шее, туда, где под тонкой кожей бешено пульсировала вена, впитывая запах распаренного тела и тот густой феромон, от которого в голове начинался хаос. Я мгновенно опьянел от осознания: этот монстр сейчас лежит подо мной, его дыхание сбито, а кожа пропитана моим запахом так же безнадежно, как моя — его. Мы были помечены друг другом.       Рука скользнула по влажному животу к паху. Его член был полурасслаблен, но стоило мне обхватить пальцами и сжать, массируя зону узла, как он дёрнулся, отзываясь мгновенным приливом крови. Я начал неспешно двигать рукой, не отрывая взгляда от его глаз — сейчас они казались провалами, в которых тонуло всё моё благоразумие.       — Когда вернёшься к той шлюхе, — прошептал я, прижимаясь губами к его уху, чтобы слова ядом впитались в подкорку, — вспоминай меня. Вспоминай каждую секунду того, как тебе было со мной хорошо, Риддл.       Том резко перехватил мою ладонь и остановил движение на середине, сжав запястье.       — Хватит уже, — прохладная интонация смыла наваждение. — Нет и не было никакого другого омеги.       Я фыркнул, выдёргивая руку из захвата, и буквально скатился.        Вот и всё. Эйфория испарилась, оставив после себя привкус застарелой обиды. Я разлёгся рядом, глядя в белый потолок, который вдруг показался крышкой гроба, которую вот-вот заколотят.       — Ты даже сейчас не способен на честность, — бросил я в пустоту. — Мы только что вывернули друг друга наизнанку, а ты продолжаешь держать лицо и врать мне в глаза. Зачем?       — Я не лгу.       — Лжёшь! — я резко сел, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Я, блядь, не сумасшедший! И чувствовал тот запах!       Том среагировал мгновенно. Прежде чем я успел осознать движение, он рывком подмял меня под себя, вжимая в подушки и фиксируя руки над головой. Будто мы боролись.       — Ты просто ухватился за этот предлог! — процедил он зло, и лицо впервые за всё это время исказилось гневом. — Тебе нужен был повод, Гарри. Тебя достало всё то, что ты так старательно перечислял на террасе: мои командировки, твоя ложь и «одиночество». Ты сказал, что задыхался в нашем браке, и ухватился за первую же попавшуюся возможность, чтобы сбежать, хлопнув дверью, и при этом остаться в белом пальто жертвы!       Словно ударили наотмашь.       Была ли в них доля правды? Гнилое зерно, которое я боялся взрастить в себе всё это время? Возможно. Я действительно устал. Смертельно устал быть «тем самым Гарри Поттером», который вечно ждет крох внимания от своего мужа. Но запах… Запах не был плодом воображения. Он был реальным, как этот матрас, в который меня вжимали.       — Не смей перекладывать это на меня, — прошипел я, дёргаясь в его хватке. Но он держал намертво, не давая и шанса на побег. — Я любил тебя и терпел твоё дерьмо пять лет! И ушёл не потому, что мне стало скучно, а потому что ты притащил в наш дом запах чужой течки! Помимо прочего!       — Это была случайность на приёме!       — Ты повторяешься. — Я перестал вырываться, прищурившись. — А теперь давай поиграем в эмпатию, Том, хоть это и не твой конёк. Представь на секунду: я возвращаюсь домой поздно ночью, с меня течёт пот, волосы растрёпаны, а от кожи за милю разит гоном чужого альфы. Таким животным смрадом, который бывает только после грязного перепихона. И я говорю тебе, глядя в глаза: «Дорогой, тебе показалось. Это кто-то прижался ко мне в лифте».       Лицо Тома окаменело. Челюсти сжались так сильно, что желваки резкими углами проступили под кожей, а во взгляде полыхнуло что-то настолько страшное, первобытное и тёмное, что на секунду мне стало даже жутко. Он представил. Я видел, как перед его глазами встала нарисованная мной картина: я и другой альфа.       — Вот видишь, — с торжеством прошептал я, кивнув на его напряжённое лицо. — Ты бы не стал слушать оправдания. Так почему решил, что я должен был проглотить твои сказки и попросить добавки?       Он молчал. Хватка не ослабла, но во взгляде что-то точно надломилось.       — Я никогда не давал тебе повода усомниться в моей верности, — наконец процедил он, но в его голосе больше не было той режущей уверенности. — До того проклятого момента.       — А одного раза достаточно, Том. Просто признай это, блядь!       — И что? Тебе станет легче, если я признаю?       — Я хотя бы не буду чувствовать себя больным на всю голову параноиком, — отрезал я. — Правда, какой бы паршивой она ни была, в миллион раз лучше, чем твой гребаный газлайтинг.       Том скривился, словно проглотил лимон. Он медленно разжал пальцы, выпуская мои руки, и отстранился, тяжело садясь на край кровати. Вся агрессия растворилась, оставив только глухое раздражение — так он обычно выглядел, когда кто-то срывал сроки.       — И что дальше? — спросил он, не глядя на меня. — Получишь свою правду, повесишь её в рамочку на стену? Станет спать спокойнее?       — Ты мне скажи.       Повисшая после тишина показалась мне неподъёмной плитой, что осела на нас обоих. Прошло несколько вечностей, прежде чем Том провел ладонями по лицу и заговорил:       — Всё было совсем не так, как ты себе нарисовал: никакой романтики, тайных свиданий или страсти. Это было… — он на секунду запнулся, подбирая слово, — гм, практично.       Я подтянул колени к груди, обхватив их руками. Лихорадочный жар после секса мгновенно сменился ледяным ознобом, идущим откуда-то изнутри.       — В каком смысле, Том?..       — Я о сделке с Шанхаем. Помнишь тот период, когда я неделями летал туда-сюда?       — Ты говорил, что переговоры идут тяжело…       — Они шли никак. Старик Чен, с которым я договаривался полгода, внезапно слёг с инсультом. Бизнес перешёл к его сыну. — Том раздражённо дёрнул плечом. — Молодой, амбициозный, капризный омега, который получил власть раньше, чем мозги. Ему было плевать на выгоду, ему хотелось поиграть.       Я смотрел на широкую спину Тома, на россыпь родинок под лопаткой, и мне становилось дурно, потому что я уже знал финал этой истории.       — Он заморозил подписание на финальном этапе. Начал ставить нелепые условия и тянуть время. А потом прямым текстом дал понять: либо мы переводим наше общение в «другую плоскость» в его пентхаусе, либо он отдаёт эксклюзив на поставку чипов конкурентам.       Горло начало саднить.       — И ты согласился.       — Я взвесил риски, — сухо поправил он, поворачивая голову. — Потеря контракта означала бы стагнацию на два года и потерю азиатского рынка. Речь шла о миллиардах, Гарри. А цена вопроса — всего один вечер.       — Цена вопроса… — я покачал головой, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Ты переспал с ним, чтобы он поставил закорючку на бумаге.       — Я закрыл сделку, — жестко отрезал Том. — Это была транзакция. Рукопожатие, только чуть более… тесное. Я приехал, сделал то, что от меня требовалось, получил подпись и уехал. Это, блядь, менеджмент.       — Менеджмент, — повторил я, чувствуя себя так, словно меня окунули в помои. — Знаешь, кто так рассуждает? Шлюхи. Элитные шлюхи.       — Следи за языком, — прищурился он.       — А что не так? — я смотрел на него и не узнавал. Или, наоборот, наконец-то узнал. — Ты продал себя, выставил своё тело как актив. «Один вечер с Томом Риддлом в обмен на доступ к рынку полупроводников». Выгодный курс, ничего не скажешь.       — Я сделал это ради будущего компании, — в голосе прорезались стальные нотки.       — И ты притащил эту грязь в нашу постель.       Мне вспомнился тот запах: приторный запах чужого триумфа. Потому что я не верил, что это было всего раз. Пару тройку раз, возможно, но не раз. Если только у того омеги не выстроилась очередь из альф, чтоб обслуживать после Тома.       Даже смешно.       — Ты трахнул его, а потом вернулся ко мне. И, наверное, чувствовал себя героем? Добытчиком?       — Я чувствовал себя уставшим. И мне было плевать: это был просто секс. Сброс напряжения. И от меня не должно было пахнуть: я дважды принял душ.       — Для тебя — может быть, — я качнул головой, чувствуя, как внутри что-то окончательно рассыпается в прах. — А для меня это значит, что вот здесь, — я с силой похлопал себя по груди, — у тебя абсолютная пустота.       И сполз с кровати, начав торопливо, дрожащими руками собирать одежду. Влажное ощущение между бёдер теперь лишь раздражало.        — Если ты способен лечь в постель с кем-то только потому, что «выгодно», то чего вообще стоит наша связь? — я бросил это через плечо, не глядя на него. — Хотя да, какая от меня выгода? Я ведь обычный художник.       — Не неси чепухи. Ты — мой истинный.       — И что? Тот китаец, наверное, тоже так думал, пока ты его имел, что он особенный, а он был строчкой в контракте.       — Гарри, прекрати…       Я не стал слушать.       Шагнул в ванную и захлопнул дверь, поворачивая замок. Этот щелчок отрезал меня от него, от этой спальни, от всего этого фарса, и выкрутил кран до упора. Тяжелый гул воды, бьющей о кафель, стал щитом от непрошенных мыслей — по крайней мере, я надеялся на это.       Встав под обжигающие струи, я упёрся лбом в холодную плитку. Мне нужно было выдрать это ощущение из себя. Я мылил руку, пальцами вымывая из себя сперму — скользкое доказательство моей слабости, — и чувствовал, как к горлу подкатывает мстительная радость: Господи, какое счастье, что мы не успели завести детей.       Да и когда бы мы успели?       Последний год нашего брака… Три из четырёх течек я провёл в обнимку с упаковкой блокаторов. В одиночестве.       Я тёр кожу мелкой неудобной мочалкой, сдирая её до красноты.       В первый раз — потому что Тому «срочно-срочно» нужно было в Мюнхен на пару дней. Я понимал и глотал химию. Второй раз — он был на совещании, а когда соизволил перезвонить через пять часов, я уже закинулся двойной дозой таблеток, потому что не мог больше терпеть выкручивающую внутренности ломку в пустой квартире. Не то чтобы это было внезапно. В третий раз Том и вовсе заявил, что у него «слишком напряжённая неделя», чтобы позволить себе роскошь не вылезать из постели три дня. Но трахнуть какого-то капризного омегу ради подписи в контракте — на это его плотный график был рассчитан. На чужого человека у него хватило и сил, и времени, и желания.       Я буквально встряхнул себя, сбрасывая оцепенение.       Идиот. Каким же я был сказочным идиотом. Феерическим даже.       Шум в ушах стих, и на его место пришла холодная ярость. Я резко перекрыл воду.       Что ж, больше никаких сомнений. Я доведу дело до конца. Если придётся — буду судиться. Вцеплюсь в его состояние мёртвой хваткой чисто из принципа: раз он так старался, подкладывая себя под партнёров ради капитала, значит, этот капитал общий. Пора делиться, дорогой муж. Считай это компенсацией за моральный ущерб и за каждую из тех ночей, когда я засыпал в нашей пустой постели.       И пойду на свидание с Кристианом. Обязательно пойду. Буду улыбаться, пить вино и слушать искренние комплименты. Перечеркну красным маркером всё то, что Риддл наплёл, и напишу поверх: «Бред». Потому что обязательно буду счастлив. И пусть во время близости никогда не будет такого единения, пусть не будет между нами искр — плевать: секс — ещё не вся жизнь. Есть порядочность, уют, тепло и простое человеческое внимание; есть семья, которой наш с Томом брак никогда не был.       За этими мыслями я наспех вытерся, натянул бельё с джинсами прямо на влажное тело — ткань неприятно липла к коже, но мне было всё равно. Нужно было уходить.       Когда я вошёл в комнату, Том был уже полностью одет. Собранный, выглаженный, нарочито равнодушный сидел в кресле у столика, словно и не было этого часа безумия. Только чернота в глазах выдавала, что внутри него всё ещё бушует шторм, причина которого мне была неинтересна.       Я молча прошёл к креслу, где валялся мой свитер, и натянул его через голову, чувствуя, как ткань привычно льнёт к коже.       — И что теперь, Гарри? Спишешь всё произошедшее на очередную ошибку?       Я замер, поправляя ворот. Медленно повернулся к нему.       — А чем ещё это было, Том? — спросил спокойно, глядя в глаза. — Моментом слабости. Встретились, потрахались, разбежались. Всё.       — Ты так не думаешь.       — Ошибаешься. Теперь — думаю. И я даже благодарен тебе.       Риддл прищурился.       — За то, что не позволил мне снова обмануться, — продолжил я с колючей усмешкой. — Ведь я почти поверил, что это… ну, знаешь, похоже на начало примирения. Даже символично: в январе я ушёл, в декабре мы встретились. Красивая кольцевая композиция. Прямо как в романах.       Я подхватил с пола сумку, сунул внутрь дурацкий шарф и перекинул ремень через плечо.       — И пока мы кувыркались, я даже как-то решился на это, но хорошо, что вовремя надавил, а ты — открыл рот и напомнил мне, кто ты на самом деле. Так что спасибо.       Затем я взял пальто, но надевать не стал — здесь было невыносимо душно.       — Считай это прощальным подарком, — бросил я напоследок, направляясь к двери. — Ты ведь любишь получать всё, что хочешь, вот и получил желаемое. С днём рождения, Том.