Зона турбулентности

      Зона дьюти-фри с её ярким неестественно белым светом, сияющими витринами, горами шоколада и запахом сотен парфюмов, сливающихся в одну безликую симфонию, — идеальное место, чтобы перестать думать.       Я взял корзину и побрёл между рядами с алкоголем с самоощущением призрака. Люди вокруг смеялись, выбирали подарки, спорили о марках виски — обычная предпраздничная суета. У меня же внутри зудела саднящая пустота и физическое ощущение использованности, которое не смылось даже под кипятком.       Как назло, играла Last Christmas.              На прошлое Рождество       Я подарил тебе своё сердце.       Но на следующий день ты его вернула.       В этом году,       Чтобы уберечь себя от слез,       Я подарю его кому-нибудь особенному.              Рождество я собирался провести с родителями. Как обычно. Они наверняка уже нарядили ёлку — такую огромную и живую, которую отец каждый год с неизменным кряхтением затаскивает в гостиную. Мама же пекла пироги с патокой, а папа тайком от неё таскал между делом имбирное печенье.       И они оба не знали.       Два года лжи. Или, скажем мягче, трусливой недосказанности. Я так и не нашёл в себе смелости произнести вслух, что мы расстались и наш брак — лишь юридическая формальность. Приезжал к ним один, натужно улыбался и сочинял бесконечные истории о том, что у Тома «проблемы в Токио», «срочные переговоры», «вылет перенесли», «не может сорваться». Варианты менялись, смысл — нет. Самое мерзкое было даже не в том, что я врал, а в том, как легко они мне верили.              Обжёгшись на молоке, будешь дуть и на воду.       Я держу дистанцию,       Но не могу не смотреть на тебя.       Скажи, детка,       Ты узнаёшь меня?              Я замер перед полкой с коньяком, до боли сжимая ручку пластиковой корзины.       Мама, конечно, догадывалась. Её невозможно обмануть: взгляд, как рентгеновский луч — видит тебя насквозь. Но она молчала. Может, щадила, а может, ждала, когда я сам решусь назвать это вслух. Озвучить «диагноз»: наш брак к тому моменту уже лежал где-то в морге, накрытый простынёй.       А отец привык. И это было самым убийственным показателем. Риддл и в «лучшие» годы появлялся на семейных ужинах дай бог раз в полгода, вежливо поддерживал беседу и время от времени проверял телефон, после часами с кем-то разговаривая. Теперь его не было вовсе, и разница оказалась… косметической. Пустое место за столом было константой. Что с ним, что без него — одинаково. Стабильность, которой позавидовал бы любой банк.       Я снял с полки увесистую бутылку Hennessy XO.       Отец оценит. Он любил вечером сесть у камина, налить себе «на два пальца» и философствовать о том, куда катится этот чёртов мир, словно тот имел привычку отчитываться перед ним по пятницам. А для мамы — Kirsch. Сладкий и терпкий, как её характер. Она добавляла его в выпечку, а иногда выпивала пару рюмок во время пересмотра Английского пациента или На исходе дня.       Взгляд упал на полку с шампанским.              Я упаковал подарок и послал его тебе       С запиской: «Я люблю тебя!»       И я был искренен.       Но теперь я понимаю, каким дураком был.       Если бы ты меня сейчас поцеловала,       Я знаю, ты бы опять меня обманула.              Я поморщился.       Bollinger… Любимое шампанское Бонда — и Тома.       Новый год, скорее всего, встречу в полном одиночестве, глядя на салюты над Темзой через панорамное окно.       Я протянул руку и взял бутылку.       Что ж, выпью за руины своей личной жизни, на которых я сегодня ещё и потоптался, чтобы наверняка. За красиво оформленные похороны брака без траурной музыки: всё чинно, светло, и гости, главное, не задают вопросов.       Корзина оттягивала руку, но я продолжал бесцельно бродить между стеллажами. Набрал какой-то ерунды: огромную коробку швейцарского шоколада (кому?), набор кремов для рук (зачем?), журнал об архитектуре. Лишь бы создать иллюзию деятельности, что я что-то делаю, а не медленно расползаюсь по швам.       Расплатившись, я пошёл дальше — в парфюмерный.       Guidance 46 — мама упоминала его, когда мы в последний раз говорили по телефону. Говорила, что хочет попробовать что-то «сложное и шлейфовое». Я нашёл тяжёлый розово-золотой флакон и пшикнул на блоттер.        Груша, орех, сандал. Красиво. И совершенно не похоже на тот запах, которым теперь, казалось, пропиталась кожа — будто чужая метка давно стёрлась, а мозг всё равно упрямо рисует её поверх реальности, как слои краски на испорченном холсте.       Оплатил и вышел.       Что дальше?       Внутри разрасталась дыра, которую нужно было срочно чем-то заткнуть. Шопоголизм — лучшая анестезия. Дешёвый укол дофамина для тех, кто не знает, как склеить разбитую жизнь.       Ноги сами принесли меня к витрине Moncler. Я прошёлся вдоль рейлов, касаясь вещей кончиками пальцев, пока не наткнулся на него: объёмный свитер из плотной, тяжелой шерсти благородного бежевого цвета. Я даже не стал мерить — прикинул размер на глаз.       — Упакуйте, — бросил консультанту, протягивая карту.       Мне хотелось закутаться в него прямо сейчас, спрятаться в этот мягкий шерстяной панцирь. Я надеялся, что он поможет мне перестать дрожать и, что важнее, заглушит проклятый фантомный запах альфы, который преследовал по всему терминалу.       Из бутика я вышел с очередным пакетом и легким приступом тошноты. Остановился посреди галереи, пытаясь глубоко вздохнуть. Мимо текли люди: счастливые семьи, шумные компании, одиночки в наушниках — и никому не было до меня дела. И это безразличие толпы странным образом успокаивало.       Cartier был чуть дальше. Я узнал браслет мгновенно — по форме: собранный из мелких шипов. И покинул магазин уже с ним на запястье. Колючки из белого золота холодили кожу, напоминая терновый венец, который я сам на себя надел. Это была точка. Знак того, что цикл замкнулся.        Пакеты оттягивали руки, но легче не становилось. Я нашёл небольшую кофейню в углу терминала, подальше от людского потока. Заказал двойной эспрессо, сел за дальний столик у окна, свалил «трофеи» на соседний стул и уставился на взлётную полосу.       Тело ныло. Мышцы спины тянуло, а внутри всё ещё жил дискомфорт — эхо чужого присутствия. Я сделал глоток обжигающего кофе, морщась от горечи. В голове, как заезженная пластинка, крутилась его фраза: «Я сделал это ради будущего компании».        Какая же чудовищная подмена понятий, потому что он сделал это для себя. И в очередной раз доказал, что готов пустить с молотка что угодно — даже свою верность, — если цена будет достаточно высокой.       Я просидел так вечность, гипнотизируя огни на взлётной полосе, пока на табло не замигал мой рейс.       Пора.       У гейта уже выстроилась очередь. Пассажиры бизнес-класса проходили отдельно, без лишней суеты. Я подошёл к стойке, стараясь смотреть только вперёд, на девушку в форме авиакомпании, но периферийное зрение сработало безотказно.       Том стоял чуть в стороне, у окна. Он разговаривал по телефону и выглядел так, словно только что сошёл со сраной обложки Forbes: точно успел и костюм где-то погладить, и волосы уложить. Идеальный фасад, за которым не было ни грамма совести. Глядя на него, никто бы не поверил, что пару часов назад он стоял передо мной на коленях с членом во рту.       Я резко отвернулся, протягивая посадочный стюардессе. Сердце забилось неровно, пропуская удары.       Пожалуйста, пусть у него будет какой-нибудь 5С. Любое место, лишь бы на другом конце салона.       — Приятного полёта, мистер Поттер, — улыбнулась девушка, сканируя код и возвращая мне билет. — Ваше место 1А.       Я сжал картонку в руке.       Если сейчас выяснится, что у Риддла 1С или 2А — клянусь, я выпрыгну из этого самолета прямо над Ла-Маншем.              

***

      Я едва успел защелкнуть пряжку ремня безопасности, когда проход загородила знакомая фигура и в кресло 1С опустился Том.       Пустое сиденье между нами — эта скудная привилегия европейского бизнес-класса — выглядело как жалкая попытка обозначить «ничейную землю», которой на самом деле не существовало. Я уставился на него, чувствуя, как внутри снова поднимается волна глухого раздражения.       — Какого хрена ты тут сел? — процедил я. — У тебя было место в другом ряду — я слышал.       — Поменяться местами не проблема, если умеешь вежливо просить, — Том неспешно расправил манжеты, и блеск запонок резанул по глазам. — Или если предлагаешь компенсацию, от которой трудно отказаться.       Я демонстративно отвернулся к иллюминатору. За стеклом расстилалась чернильная тьма, прошитая огнями взлётной полосы. Гул двигателей нарастал, мелкая вибрация пробежала по обшивке, но она не могла заглушить лихорадочный стук мыслей.       Рим… Цюрих. Выставка.       Пазл со щелчком сложился, выстраивая пугающе чёткую картину.       — Ты был в Риме, — сказал я, обращаясь к его отражению в темном стекле.       Не вопрос — констатация.       — Был.       — Для чего?       — По делам, — коротко отозвался Том.       — Каким? — я всё же развернулся, сверля его взглядом. — Слишком много совпадений, Риддл. Я, может, и не летаю так часто, как ты, но за два года мы не пересеклись ни разу. А теперь вдруг. Ты следил за мной?       Том даже не думал отпираться.       — Я заглядывал на вернисаж, — просто ответил он. — Но ты был слишком занят, принимая комплименты, чтобы заметить меня в толпе.       По спине пробежал холодок.       Я мысленно возблагодарил небеса за то, что не увидел его тогда. Случись это вчера, я бы, наверное, прямо там схватил инсульт — и Симус бы оформил это как перформанс.       — Поздновато ты начал интересоваться моей жизнью, — фыркнул я.       — Никогда не поздно.       — Поздно, Том. Иногда бывает чертовски поздно: когда реанимация уже не поможет.       Я полез в карман, достал наушники и с остервенением воткнул их в уши. Ткнул первый попавшийся плейлист, даже не глядя, и закрыл глаза, всем видом показывая: «Аудиенция окончена».       Лететь всего ничего: час сорок. Я выдержу. Буду делать вид, что рядом никого нет. Что его не существует. Что воздух не пахнет им и я не чувствую даже на расстоянии жар его тела.       Музыка отрезала шум салона, и на мгновение мне даже показалось, что всё получилось. Блаженная изоляция… Ровно на десять секунд. Я почувствовал рывок — левый наушник выскользнул из уха.       Глаза распахнулись.       Том держал его в пальцах, глядя на меня с невыносимым выражением лица, которое красноречивее слов твердило: «Я ещё не закончил».       — Какие у тебя планы на Рождество? — спросил он как ни в чём не бывало.       — Не твоё дело, — огрызнулся я, вырывая наушник из его пальцев и с силой вдавливая обратно.       Наглость. Какая же непробиваемая наглость.       Том не сдавался: через мгновение наушник снова был извлечён; и на этот раз более настойчиво.       — Тогда не хочешь провести это время со мной? — спросил он.       Мне на секунду показалось, что я ослышался. В его голосе промелькнула странная нотка — неужели надежда? Или всего лишь привычка получать желаемое?       — Ты охренел? — выдохнул я.       А в голове билась предательская мысль: сколько бы я отдал за этот вопрос три года назад? Четыре? Я бы душу продал, только бы Том сам предложил провести праздники вместе, а не откупался дорогими подарками и открытками, подписанными Розье. Я ждал этого тогда, выпрашивая как милостыню, а теперь, когда случилось, предложение вызывало лишь глухое раздражение — как ложка к обеду, который закончился два года назад.       — У меня планы, — отрезал я.       — Какие? Родители? Ты можешь поехать к ним после. Или мы можем поехать вместе.       — Отстань!       Я снова отмахнулся, пытаясь вернуть себе наушник, но Том легким движением спрятал его под подлокотник, полностью перекрывая мне доступ.        — Поговори со мной, Гарри.       Я зло рассмеялся.       — Раньше ты не горел желанием болтать со мной часами, Том. Я приходил к тебе в кабинет, а ты даже головы не поднимал от своих бесконечных отчётов. «Я занят, Гарри», «Не сейчас, Гарри», «Подожди, Гарри». Я не твой секретарь, чтобы развлекать тебя светской беседой, когда тебе вдруг стало скучно.       Том нахмурился. Уголки его губ поползли вниз, образуя скорбную складку.       — Неужели всё действительно было так плохо? — тихо спросил он.       И меня прорвало. Накопленная за годы тишины боль хлынула наружу.       — Именно так! — процедил я сквозь зубы, подаваясь вперёд. — Раз тебе приходится об этом спрашивать — значит, ты вообще не присутствовал в нашем браке. Ты был голограммой, Том. И отдай мои чёртовы наушники наконец!       Он покачал головой.       — Тогда давай попробуем снова.       — Что? — я уставился на него, как если бы на лбу рог внезапно вырос.       — Давай начнём с чистого листа. Я учту ошибки.       Я снова рассмеялся, и на этот раз смех вышел совсем уж надрывным.       — После того, что я узнал в номере? Ты думаешь, это работает как кнопка на твоём компе? Нажал — и система перезагрузилась?       Я почти лёг на разделяющий нас столик, вглядываясь в эти бесстыжие дьявольски красивые глаза.       — У меня не память рыбки, Риддл. И я не святой, чтобы прощать предательство по щелчку пальцев.       — Я уже объяснил тебе, что это была необходимость… — начал он, поджимая губы, но я не дал ему закончить.       — Не смей! Не смей снова нести эту чушь про «менеджмент» и необходимость. Потому что если ты скажешь это ещё хоть раз, меня стошнит прямо на твой костюм за двенадцать тысяч фунтов. А ты всё равно не поймёшь главного: я, блядь, живой человек! Мне было больно, а тебе на это было плевать!       Последнее я буквально прошипел.       — Гм, как мне могло быть наплевать, если я не знал.       — Ещё лучше: ты ни хрена не замечал!       — И что мне сделать, чтобы ты меня простил? — спросил так, словно уточнял условия новой сделки.       Вот же ж непробиваемый мудозвон.       — Ничего. Ничего ты не сможешь сделать. Возможно, дать мне развод, найти себе другого и не повторять этих ошибок с ним.       — Это невозможно.       — Ещё посмотрим.       — Что это значит? — Его глаза сузились.       Я скривился.       — Ты хочешь судиться? — будто прочёл он мои мысли.       — Сейчас я хочу только одного: чтобы ты от меня отстал.       — Значит, хочешь.       Мы снова встретились взглядами. Теперь его лицо было мрачным.       — Я ведь уже сказал, что не дам тебе развод.       — А ещё ты говорил, что твои юристы меня очень упорно искали. Интересно, для чего.       — Чтобы вернуть тебя, разумеется.       — Вернуть? — я фыркнул, складывая руки на груди. — Или вручить уведомление о расторжении брака? Ты путаешься в показаниях, Риддл. То ты меня искал, чтобы развестись, то чтобы вернуть. Определись уже с легендой.       — Если бы я хотел вручить уведомление, ты бы получил его курьером через неделю после своего побега, где бы ни прятался.       — Я был в Шордиче.       — Знаю. Я знал адрес твоей съёмной квартиры, знал, в какой кофейне ты берёшь латте по утрам, и знал, что ты сменил поставщика холстов.       Меня передёрнуло.       — Но ты не пришёл ко мне.       — Я давал тебе пространство.       — Два года? — я повернулся к нему всем корпусом, чувствуя, как закипает кровь. — Это не пространство, а целая пропасть! Ты выжидал, как паук в паутине. Сидел и ждал, когда я сломаюсь: когда у меня закончатся деньги или гордость даст трещину и я, скуля, приползу обратно.       — И я ошибся, — легко признал он, и эта честность выбила почву из-под ног сильнее любой угрозы. — Недооценил твоё упрямство. Ты не приполз. Напротив — ты взлетел ещё выше.       — И это тебя бесит, да? — ядовито уточнил я. — Что я справился без тебя?       — Это меня возбуждает, — его голос понизился до интимного шёпота, от которого волоски на руках встали дыбом. — Ты стал сильнее и больнее кусаешься. Мне нравится.       — Я не только кусаюсь, но ещё и глотки перегрызаю, — огрызнулся я, замечая, как опасно близко он наклонился. — Так что на твоём месте я бы поберёг шею.       — Угрожаешь?       — Предупреждаю. Если ты думаешь, что суд будет лёгкой прогулкой, ты ошибаешься. Мы с Гермионой разденем тебя до трусов. Я оспорю каждый пункт нашего контракта. Спасибо, что сам признался в измене — облегчил мне задачу.       Том насмешливо вскинул бровь. Этот жест, когда-то заставлявший сердце замирать.       — У тебя нет доказательств.       — У меня есть твоё признание.       — Сказанное в приватной обстановке, без свидетелей и записи? — он покачал головой, как учитель, объясняющий неразумному ученику прописные истины. — В суде моё слово против твоего. Как думаешь, кто выйдет победителем из этой схватки?       — Значит, ты готов лгать под присягой? — я посмотрел на него с нескрываемой брезгливостью. — Будешь смотреть судье в глаза и клясться, что не трахал того омегу? Изображать из себя оскорбленного супруга?       — Я скажу, что действовал исключительно в интересах семейного благосостояния, — равнодушно ответил Том. — И добавлю, что ты покинул наш дом без каких-либо веских причин, поддавшись импульсивной истерике.       — Ты невероятен в своём цинизме, — я бессильно откинулся на спинку кресла.       Спорить с ним было всё равно что играть в шахматы с голубем: неважно, насколько филигранно ты выстраиваешь партию, он всё равно опрокинет фигуры, нагадит на доску и улетит с видом победителя.       — Я лишь предлагаю тебе сделку. И поверь, условия гораздо щедрее тех, что ты сможешь выбить в суде.       — Не заключаю сделок с дьяволом: у меня нет лишней души.       — Мы не разводимся, — продолжил он, полностью игнорируя выпад. — И пробуем сначала…       Я коротко рассмеялся, качая головой.       — Да не хочу я ничего начинать «сначала», Риддл. Это будет лишь очередной бессмысленной тратой времени. Мне уже не двадцать два, чтобы играть в Пигмалиона и Галатею, вкладывая в тебя свои лучшие годы, ресурсы, эмоции, надеясь, что однажды кусок мрамора превратится в живого человека. Этот стартап прогорел. Я предпочту вложиться в кого-то другого. В того, у кого «партнёрство» не означает использование меня время от времени как грелку для тела.       Том нахмурился, и между бровей пролегла глубокая тень.        — Ты снова за своё? — процедил он. — Я думал, мы закрыли тему твоих романтических иллюзий.       Я лишь отмахнулся, достал телефон и демонстративно уткнулся в экран, всем видом показывая, что дискуссия окончена. Палец механически скроллил ленту новостей: котировки, погода в Лондоне, какая-то светская хроника… Буквы расплывались, превращаясь в серую мешанину.       Сосредоточиться было нереально: я физически ощущал его тяжёлый взгляд. Том сканировал меня, давил, пытаясь вскрыть черепную коробку и переписать мысли под свой формат. Он вытеснял собой кислород в салоне, становясь единственным, чем приходилось дышать. Это было невыносимо — даже через проход между креслами он умудрялся заполнять собой всё пространство.       — Просверлить у меня в башке дыру глазами тебе ничем не поможет, — раздражённо бросил я, наконец поворачивая голову и встречаясь с ним взглядом. — Прекрати. Я уже дал тебе ответ. «Нет» — это законченное предложение, Том. Привыкай.       Он даже не моргнул.       — Я знаю, что это ложь, — произнёс он.       — Что?       — Твоё «нет». Ты можешь врать мне, можешь бесконечно лгать самому себе или пытаться убедить в этом любого другого, но реальность от этого не изменится.       Щёки обожгло вспышкой ярости.       — Думай как хочешь, — фыркнул я, снова отворачиваясь к иллюминатору и делая музыку громче, хотя ничего не играло. — Если тебе так проще засыпать по ночам — на здоровье. Считай это моим последним благотворительным взносом в фонд твоего раздутого самолюбия.       

***

             — Леди и джентльмены, через несколько минут наш самолёт начнёт снижение. Пожалуйста, приведите спинки кресел в вертикальное положение и пристегните ремни, — бесстрастный голос пилота прозвучал для меня как благословение.       Я выдохнул с явным облегчением. Невидимые тиски, сжимавшие грудную клетку последние полтора часа, разжались. Наконец-то. Украдкой покосился на Тома. Тот, словно и не было никакого разговора, уткнулся в планшет. Стилус порхал над экраном, вычёрчивая графики или подписывая чьи-то смертные приговоры — неважно. Важно то, что он полностью отключился от меня. Словно щёлкнул тумблером: интерес пропал, объект изучения больше не нужен. Я отвернулся к окну, глядя на россыпь огней приближающегося Лондона, и поймал себя на странно раздражающем чувстве.       Мне было… жаль?       Часть меня — та, что всё ещё кипела от злости — хотела продолжения. У меня в запасе осталась целая обойма ядовитых аргументов, список претензий длиной с Темзу и желание стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Я был готов к бою, а он покинул ринг, даже не объявив перерыв.       Высокомерный ублюдок.                    

***

                    Автоматические двери разъехались и захлопнулись за спиной. Я поёжился, перехватил пакет поудобнее; второй — с алкоголем — поставил на чемодан и потащил всё это хозяйство за собой. Колёсики подпрыгивали на асфальте.       И конечно же, взгляд сразу выхватил знакомый силуэт.       Чёрный «Бентли» замер у обочины чуть поодаль, поблёскивая полированными боками в свете фонарей, а рядом с ним — неподвижная скала с белым воротником.       И только сейчас у меня в голове, с опозданием, щёлкнуло: я действительно идиот. Потому что должен был всё понять в тот же момент, когда увидел его в лаунже, когда услышал, что он летит тем же рейсом, когда позже осознал, что это не случайность, и всё же додумался лишь сейчас.       Мы не сталкивались с Томом, потому что Том не летает регулярными рейсами и уж точно не летает по делам без своей свиты…       — Тебя подвезти?       Я вздрогнул всем телом, но тут же взял себя в руки. Даже не обернулся на Риддла, раздражённо махнув рукой, словно отгонял назойливую муху, и ускорил шаг.       — Добрый вечер, мистер Поттер, — поздоровался Долохов — начальник охраны Риддла: вежливый, как дворецкий, и опасный, как цепной пёс. Даже неудивительно, что встречал он Тома лично, а не прислал кого-то из подручных.       Я проигнорировал и его.       Злость снова начала подниматься со дна, вытесняя усталость. Я прошёл мимо блестящего бока автомобиля, глядя строго вперёд: туда, где желтел знак стоянки такси.       Только бы сесть в кэб, уехать и чтобы этот бесконечный день наконец закончился.       

***

             Ключ с привычным щелчком повернулся в замке, и дверь поддалась, впуская в спасительную тишину квартиры.       Наконец-то дом.       Я скинул ботинки, даже не развязывая шнурки — сбросил их пяткой о пятку, — и прошёл внутрь, на ходу стягивая пальто. Оно полетело куда-то в сторону вешалки; кажется, не долетело и упало на пол, но мне было плевать. Пакеты с покупками и чемодан остались сиротливо стоять у порога. Диван приютил как родного. Я рухнул на него со стоном, чувствуя, как обивка поддаётся. Позвоночник, казалось, распрямился впервые за последние шесть часов. Я уставился в потолок, где плясали тени от уличных фонарей.       Надо бы встать, разобрать вещи, снова принять душ, чтобы смыть с себя бесконечный день и липкое ощущение чужого взгляда, которое всё ещё щекотало затылок. Ещё бы хорошо заказать еду или хотя бы чай сделать, но сил не было даже на то, чтобы моргнуть. Тело налилось свинцом.       В кармане джинсов завибрировал телефон. Я простонал, нащупывая аппарат, и поднёс к лицу, щурясь от безжалостно яркого экрана.        «Мама».       Провёл пальцем по экрану и прижал телефон к уху.       — Я дома, мам, — прохрипел, предвосхищая вопрос.       — Гарри! — взволнованный голос заполнил комнату. — Слава богу. Я следила за рейсом, вы сели полтора часа назад, а ты всё не звонишь и не звонишь. Уже начала думать, что ты забыл телефон в такси или…       — Или меня похитили инопланетяне прямо у терминала, — закончил я с лёгкой улыбкой.       Даже сквозь пелену смертельной усталости её беспокойство вызывало в груди щемящее чувство нежности.       — Всё хорошо. Просто небольшая пробка на выезде из Хитроу.       — Ты уже ужинал? — тут же переключилась она на деловой тон. — В самолётах кормят одной пластмассой. У тебя в холодильнике наверняка только засохший лимон. Может, мне заказать доставку? Или…       Именно в такие момент я понимал, что она всё знает; знает, что я живу один, поэтому и холодильник пуст.       — Мам, стоп, — мягко перебил. — Я не голоден. Правда. Лишь очень хочу спать.       Она замолчала на секунду, прислушиваясь к моему голосу. Мама всегда умела слышать то, что скрывалось за молчанием.       — Поездка была тяжёлой? — спросила она уже тише.       — Немного, — соврал я. — Утомительной как и всегда.       — Ладно, милый. Отдыхай. Позвони завтра, когда выспишься, хорошо?       — Обязательно. Люблю вас.       Экран погас. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и упал куда-то в складки пледа. Тишина снова сомкнулась над головой, но теперь она была обволакивающей, как тёплая вода.       Я закрыл глаза.       Мысль о том, что надо бы всё-таки перебраться в кровать, мелькнула и тут же погасла: диван казался самым надёжным местом во Вселенной.       Квартира тонула в густых тенях, город за окном шумел, как неспокойное море, а я проваливался в глубокий сон, даже не успев накрыться. Последним, что коснулось сознания перед тем, как я окончательно отключился, был запах масла и растворителя — запах дома.       

***

             Утренний свет прорезал мастерскую косыми, пыльными лучами, но я едва его замечал: наносил мазки резко, размашисто, счищая лишнее мастихином, полностью погружённый в процесс. Среди заляпанных банок с растворителем и горы испачканных тряпок, я был богом и контролировал всё.       Весьма приятный толчок для самооценки.       — Гарри! Ты не поверишь! — голос Симуса едва ли не заставил подпрыгнуть на месте.       Вот чёрт.       Я уже пожалел, что дал ему ключи от квартиры.       — Привет, — буркнул я, не отрываясь от холста. — Если ты пришёл клянчить аванс, то его нет.       — К чёрту аванс! — Финниган пролетел через комнату, швырнув куртку на стул. — Лучше! Я только что закрыл сделку века, друг мой. Остатки коллекции ушли. Всё, подчистую! Даже те этюды, которые ты хотел сжечь. И наброски!       Я замер с кистью в руке.       — Раскуплены? Все?       — Абсолютно, — Симус плюхнулся на диван, вытягивая ноги. — Склад пуст. Мы богаты, Гарри. Я уже всерьёз прикидываю, что куплю новую машину.       Я пожал плечами, возвращаясь к работе.       — Ну и отлично. Меньше пыли собирать будут.       — И даже не спросишь, куда отправятся твои картины? — в голосе Финнигана появилась хитринка. — Один клиент забрал девяносто процентов лотов. Оптом. Даже не пытался торговаться, хотя я специально завысил цену, чтобы посмотреть на реакцию…       — И кто этот безумец? — спросил я без особого интереса, смешивая охру с белилами.       — Холдинг «Gaunt International», — торжественно объявил он.       Кисть выскользнула из пальцев, глухо шлёпнувшись об пол и оставив жирную масляную кляксу на паркете. Да и сам пол на мгновение качнулся. Я резко развернулся, едва не опрокинув мольберт — тот опасно пошатнулся, но устоял.       — Повтори-ка… — процедил я, чувствуя, как кровь жгучей волной приливает к лицу.       Симус, заметив мою реакцию, перестал улыбаться и сел ровно.       — Эм… Холдинг. Крупный. Недвижимость, инвестиции, технологический сектор и так далее… Гарри, ты чего? Тебе плохо?       — Отмени сделку! — я подлетел к нему, вытирая испачканные руки о первую попавшуюся ветошь. — Сейчас же! Звони им, пиши, посылай голубей — мне плевать! Отменяй всё к чертям!       Симус растерянно моргнул, разводя руками.       — Ты в своём уме? Это невозможно! Картины уже в пути — грузовики уехали час назад. А деньги… — Симус похлопал себя по карману джинсов. — Деньги уже на счёте. Транзакция подтверждена. Это, мать его, огромная сумма, Гарри!        — У тебя память отшибло или что? — я почти ткнул в него грязной тряпкой, как обвинением. — «Гонт», Симус. Гонт. Тебе это слово вообще ничего не говорит? Или ты услышал «холдинг», увидел чеки с кучей нулей — и мозг отключился?       Я резко выдохнул и тут же жадно вдохнул снова — воздуха в мастерской внезапно стало катастрофически мало.       — Это Риддл — он всё скупил.       Симус открыл рот, собираясь что-то возразить, но так и не нашёлся с ответом.       — Я не… не сопоставил. Да и какая разница?.. Ты ведь не говорил…       — Ну конечно, — прорычал я, комкая тряпку в кулаке и швыряя её в угол.       Горячая и удушливая злость встала пеленой перед глазами.       Он снова это сделал, снова влез и присвоил. Просто взял и забрал то, что, как он считал, должно принадлежать ему.       Я схватил телефон и, не говоря ни слова Симусу, рванул на балкон. Дверь с грохотом распахнулась. Зимний ветер тут же взъерошил волосы, пробираясь под тонкую домашнюю футболку, но меня мало это заботило: слишком сильно трясло от бешенства.       Пальцы сами набрали номер. Я удалил его два года назад, когда менял сим-карту, но память — жестокая дрянь: она хранит такие цифры надёжнее любого сейфа. Я надеялся и почти молился, чтобы он сменил номер, чтобы мне ответил механический голос оператора или случайный незнакомец.       Гудок. Второй. Третий… Четвёртый.        — Слушаю.       До тошноты знакомый голос был спокойным. Казалось, он сидел и смотрел на экран, точно зная, что я позвоню именно сейчас.       — Снова решил закупиться для офиса, Риддл? — выплюнул я вместо приветствия, сжимая телефон так, что металл корпуса, казалось, начал плавиться от жара ладони.       На том конце воцарилась секундная тишина, нарушаемая лишь чужим дыханием.       — Верно, — наконец ответил он. — Твои работы идеально вписываются в концепцию нового офиса.       — Верни их! Верни их немедленно, и я переведу тебе твои грязные деньги обратно до последнего пенса. Они мне на хрен не сдались!       — Нет.       Как приговор.       — Том! — воскликнул я, не заботясь о том, что могут услышать соседи. — Ты не можешь скупать всё, к чему я прикасаюсь!       — Я увидел актив и приобрёл его, — холодно произнёс он. — Сделка закрыта. Документы подписаны твоим агентом.       — Я аннулирую их! Подам в суд!       — Попробуй, — равнодушно отозвался он, и я почти увидел его пренебрежительную усмешку. — Но мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, ведь позвонил не Грейнджер, а мне.       Меня колотило. От холода, от ярости, от бессилия перед этой железобетонной логикой. Он всегда знал, на какие рычаги давить.       — Ты… ты…       Закончил я стоном отчаяния, упёршись рукой в ледяные перила, а затем ударил по ним.       — Ты только для этого звонишь? — спросил он.       — А для чего бы ещё мне тебе звонить? — выдохнул я обессиленно. — Я хочу свои картины обратно.       Повисла тишина.       — Что ж, — медленно и с расстановкой произнёс Том. — Хотеть не вредно. Я тоже хотел тебя обратно.       Воздух застрял в горле. Все аргументы, проклятия и угрозы в одно мгновение рассыпались в прах. Я стоял на промёрзшем балконе, нелепо открыв рот и жадно хватая ртом холодный воздух, но мне абсолютно нечего было на это ответить. Поэтому нажал «отбой» дрожащим пальцем и опустил руку…       А в голове набатом стучала его последняя фраза.              

***

             Чёрная шерсть, безупречный крой, острые плечи — спереди всё выглядело строго, дорого и, само собой, неприступно. Но стоило повернуться, как дерзкий вырез обнажал лопатки и позвоночник, уходя опасно низко к пояснице, где тёмная ткань брюк снова перехватывала талию.       Этот костюм ждал своего часа для выставки в Нью-Йорке, но я решил выгулять его пораньше. Хотелось напомнить самому себе, что моё тело — моё дело (а не какая-то половинка от чужого), и я волен делать с ним всё, что пожелаю. Правда, в последний момент всё же смалодушничал — или, скорее, добавил финальный штрих: прикрыл голую кожу тончайшим слоем чёрного тюля. Тот создавал эффект дымки, размывая очертания и превращая откровенную наготу в загадку.       — Всё хорошо, — сказал я своему отражению и усмехнулся.       В конце концов, это всего лишь ужин.              

***

      При виде Кристиана внутри разлилось осязаемое тепло — полное противопоставление тому ледяному шторму, который всегда приносил с собой Риддл.       Кристиан напоминал сытого льва: сбитое, плотное телосложение, широкие плечи, которые, казалось, могли выдержать любой груз, и грива густых каштановых волос, небрежно зачёсанных назад. Он поднялся, едва я приблизился, и серые глаза скользнули по мне с нескрываемым восхищением.       — Гарри, — протянул он с лёгкой хрипотцой. — Ты выглядишь… опасно.       — Надеюсь, в хорошем смысле? — улыбнулся я, позволяя ему отодвинуть для меня стул.       Когда поворачивался, чтобы сесть, кожей почувствовал, как его взгляд зацепился за открытую спину. Он задержался там на секунду дольше положенного, словно его пальцы фантомно коснулись тонкого тюля, скользя по линии позвоночника.       — В самом лучшем из возможных, — выдохнул он, садясь напротив.       Разговор протекал легко. С Кристианом вообще было просто: он знал мир искусства изнутри дольше меня, но при этом не растерял способности искренне удивляться.       — Ты видел последнюю выставку Леруа? — спросил он, ловко расправляясь с гребешком.       — Видел, — я поморщился, отпивая глоток вина. — По-моему, это перебор. Я понимаю концепцию memento mori и сам люблю заигрывать с этой темой, но когда помещение начинает пахнуть как мясная лавка, в которой сломался холодильник… это, скажем, весьма паршивая попытка привлечь внимание критиков. Возможно, вместе с рвотным рефлексом.       Кристиан рассмеялся.       — Сейчас вообще всё слишком неспокойно. Все ударились либо в шок-контент, либо в бездушный цифровой сюрреализм: NFT, нейросети… А я скучаю по настоящим эмоциям, Гарри: по чему-то, что дышит, живёт, рассказывает…       — Недавно заглядывал в мастерскую Марты Соли, — воодушевлённо продолжил я. — Она начала работать с необработанным камнем, глиной и металлом. Это выглядит грубо, первобытно, но в этом столько энергии…       — Марта гений, — согласился Кристиан, а потом, чуть наклонившись вперёд, понизил голос до доверительного полушёпота: — Кстати, о гениях. Мои стены скучают по твоим работам, Гарри.       Я едва заметно напрягся, медленно вращая в пальцах тонкую ножку бокала.       — Кристиан…       — Я серьёзно, — он накрыл мою руку своей. — Летняя выставка стала настоящим событием — до сих пор спрашивают, когда вернётся «тот загадочный британец». Новая серия… та, с тенями и зеркалами, о которой ты упоминал, — привози её ко мне. Гарантирую главный зал и лучшие даты.       Предложение было более чем заманчивым. Кристиан всегда был внимателен к пожеланиям художников, и картины продавались в рекордные сроки, но после всего случившегося и на фоне грядущей выставки в Челси, мне хотелось спрятаться, а не выставлять душу на продажу. И потом… мир зазеркалья как концепт был ещё сырым, чтобы выпускать его на свет.       — Спасибо, — я мягко высвободил руку, но не отстранился. — Правда, я это очень ценю. Но пока… не готов. Мне нужно время, чтобы закончить цикл. Давай вернёмся к этому разговору весной?       Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и понимающе кивнул. Без тени обиды или досады.       — Весна так весна. Я умею ждать то, что действительно того стоит.       Официант ретировался вместе с опустевшими тарелками, и атмосфера за столом неуловимо изменилась.       — Знаешь, — Кристиан откинулся на спинку стула, не сводя с меня глаз. — Я даже рад, что ты отказал мне.       — Почему? — удивился я.       — Потому что теперь могу перестать притворяться, что меня интересует только твои картины, — он улыбнулся. — И сосредоточиться на том, как невероятно привлекательно этот тюль смотрится на твоей коже.       У меня вырвался неловкий смешок.       — Это всего лишь ткань, Кристиан.       — Я бы назвал это иначе: пыткой, Гарри. Весь вечер мучаюсь вопросом, есть ли у этого костюма… технический доступ к спине. Или мне придётся проявить фантазию.       Я сделал глоток вина, глядя на него поверх бокала.       — Фантазия — это как раз по твоей части, — парировал я, чуть склонив голову. — Ты ведь привык видеть скрытый смысл даже там, где его нет.       — А ты привык дразнить, — он не отвёл насмешливого взгляда. — Но я готов рискнуть. Иногда, чтобы по-настоящему оценить шедевр, нужно нарушить правило «руками не трогать».       Это была красивая игра; и безопасная — как фехтование на затупленных рапирах. Никакого рокового влечения, зато комфорт и душевное равновесие. Кристиан ничего не требовал и уже тем более не брал силой — он всегда предлагал: себя, внимание, даже галерею… и, наверное, именно поэтому мне захотелось сохранить дистанцию. Не портить идеальный вечер неизбежным сравнением, когда окажется, что львиная страсть — лишь тёплый ветерок по сравнению с тем ураганом, к которому привыкло искалеченное нутро.       Ещё не время.       — Оставим интригу на потом, — я поставил пустой бокал и мягко, но недвусмысленно дал понять, что ужин закончен. — Искусство, как ты сам знаешь, не терпит суеты.       Кристиан считал намёк мгновенно, но настаивать не стал.                    

***

             Уличная прохлада мгновенно остудила разгорячённую вином кожу под тонким пиджаком. Я плотнее укутался в пальто, пока Кристиан ловил кэб, и держал в себе то обманчивое состояние покоя, которое он так старательно создавал весь вечер.       У открытой дверцы такси Кристиан всё же задержал меня, мягко коснувшись локтя, и развернул к себе.       — Гарри, — он чуть помедлил, вглядываясь в моё лицо. — Я знаю, что ты не хочешь торопить события, и уважаю это, но впереди праздники. Лион в декабре невероятно сказочный — у меня большой дом, отличный камин и коллекция вин, которая заставит тебя забыть о лондонской слякоти… Прилетай на Рождество.       Тело невольно вздрогнуло. Хотелось надеяться, что плотная шерсть пальто скрыла предательскую реакцию.       — Кристиан, — я виновато улыбнулся, мягко касаясь его лацкана, чтобы смягчить отказ. — Звучит волшебно, и я польщён… но не могу: Рождество для моей семьи — это святое, и я уже обещал родителям быть с ними. Мама не поймёт, если я исчезну. Семейные традиции, сам понимаешь.       Он вздохнул, но улыбка осталась такой же искренней и тёплой.       — Конечно, я понимаю. Семья — это важно.       А затем Кристиан наклонился и задержался на мгновение, молчаливо спрашивая разрешения. И я подался навстречу, позволяя губам столкнуться с губами. Никакой бездны, в которую летишь вверх тормашками — лишь приятный поцелуй приятного альфы; правильный поцелуй, от которого внутри тишина, как в пустом зале после выставки. Но это пока.       — Тогда до встречи, — он отстранился, заглянув мне в глаза напоследок.       — Спокойной ночи, Кристиан.       Я нырнул в тёмное нутро кэба. Дверь захлопнулась, машина тронулась, и веки невольно прикрылись.       Что ж, всё прошло относительно хорошо.                     

***

      Чемодан замер посреди гостиной, наполовину заполненный одеждой, наполовину — бережно упакованными подарками. Я закинул внутрь последнюю пару джинсов и выпрямился, оглядывая студию прощальным взглядом — не забыл ли чего важного? Внимание невольно скользнуло к подоконнику, где в скромном глиняном кашпо стоял недавний подарок Кристиана.       Морозник.       Я подошёл ближе, коснулся кончиками пальцев прохладного махрового лепестка.       Это был гибрид Double Ellen Picotee: изысканные кремово-белые бутоны с тонкой, словно выведенной акварелью, пурпурной каймой и россыпью крошечных крапинок в центре. Цветок, выделяющийся сложной неброской красотой, которая раскрывается тому, кто умеет по-настоящему всматриваться.       Кристиан определённо знал, что дарить. Он помнил, что я ценю фактуру, естественность и вещи с характером.        Память подбросила совсем другие кадры: огромные, безупречные и абсолютно мёртвые охапки роз. Всегда красные Red Naomi или розовые Джульетта с визиткой, подписанной каллиграфическим почерком ассистента Риддла. Я смотрел на них и не видел ничего, кроме выставленного напоказ чека. Том — а скорее верный Розье — заказывал «самое дорогое», искренне полагая, что это способно заменить внимание. Эти помпезные флористические композиции годились разве что для роскошных похорон или витрин бутиков, но дома они всегда смотрелись чужеродно. Пустышки в дорогой обёртке. В этом маленьком горшке с морозником было больше жизни и смысла, чем во всех тех вениках, что Том прислал мне за годы нашего брака.       Я резко отдёрнул руку, словно лепесток обжёг холодом.       К чёрту.       Тряхнув головой, отогнал мысли о Риддле — и о том, что Гермиона сегодня утром повторно подала заявление о расторжении брака. Она пообещала, что на этот раз дожмёт бюрократическую машину, даже если ей придётся ночевать у судьи под дверью, — и что мы обязательно выторгуем у Риддла хоть что-то стоящее.       Но всё это потом: после праздников.       Я бросил взгляд на часы. Стрелки неумолимо ползли к назначенному времени. Родители наверняка уже извелись, в десятый раз проверяя, достаточно ли подрумянилась утка в духовке.       — Пора, — сказал я тишине, захлопнул чемодан, защёлкнул замки и, подхватив его за ручку, решительно шагнул к двери.