Зона турбулентности

      Родительский дом светился как рождественская открытка: окна горели тёплым жёлтым светом, а на двери красовался огромный венок с красными лентами — безошибочный почерк мамы.       Стоило такси мигнуть фарами на прощание и отчалить, как дверь распахнулась. Мама не стала дожидаться, пока я преодолею садовую дорожку, и выскочила на крыльцо, кутаясь в пушистую шаль.        — Гарри! — Она обняла меня так крепко, что рёбра едва не хрустнули, окутывая родным ароматом корицы и печёных яблок. — Наконец-то! Мы уж начали волноваться, что ты снова застрял в пробке.       Она отстранилась, удерживая меня за плечи и осматривая с головы до ног фирменным взглядом. Затем внимание переключилось на чемодан, бровь скептически изогнулась.       — Милый, ты приехал на пару-тройку дней, а вещей набрал, будто собрался в кругосветку. Что там?       — Никогда не знаешь, что пригодится, мам, — я пожал плечами, улыбаясь.       Спорить с ней было бесполезно.       Мы вошли в дом, и меня тут же накрыло теплом и смесью запахов: хвои, запечённой дичи, гвоздики, цедры апельсинов — так здесь всегда пахло Рождество.       Отец вышел в холл, на ходу вытирая руки полотенцем.       — О, явился блудный сын! — Он расплылся в широкой улыбке и сгрёб меня в медвежьи объятия, звонко хлопнув по спине.       Я рассмеялся, ощущая, как узел напряжения, не отпускавший меня последнюю неделю, наконец начинает распускаться. Дома было хорошо — просто по-человечески хорошо, — здесь было…       Внезапно в нос ударил посторонний запах: резкий, металлический и безумно знакомый. Запах, который никак не вязался с домашним уютом и который я знал слишком хорошо, чтобы списать на галлюцинацию.       Улыбка застыла на губах маской.       — Если бы знал, что ты привезёшь с собой столько багажа, Гарри, я бы послал машину. Почему не предупредил? — раздался бархатный голос из гостиной.       Я замер. Отец разжал объятия, и я увидел за его спиной Тома. Одетый в тёмно-синий джемпер и брюки он стоял в проёме — само воплощение непринуждённости — и держал в руке бокал. Будто он здесь живёт, а не я.       Твою ж мать… Какого хрена?       Я смотрел на него, и мозг отказывался обрабатывать картинку. Я ведь ясно дал понять, что видеть его не желаю… и конечно же, он проигнорировал мои желания.       Тишина в холле стала звенящей. Я физически ощутил, как вопросительный взгляд мамы жжёт мне щёку. Пауза затягивалась, угрожая превратить тихий семейный праздник в катастрофу.       Усилием воли я удержал на лице спокойную улыбку.       — Сам не думал, что столько наберётся, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не сорвался.       Том чуть склонил голову, пряча улыбку, и сделал глоток виски.       В голове мгновенно пронеслись два сценария. Первый: устроить скандал. Прямо сейчас с порога заявить: «Какого чёрта ты здесь делаешь? Мы разводимся, пап, мам, выгоните этого урода взашей». Итог — шок родителей, тяжёлый разговор, почему я два года это скрывал, и безнадёжно испорченное Рождество, которое они так ждали. Второй: закупорить яд до лучших времён, поддержать этот фарс, подыгрывая ему, а потом… посмотрим. Хотя бы ради их спокойствия.       Выбор был очевиден и сделал меня заложником ситуации.       Я встретился взглядом с Томом. Он, сука, просчитал всё до мелочей… Знал, что при родителях я не стану ничего говорить…        — Ну, не будем томиться в коридоре. Гарри, отнеси вещи в вашу спальню и спускайся к столу. Утка скоро будет готова! — скомандовал отец.       «В вашу спальню».       Меня передёрнуло от этого «вашу», как от резкого диссонанса в цветовой гамме, но я кивнул, подхватил чемодан и, стараясь не смотреть на Тома, прошёл мимо него к лестнице. Поднялся на второй этаж, толкнул дверь своей старой комнаты, которая теперь служила гостевой, и остановился на пороге.       Иллюзия рухнула окончательно: на стуле висел костюм в чехле — видимо, приехал сразу после работы и только тут переоделся. На комоде лежали часы и запонки. А в углу стояла его дорожная сумка из тёмной кожи — сам купил ему.       Я выпустил ручку чемодана, и она глухо стукнула, сложившись.       Это означало, что он не просто заехал на ужин: поздравить и свалить; он, блядь, собрался здесь ночевать. День? Два? Всю праздничную неделю? Нет, вряд ли… Это ж такая потеря времени. И главное — зачем?       Я закрыл глаза и медленно досчитал до десяти, но желание спуститься вниз и запустить в него первой попавшейся вазой никуда не делось.                     

***

      

      

      Стол ломился от еды, как это всегда бывало у мамы. В центре возвышалась утка с глянцевой корочкой, щедро политая густым клюквенным соусом. Вокруг неё теснились миски с запечённым до хруста картофелем, сладковатым пастернаком в медовой глазури и брюссельской капустой, которую она всегда готовила с каштанами и сливочным маслом, чтобы отбить характерную горчинку. Отдельной горкой лежали «свинки в одеяле» — маленькие сосиски, заботливо завёрнутые в бекон.       Ароматы специй, жареного мяса и цитрусов сплетались в густой шлейф, от которого у нормального человека потекли бы слюнки, у меня же к горлу подкатывал ком. Я механически ковырял вилкой картофелину, попеременно делая жадные глотки глинтвейна. Пряное горячее вино обжигало горло, но это было приятное жжение — оно хоть немного притупляло чувство сюрреализма происходящего.       Беседа текла плавно, огибая острые углы.       Том вписался в идиллию пугающе органично. За годы нашего брака он всего однажды соизволил явиться на Рождество, но сейчас создавалось впечатление, что бывал здесь чаще меня. Вежливо слушал отца, который увлечённо рассуждал о последних парламентских дебатах и налогах на недвижимость.       — Ты же понимаешь, что это популизм, — мягко возражал Том, нарезая мясо с хирургической точностью. — Рынок сам себя отрегулирует, если перестать душить его бюрократией. В новом проекте в Сити мы столкнулись с таким количеством абсурдных ограничений…       — О, не говори мне про Сити! — махнул рукой отец, но глаза горели азартом. — Эти стеклянные монстры портят исторический облик города!       — Люди боятся высоты, потому что привыкли смотреть под ноги.       — О нет, — вмешалась мама. — Люди не высоты боятся, а потери памяти. Вы сносите здания с историей, чтобы водрузить на их место очередные стеклянные надгробия.       Том чуть развернулся к ней. Ему всегда нравились достойные оппоненты.       — История — это фундамент, Лили, я не спорю, но нельзя жить в музее. Старая кладка не выдержит ритма нового века: эффективность требует жертв.       — Эффективность? — переспросила она с тонкой усмешкой. — Говоришь как хирург, готовый ампутировать здоровую руку, потому что протез будет функциональнее. Как реставратор скажу тебе: слой патины иногда ценнее, чем блеск сусального золота. Вы стираете культурный код, заменяя его однообразным бетоном. Через пятьдесят лет никто не вспомнит, кто построил ваши башни, Том: они будут безликими. А вот то, что вы разрушили ради них — это шрамы на лице города.       — Шрамы украшают, только если за ними стоит победа, а не дряхлость, — парировал с улыбкой Том. — Но я готов обсудить с вами сохранение фасада в Норфолке. Если, конечно, вы не сочтёте мою помощь попыткой откупиться от истории.       Мама хмыкнула, и я с тоской заметил, как её взгляд потеплел.       — Сочту, но от помощи не откажусь, потому что фрески там действительно гибнут, пока вы делите землю.       Я сделал ещё один большой глоток вина. Мир вокруг начал слегка «плыть», теряя чёткость, будто между мной и реальностью вдруг вставили мутное стекло. Взгляд замер на маминых руках, спасших не один десяток великих полотен. Глядя на них, я невольно провалился в воспоминания.       Запах растворителя, лака и пыли — детство пахло мастерской так же, как кухня пахла хлебом. Помню, как сидел под большим дубовым столом, играя с обрезками холста, и заворожённо наблюдал за ней. Для меня это было настоящим волшебством, куда круче сказок про драконов. Она брала что-то мёртвое, тусклое, покрытое трещинами и копотью веков, и возвращала этому жизнь. Осторожными движениями ватного тампона снимала слои пожелтевшего лака, налёта, и из-под грязи проступал свет: глаз святого, нежный излом розового лепестка, дрожащий блик на воде…       Я часами смотрел, как она смешивала пигменты, подбирая тот самый, утраченный оттенок лазури, и давала высохнуть, потому что мокрое всегда врёт. Это было похоже на тихий диалог с призраками. Она слушала тех, кто умер сотни лет назад, и бережно лечила их раны. Именно тогда я понял, что хочу быть частью этого мира. Правда, никак не лекарем, не тем, кто сохраняет чужое, а именно создателем. Реставрация — это смирение: отказ от своего «я» ради замысла другого мастера. Ты должен стать невидимым, чтобы картина продолжала жить, а что до меня, то внутри оказалось слишком много шума и ярких цветов, которые рвались наружу. Я хотел не счищать лак, а накладывать краску; хотел не шептаться с мёртвыми, а кричать живым: создавать то, что однажды, может быть, тоже придётся реставрировать. Так и родилась моя первая картина: из желания создать момент в её мастерской. Выплеснуть реальность, пропущенную через мясорубку восприятия, на белый холст. Это был способ обрести власть над миром: взять хаос, разложить его на цвета, формы и линии, назвать «композицией» и сделать вид, что теперь он меня слушается. Дать ему какой-то смысл.       Наверное, поэтому я последний год брака так часто рисовал Риддла по памяти: пытался понять, вместить его в свою реальность, упорядочить её… Разумеется, впервые провалился.       Звон стекла о стекло вырвал из вязкого оцепенения. Моргнув, я сфокусировал взгляд. Отец стоял с поднятым бокалом. Лицо раскраснелось от тепла камина и выпитого, а глаза лучились той самой обезоруживающей любовью, которой временами мне так не хватало. Том тоже поднялся; мама улыбалась, глядя на всех нас.       — Хочу выпить, — торжественно произнёс отец, обводя нас взглядом, — за то, что мы все сегодня здесь. За наш дом, который полон тепла. И за вас. Том, Гарри — за семью!       Слово «семья» показалось мне насмешкой в сложившейся ситуации, но кто был виноват в том, что наш «холст» безнадёжно испорчен? Судьба, решившая, что мы — истинная пара? Я, совершивший ошибку и влюбившийся в этот кусок безупречного мрамора? Или он, что родился таким?       — За семью, — эхом отозвался Том.       Он произнёс это медленно, глядя мне прямо в глаза поверх бокала. Пришлось натянуть дежурную улыбку и сделать очередной глоток, надеясь, что вино смоет привкус лжи.       Спасибо, что родители были достаточно тактичными — или слишком счастливыми, — чтобы не поднимать тему детей. Тётя Петуния и дядя Вернон такой деликатностью никогда не отличались, и в прошлое Рождество их присутствие застало меня врасплох.       Тогда дом был полон шума и суеты; раздражающей суеты. Дадли сиял как начищенный пенни, не отходя ни на шаг от беременного мужа, Джулиана.Тот сидел в глубоком кресле, бережно поглаживая внушительный живот, а вокруг них толпилась вся родня. Тема, естественно, крутилась вокруг пелёнок, выбора больницы и того, как Дадли уже перекраивает график, чтобы быть «вовлечённым папашей». Петуния сидела напротив меня, поджимая тонкие губы, и её взгляд то и дело метался к пустому стулу по правую руку от меня.       — Как жаль, что Тома снова нет, — протянула она фирменным елейным тоном, от которого сводило скулы. — Бедный мальчик: всё работает и работает. Не бережёт себя.       Назвать Тома мальчиком — как назвать взрослого ротвейлера милым щеночком. Но я промолчал.       — Кто-то же должен двигать экономику, тётя, — парировал я, стараясь сохранить лицо и не сорваться на грубость.       — Конечно-конечно, — она манерно промокнула уголок рта салфеткой. — Но знаешь, мне так тебя жаль, племянничек. Вот мой Дадлик уже договорился об отпуске на полгода. Он говорит: «Мама, я хочу сам купать малыша, хочу быть рядом с Джулианом каждую минуту». А тебе… — она сделала театральную паузу, полную фальшивого сочувствия. — Тебе ведь придётся справляться самому, когда придёт время. Если оно вообще придёт при таком-то образе жизни.       — Не переживайте, тётушка, — ядовито улыбнулся я. — Благо состояние Тома позволяет нам нанять хоть армию нянек. Смены, ночные дежурства, педагоги — я даже подгузники менять не буду, если не захочу.       Петуния лишь покачала головой, словно разговаривала с неразумным дитём.       — Ох, Гарри. Разве можно бросать детей на чужих людей за деньги? Им ведь нужна родительская любовь, тепло, присутствие отца… А какой из Тома отец, если его даже на Рождество нет рядом с мужем?       Я открыл рот, чтобы выдать в ответ что-нибудь по-настоящему ядовитое, но тут раздался звон приборов о фарфор.       — Достаточно, Петуния, — неожиданно жёстко сказала мама. Она отложила вилку и посмотрела на сестру тем самым взглядом, которым заставляла замолкать даже отца. — Гарри и Том сами разберутся. Решат, когда и как им будет лучше, без посторонних советов.       — Я лишь беспокоюсь, Лили! — тут же всплеснула руками тётка, изображая растерянность. — Родная кровь всё-таки!       В этом году «родной крови» в лице Петунии за столом не было, и это казалось единственным щедрым подарком судьбы. Зато был Том. Я смотрел на него — безупречного, обходительного, разливающего вино, — и горько усмехался про себя. Если бы тётка увидела его сегодня, она бы, наверное, подавилась своей желчью. Том играл роль «идеального зятя» с таким мастерством, что даже я на мгновение мог обмануться, если бы не знал, что скрывается за этим фасадом. Вся эта сцена была лишь искусной реставрацией — слоем свежего лака, который Том наложил на наши руины, чтобы родители ничего не заметили. Красивая обёртка, под которой всё ещё тикала бомба замедленного действия.       — Что ж, перейдём к десерту? — предложила мама, разрушая затянувшееся молчание.       Она поднялась, чтобы унести тарелки, и я увидел, как Том тут же вскочил, чтобы ей помочь.       Чёрт бы его побрал…                     

***

      

      

      Вечер плавно растворился в хмельном тумане и шуршании подарочной бумаги. Родители, как и всегда, попали в самую точку, задев глубинные струны моей души: в руках был тяжёлый деревянный кейс — старинный набор пастели Sennelier ещё тех времён, когда пигменты замешивали вручную. Мама отыскала их на некоем аукционе в Париже. Я осторожно гладил пальцами потёртое дерево, вдыхая пудровый запах, и чувствовал себя ребёнком, которому подарили луну. Том же вручил мне бархатную коробочку. Внутри на шёлковой подложке сияла платиновая булавка для галстука с крупным бриллиантом. Дорого, стильно и абсолютно бездушно — очередная статусная побрякушка, выбранная Розье по каталогу в перерыве между совещаниями. А вот для родителей расстарался, блядь. Для мамы — некий старинный фолиант по химии пигментов, обтянутый в козью кожу. Я видел, как у неё задрожали пальцы, когда она открыла первую страницу. Для отца — бутылка легендарного Macallan 1946 года, стоимость которой могла бы покрыть годовое обучение в универе.       Для самого Риддла, разумеется, под ёлкой ничего не нашлось. Никто, включая меня — особенно меня! — не ожидал, что он соизволит явиться. Стало неловко, но Том даже бровью не повёл.       — Пожалуйста, Лили, не стоит, — он мягко коснулся её руки, и в его голосе прозвучала такая искренность, что я едва зубами не заскрежетал. — Вы уже сделали мне самый дорогой подарок, который только можно вообразить.       Он сделал паузу, и взгляд переместился на меня.       — Вы дали мне Гарри. Большего и не нужно.       Мама коротко рассмеялась, расслабившись; отец ж хлопнул его по плечу, будто понимал. Я же едва не подавился чёртовым бренди и опрокинул в себя весь стакан, чтоб заглушить эхо чужих слов.       За меня он благодарен — ага, как же. Так я и поверил.       Отмахнувшись от моих попыток вставить хоть слово с грацией короля, принимающего присягу, он тут же вернулся к прерванному разговору с отцом.       — …Проблема не в самом Брексите, Джеймс, а в отсутствии чёткой стратегии, — вещал он, неспешно подливая отцу брэнди. — Парламент сейчас напоминает обезьяну с гранатой: шума много, а чеку уже выдернули. Инфляция в следующем квартале неизбежно ударит по строительному сектору…       Я поднялся в спальню первым. Пол под ногами слегка покачивался — гремучая смесь глинтвейна и за десертом выпитого брэнди делала своё мрачное дело. Мир вокруг казался мягким, с размытыми, акварельными краями, пока я не услышал, как за спиной тихо, но с фатальной неизбежностью щёлкнул замок.       Развернувшись, опёрся бедром о комод, чтобы удержать равновесие, и уставился на Риддла. Тот уже стягивал джемпер, оставаясь в белоснежной футболке, облегающей торс как вторая кожа.       — Какого хрена ты тут забыл, Риддл? — язык слегка заплетался, но интонация от этого не стала менее едкой. — Спектакль окончен. Можешь снимать маску любящего мужа: она тебе явно жмёт.       Том спокойно повесил джемпер на спинку стула и принялся расстёгивать ремень.       — Рождество — семейный праздник, Гарри, — отозвался он, не оборачиваясь. — Я — твоя семья. Где мне ещё быть, если не здесь?       Самое абсурдное заявление, которое я слышал от него за всё это время. Словно он пытался закрасить чёрную дыру нашего разрыва дешёвой гуашью «семейных ценностей».       — Поздно же ты спохватился, — процедил я. — Напоминаю для тех, кто в танке: мы в разводе. В. Разводе!       — Пока судья не ударил молотком, мы ещё состоим в браке, — парировал он, расстёгивая пряжку. — А учитывая скорость нашей судебной системы, будем связаны ещё очень долго. Так что смирись и подвинься — кровать узкая.       Чужая наглость меня доконала. Я схватил с кровати подушку и с размаху запустил в него. Прицел был безнадёжно сбит алкоголем, но она всё же угодила ему в плечо. Том замер и медленно приподнял бровь.       — Плед в шкафу. Будешь спать на полу, — заявил я, тыча пальцем в ворсистый ковёр. — Или в чулан иди, к швабрам. Там тебе самое место.       Том поднял подушку, небрежным жестом отряхнул её и аккуратно вернул на место, расправив складки.       — Исключено, — отрезал он. — У меня спина.       — Что? — я фыркнул, едва не поперхнувшись смешком. — Спина? У тебя? Риддл, ты же отлит из железобетона и чистого зла. У таких не бывает ишиаса.       — Даже самые удобные офисные кресла не щадят никого, Гарри, — он подошёл к кровати и начал расстилать одеяло с таким видом, будто делал одолжение. — Спать на полу вредно. А мне ещё «страну с колен поднимать», как выразился твой отец.       Я потёр лицо руками. Хмель шумел в голове, мешая злиться по-настоящему, превращая гнев в какую-то бессильную обиду, обитую ватой.       — Тебя сюда никто не звал, Риддл, — не в этот раз. И за долгое время я впервые мечтал не видеть твою рожу на Рождество…       — Моя рожа тебе всегда нравилась, — он сел на край кровати и начал стягивать носки. — И твоим родителям я нравлюсь. Ты видел, как Лили на меня смотрела? Если я сейчас уйду спать в чулан, ты разобьёшь ей сердце. Ты действительно этого хочешь? Быть Гринчем, который украл у собственной матери иллюзию счастья сына?       Что он несёт?..       — Ты… — Я набрал в грудь воздуха, чтобы выплеснуть всё, что думаю о его методах и эмоциональном шантаже, но запал иссяк и воздух вышел с глухим свистом. — Ты обычный клещ, Том. Вцепился и пьёшь жизнь по капле. На хуя — вот чего я не понимаю.       Он даже не вздрогнул. Молча откинул край одеяла и лёг, занимая ровно половину узкой кровати. Вытянулся во весь рост, заложив руки за голову и посмотрел на меня.       — Ложись, Гарри. Ты пьян и едва держишься на ногах. Если упадёшь — грохотом разбудишь весь дом.       Я замер посреди комнаты, глядя на него сквозь пелену алкогольного тумана. На человека, который стал тем самым камнем в моей жизни, о который я споткнулся и, упав, разбился; а теперь он как ни в чём не бывало лежал в моей кровати. Злость выветривалась, оставляя после себя лишь тяжёлую усталость. Сама ситуация меня утомляла: слишком хорошо знал, если ему что в голову втемяшится…       — Если ты меня хотя бы пальцем коснёшься, — пробурчал я, стягивая джинсы и опасно покачиваясь на одной ноге, — я тебя придушу. Убийство в состоянии аффекта. Меня оправдают.       — Договорились, — прикрыл он глаза. Уголок губ едва заметно дрогнул. — Спокойной ночи, Гарри.       Я нырнул под одеяло, стараясь держаться от него как можно дальше. Прижался к самой стене, чувствуя лопатками прохладу обоев. Но кровать была предательски узкой — она покупалась в те времена, когда я спал один и не знал, кто такой Том Риддл. Его тепло ощущалось даже сквозь три дюйма разделяющего нас пространства.       Замерев, я уткнулся носом в подушку, и, глядя на знакомый с детства рисунок на стенах, вслушивался в ровное дыхание. Я проклинал тот день, когда мы встретились; когда я решил выйти, чтобы сказать ему пару ласковых… А ещё проклинал собственное тело, которое, несмотря на весь мой гнев, предательски расслаблялось, узнавая привычный жар и запах рядом.

***

      Проснулся от странного ощущения: я выспался. Голова была на удивление (после всего выпитого) ясной, тело — отдохнувшим, а кровать рядом — пустой и холодной. Подушка, на которой спал Том, была аккуратно взбита, одеяло расправлено. Никаких следов ночного вторжения. На секунду мелькнула шальная мысль: может, уехал? Может, ему позвонили и сообщили, что биржа рухнула или Темза вышла из берегов, и он умчался спасать свои капиталы?       Надежда прожила ровно до того момента, как я сфокусировал взгляд и заметил дорожную сумку в углу.        Что ж, осада продолжается.       Я спустился вниз, ведомый запахом жареного бекона и свежемолотого кофе. Картина, представшая моему взору на кухне, была до тошноты пасторальной. Мама листала один из своих массивных альбомов по искусству, а Том сидел за кухонным островом, обхватив чашку, и что-то увлечённо рассказывал. Сегодня на нём были обычные синие джинсы и мягкий свитер крупной вязки песочного цвета. Эта текстура удивительным образом «смягчала» острые черты, делая его похожим на обычного человека. Мастерский камуфляж, чтоб его.       — …Если сохраним фасад, придётся пожертвовать частью парковой зоны, но я считаю, это оправданно. Свет, падающий сквозь витражи в атриум, создаст совершенно иную динамику пространства…       — Доброе утро, — буркнул я, разрушая безупречный натюрморт.       — Доброе, милый! — просияла мама.       Том лишь коротко кивнул, скользнув по мне изучающим взглядом.       Я заварил чай, намазал тост маслом и джемом и сел рядом, демонстративно уткнувшись в тарелку. Но стоило маме отойти, как подался к Тому.       — Когда ты уже свалишь? — спросил я едва слышно. — Неужели работы нет? Мир перестал вращаться без твоего чуткого руководства?       Том невозмутимо отправил в рот ложку яичницы, пережевал и заявил:       — Я взял пару выходных.       — Ну надо же, какой подвиг, — фыркнув, я приподняв брови. — Вот только зря стараешься, Риддл: этот маскарад ничего не изменит.       Он пожал плечами, делая глоток кофе. Его глаза смеялись — моя злость воспринималась забавным этюдом, не более.       — А где ж Долохов? — не унимался я, чувствуя потребность хоть как-то его задеть. — Небось, оккупировал соседний дом и наблюдает за тобой в бинокль? Или сидит в кустах рододендрона с гарнитурой в ухе?       — Не утрируй.       — Тебе ж страну поднимать, — передразнил я его вчерашнюю фразу. — Важная шишка. Вдруг тебя похитят прямо с нашей кухни? Выкуп потребуют? Я платить не буду, сразу говорю.       Том хмыкнул, но отвечать не стал. Он смотрел на меня с этим своим невыносимым спокойствием удава, который уже переварил кролика и теперь лениво наблюдает за вторым, не видя смысла шипеть, пока сыт. Я яростно откусил тост, понимая, что весь мой арсенал колкостей разбился о его железобетонную уверенность.        В этот момент за окном раздался шум мотора. Натужный рев, будто кто-то парковал танк, а не машину. Мама замерла, отодвинула занавеску, и её плечи бессильно опустились. Она глубоко вздохнула с ноткой такого вселенского страдания, что мне сразу стало не по себе.       — Что там? — напрягся я.       Она оглянулась на меня с немой мольбой о прощении.       — Мы вчера днём разговаривали, и они клялись, что не приедут. Не знаю, почему вдруг…       Договорить она не успела. Раздался настойчивый звонок в дверь, а следом — узнаваемый из тысячи голос:       — Лили! Открывай! Мы привезли рождественское полено!       Помяни чёрта.       — Твою мать, — выдохнул я одними губами, роняя тост обратно на тарелку.       Том с живым интересом приподнял бровь. Он видел Петунию всего однажды — на нашей свадьбе, где она выглядела так, будто её заставили жевать лимоны на протяжении всей церемонии. Разумеется, на банкете тётка преобразилась. Весь вечер она курсировала между гостями, то и дело подталкивая багровеющего от важности Вернона в бок — словно пронырливый агент, пытающийся пристроить посредственного актёра.       Мама поплелась открывать, а я через стеклянную перегородку наблюдал за тем, как в прихожую вваливается шумная пёстрая толпа, начисто разрушая пастельную тишину утра. Первой вплыла тётка, на ходу развязывая шарф, за ней, отдуваясь и пыхтя, вкатился дядя Вернон, нагружённый коробками по макушку. Следом — огромным улыбчивый Дадли, бережно поддерживающий под локоть Джулиана. На руках последнего, затянутый в пухлый зимний комбинезон, восседал годовалый карапуз — маленький альфа, если память мне не изменяет, — который смотрел на мир с насупленным выражением лица. В этот же момент с заднего двора вошёл отец с охапкой дров.       — О, Дурсли! — его энтузиазм был настолько наигранным, что это даже не дотягивало до паршивой актёрской игры. — Какой… неожиданный сюрприз!       Да уж. Незваные гости и фамилия «Дурсль» скоро станут синонимами.       Мы с Томом вышли из кухни в холл. Петуния как раз набирала в грудь побольше воздуха, чтобы обрушить на маму привычный монолог о кошмарных дорогах и своей самоотверженности, но тут её взгляд упал на Риддла. Рот приоткрылся, напоминая рыбий, а маленькие глазки округлились до предела. Она явно ожидала увидеть меня одного: такого брошенного, помятого, «временно одинокого» племянничка, готового стать удобной мишенью для её ядовитого сочувствия. А увидела Тома во плоти, стоящего так близко, что наши плечи почти касались.       — О… — только и выдавила она, растеряв весь командирский запал. — Том? Вы… вы тоже здесь?       Нет, блядь, тебе привиделось, дражайшая тётушка.       Я едва не хмыкнул.       — Доброе утро, Петуния, — Том расплылся в безупречной светской улыбке. От неё обычно веяло холодом, но для Дурслей это был свет божества. — Рад вас видеть. Вернон, Дадли, Джулиан.       Надо же — запомнил имена.       Вернон тут же преобразился. Сбросил коробки на стул, лицо от восторга приобрело оттенок спелого помидора, и он бросился жать Тому руку с таким рвением, будто перед ним стоял сам король. Впервые за последнее время я ощутил мстительное облегчение от присутствия Риддла. Видеть перекошенную рожицу тётки было бесценно. Её главный козырь — моё предполагаемое одиночество — был крыт. Она не могла меня жалеть, тем самым восхваляя семейную идиллию Дадлика. Но триумф тут же сменился липким напряжением. Ставки выросли до небес: теперь нам предстояло разыграть «идеальную семью» перед самой придирчивой публикой в мире. Если Петуния почует хотя бы малейшую трещину в фасаде — она вцепится в неё бульдожьей хваткой.       В этот момент рука Тома по-хозяйски легла мне на талию, притягивая ближе.       — Мы как раз заканчивали завтракать, — в его голосе было столько тепла, что я на секунду сам едва не поверил в этот спектакль. — Присоединяйтесь.                     

***

      

             Спустя пару часов я был готов продать душу дьяволу, лишь бы оказаться где угодно. Желательно, на другом континенте. Я всерьёз рассматривал вариант с чуланом — там по крайней мере не пахло присыпкой.       Не знаю, как мы оказались здесь вдвоём: возможно, все остальные члены семьи проявили тактическую мудрость и дезертировали, едва почувствовав угрозу детского плача. А я остался в заложниках. Напротив меня на ковре сидел Джулиан, а между нами, вцепившись пухлой пятернёй в ножку кресла и опасно кренясь, стоял Кит. Он напоминал плотный гриб-боровик: серьёзный, насупленный взгляд, широкое лицо, которое было слегка «размыто» мягкими чертами Джулиана. Одетый в нелепый костюмчик с оленями, он с пугающим сосредоточением пытался отгрызть ухо плюшевому медведю, обильно поливая его слюной.       Я вцепился в остывшую чашку чая как в спасательный круг и старался не делать резких движений. Для меня дети всегда были существами с другой планеты. Я не знал, как с ними разговаривать, не знал, что делать, если они начинают орать, и уж точно не испытывал того священного трепета при виде пухлых щёк, который приписывают всем омегам по умолчанию.       Джулиан, к счастью, вёл себя адекватно: не сюсюкался каждую пару минут, как тётка: «Ой, а кто это у нас такой малипусенький? — ворковала та, едва не тыча напудренным носом в лицо притихшего младенца. — Ути-пути, чьи это сладенькие пяточки?» или «Кто у нас такой сладенький пирожочек, которого бабушка Петуния сейчас скушает?»       Джулиан не вмешивался; лишь наблюдал за этим с лёгкой улыбкой. Он выглядел уставшим, но удивительно приземлённым. В чужом облике не было ни капли фальши, что вызывало у меня симпатию.       — Он сейчас в фазе «попробовать мир на вкус», — пояснил Джулиан, перехватив мой настороженный взгляд. — Зубы режутся, так что грызёт всё, что не успело убежать. Вчера чуть пульт от телевизора не сожрал. Сильный, зараза. Дадли гордится, говорит — хватка уже железная.       — Похоже на то, — я вежливо кивнул, разглядывая «боровика». — Выглядит… крепким.       Малыш вдруг разжал пальцы, отпуская кресло. Сделал один неуверенный шаг в мою сторону, потерял равновесие и с глухим «шлепком» приземлился на памперс. К моему облегчению, он не заплакал. Нахмурился, засопел и целеустремлённо пополз прямо к моим ногам.       Я напрягся, поджимая ноги. Джулиан заметил это и понимающе улыбнулся.       — Хочешь подержать? — спросил он, будто предлагал пиво, а не живого человека.       Это было похоже на тот момент, когда случайно задеваешь локтем свежую работу, которая ещё не просохла: ты понимаешь, что сейчас случится катастрофа, но не можешь её остановить.       — Гм… — я попытался нащупать хоть какой-то благовидный предлог для отступления. — Я не очень умею… В смысле, уроню ещё. Привык к кистям — они легче. И предсказуемее.       — Да брось, он не хрустальный, — Джулиан наклонился, легко подхватил сына подмышки и, прежде чем я успел отодвинуться, протянул его мне. — Он любит новые лица. Давай, это как штанга, только тёплая и постоянно вертится.       Отступать было некуда. Я неуклюже отставил чашку и принял груз. Ребёнок оказался неожиданно тяжёлым, горячим, плотным и пахнущим молоком и каким-то кремом. Он тут же ухватился ладошкой за свитер, а второй рукой потянулся к моим волосам. Я замер, держа его на вытянутых руках, как неразорвавшуюся мину.       — Аккуратнее, приятель, — пробормотал я, уворачиваясь от маленьких, но настырных пальцев.       «Боровик» посмотрел на меня круглыми ясными глазами, пустил пузырь слюны и вдруг беззубо и абсолютно искренне улыбнулся.       — Ты ему нравишься, — усмехнулся Джулиан, откидываясь на спинку дивана.       Я пересадил ребёнка на колени, чувствуя себя Пиноккио, который так и не превратился в настоящего мальчика, — таким же деревянным и скованным, то есть. Инстинкты молчали. Никакого «зова природы», никакого внезапного желания обзавестись десятком таких же карапузов. Только парализующий страх сделать что-то не так и тяжкое бремя ответственности.       — Я рад, что у вас с Томом всё налаживается, — вдруг сказал Джулиан, глядя на нас. — Честно, Гарри. Петуния, конечно, любит поязвить, но… это же видно: он на тебя так смотрит.       Без понятия, как он там на меня смотрел, но до определения «всё хорошо» нам было как пешком до другой галактики. И я вовсе не собирался покупать билет в это путешествие. Но игра есть игра, а массовка должна верить в счастливый финал.       — Да, — выдавил я, глядя, как ребёнок теребит край моего рукава. — Он… старается.       Это даже не было ложью. Том так старается, как стараться уже не нужно.       Я мстительно хмыкнул про себя, тут же замаскировав это коротким покашливанием.       — Это главное, — понимающе кивнул Джулиан. — В браке не бывает всё гладко, сам знаешь. Мы с Дадли тоже ругаемся. Временами так хочется его прибить… и не только его.       — Он выразительно глянул в сторону двери, за которой, судя по звукам, Петуния снова кого-то поучала. — Но потом смотришь на такое вот чудо… — Джулиан кивнул на сына, — и понимаешь, ради чего всё это. Вы сами не планируете?       Вопрос был неизбежен, как кракелюр на старой картине.       — Пока нет, — быстро ответил я и добавил стандартную отговорку: — У меня выставки, у Тома… сам видишь. Мы пока не готовы к таким масштабным переменам в жизни.       И даже если бы я был готов, то точно не в паре с Томом. Проблема была в том, что представить в роли отца того же Кристиана я тоже не мог — картинка не складывалась, как фрагменты из разных пазлов. Патовая ситуация, о которой сейчас не хотелось даже думать.       Ребёнок на моих коленях вдруг издал громкий требовательный звук «Ба-ба!» и попытался встать, опираясь на грудь. Маленькие цепкие пальцы впились в плечо.        — Успеете ещё, — легко отозвался Джулиан. — Наслаждайтесь свободой, пока можете. Серьёзно, Гарри: возможность поспать больше трёх часов кряду — роскошь, которую начинаешь ценить только после того, как она безвозвратно исчезает. До его появления я думал, что это всё страшилки… Оказалось, нет.       Я посмотрел на Кита. Тот замер, изучая моё лицо, сунув в рот пальцы и посасывая. На лбу торчал забавный завиток. Но сколько бы я ни смотрел, не мог себе представить, чтобы держал так своего.       — Заберёшь свой трофей? — попросил я, когда ребёнок начал подозрительно кряхтеть и ерзать, а его лицо приобрело оттенок переспелого томата. — Кажется, он готовит масштабную диверсию прямо у меня на коленях.       Джулиан рассмеялся и ловко перехватил сына.       — Иди к папе, маленький монстр. Похоже, нам пора сменить экипировку.       Я выдохнул, чувствуя колоссальное облегчение от того, что руки снова были пусты. И на данный момент это была самая гармоничная композиция из всех возможных.       

***

              Кит, этот маленький диверсант, выбрал идеальный момент, чтобы срыгнуть: ровно тогда, когда я расслабился и решил, что мы подружились. Теперь на плече красовалось белёсое пятно с кислым запахом переваренного молока.       — Очаровательно, — пробурчал я, стягивая испорченную вещь и заталкивая её в пакет — надо будет отнести в химчистку.        Дверь за спиной тихо скрипнула, и комнату мгновенно заполнил его запах. Я обернулся, готовый огрызнуться, но слова застряли в горле. Риддл выглядел… неожиданно. Одежда была щедро припорошена белой пылью. Пятна белели на рукавах, на бёдрах и даже на лице…       Мука, что ли?       Я не сдержался и коротко фыркнул.       — А тебя кто атаковал? — усмехнулся, подойдя к чемодану. — Восстание рождественских печенек?       Том спокойно отряхнул рукав, подняв в воздух облачко белой взвеси.       — Твоя тётя, — невозмутимо ответил он. — Попросила пересыпать муку в контейнер. Я… гм, не рассчитал напор.       — Том Риддл фасует бакалею по первому требованию? — я покачал головой, пряча улыбку. — Мир определённо сошёл с ума.       — Если меня вежливо попросили, я посчитал неуместным отказывать в такой мелочи, — он подошёл к зеркалу, стирая пятно со скулы.        — «Вежливость» и моя тётка в одной фразе? — я хмыкнул, отворачиваясь к распахнутому чемодану, чтобы найти новый джемпер. — Видимо, достала весь свой арсенал, чтобы произвести на тебя неизгладимое впечатление. Ты для неё теперь золотой телёнок.       Я перебирал вещи, ища что-то поплотнее, и на секунду утратил бдительность. Контроль дал трещину, и этого хватило, чтобы застать меня врасплох. Тёплые сильные руки обхватили со спины, смыкаясь на талии. Том прижался всем телом, вжимая меня в край комода. Подбородок лёг на плечо.Теперь я чувствовал его запах совсем близко: холодный стальной подтон, который пробивался даже сквозь уютный аромат имбиря и домашней выпечки, успевший впитаться в чужую кожу. Меня прошило током. Тело, предательски жадное до его прикосновений, отозвалось мгновенно. Низ живота скрутило спазмом, и томление разлилось по венам густой патокой. Хотелось откинуться назад, подставить шею под его губы и позволить этим рукам спуститься ниже…       Блядская истинность.       Это как если бы я ненавидел цвет, который является единственным пигментом в моей палитре.       Я дёрнулся как уж, выворачиваясь из его объятий. Отскочил к окну, прижимая к груди новый свитер — тот самый, что купил в аэропорту. Сердце колотилось где-то в горле.       — Говорил ж, не трогать, — отчеканил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тот случай в Цюрихе был ошибкой. Смазанным штрихом, который я уже стёр. А ошибаться дважды я не намерен. Мы не… мы больше не занимаемся этим.       Том остался стоять на месте, даже не пытаясь меня преследовать. Он лишь смотрел.       — Я слышал твой разговор с Джулианом.       Щёки слегка ошпарило жаром.       — Ты был очень убедителен. «Он старается» — кажется, так ты выразился?       Мне стало тошно от самого себя. И из-за этого стыда я разозлился ещё сильнее на всю эту дурацкую ситуацию, в которой оказался, к слову, не по своей вине.       — И что дальше? — я вскинул подбородок. — Ты играешь свою роль, я — свою. Хотя бы предпочёл спуститься вниз и объявить, что наши отношения закончились два года назад, и прекратить этот цирк.       Том медленно покачал головой. На его губах играла та самая всезнающая усмешка.       — Не предпочёл бы, Гарри. Я видел твоё торжество в холле, когда вошла Петуния: ты плохо скрываешь эмоции. Тебе нравится, что я сейчас здесь.       — Иди к чёрту! — я отмахнулся от него, лихорадочно натягивая свитер.       Том сделал шаг ко мне; один короткий шаг, который мгновенно сократил дистанцию до критической.       — Когда у тебя следующая течка?       Я замер с одной рукой в рукаве, опешив от такой наглости.       — Чего?..       — Спрашиваю, когда цикл? — повторил он спокойно. — Твой запах стал слаще.       — Тебя это больше не касается, — буркнул я, натягивая свитер рывком, едва не растянув его. — А когда это тебя касалось, ты этим не пользовался, блядь! Не считал важным! Да сколько ж можно?!       Слова вылетели прежде, чем я успел пропустить их через цензуру. Конкретно эту обиду — одиноких течек — я хотел давно утрамбовать, но та выплеснулась наружу едкой кислотой. Том открыл рот, чтобы ответить, но я не дал ему шанса: пулей вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что в коридоре, кажется, звякнули мамины тарелки.                     

***

                    Холодный воздух обжёг лёгкие, но это было именно то, что мне сейчас требовалось. Я пересёк двор и нырнул за садовый домик. Здесь, в узкой щели между стеной и узловатым стволом старой яблони, находилось моё тайное убежище ещё со школьных времён. Дрожащими пальцами отодвинул незаметный кирпич в фундаменте. Жестяная банка из-под леденцов была на месте. Внутри — полупустая пачка сигарет и зажигалка. Чиркнул огонёк. Я жадно затянулся, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие, вытесняя из сознания минеральный запах чужой кожи. Присел на перевёрнутое ржавое ведро и прислонился спиной к шершавым доскам, закрывая глаза.       Тишина. Только ветер шумит в голых ветвях.       — Сигаретку не одолжишь?       Я подпрыгнул, едва не выронив сигарету на землю.       Мама стояла в двух шагах, кутаясь в крупный длинный пуховик. Она смотрела на меня с той понимающей, чуть грустной улыбкой, от которой мне всегда хотелось снова стать маленьким.       — Мам… — Я неловко рассмеялся, пытаясь спрятать руку с сигаретой за спину, как провинившийся подросток. — Я… просто воздухом дышу. Фактуры изучаю.       Она подошла ближе и протянула руку ладонью вверх.       — Ты уже давно взрослый мальчик. И я знаю про этот тайник лет десять. Твой отец, кстати, иногда тоже туда ныряет, когда думает, что я не вижу.       То-то же мне казалось, что с лета сигарет стало меньше.       Я сдался. Достал пачку, вытряхнул одну сигарету и протянул ей, щёлкнув зажигалкой. Она затянулась, выпустила тонкую струйку дыма в морозное небо и села на соседний ящик, подтянув полы пуховика.       — Ну, — сказала тихо, глядя на подстриженные кусты. — Я не буду требовать объяснений, но может, всё-таки расскажешь, что между вами происходит? Потому что воздух в доме искрит так, что никакой гирлянды не нужно.                     

***

      

      

      И я вывалил всё как на духу.       Рассказал про аэропорт, про то, как он скупил картины, про измену, про то, что наш брак превратился в руины ещё два года назад, а может, даже раньше; про то, как невыносимо больно жить с человеком, которого словно вырезал из кадра. Рассказал про Кристиана, с которым я… пытаюсь построить что-то нормальное. И про суд. Про то, что намерен довести это дело до конца, даже если Риддл выставит против меня всю юридическую мощь страны.       Мама слушала молча. Она курила, глядя куда-то вдаль, на голые верхушки деревьев, и лицо оставалось непроницаемым. Не ахала, не прижимала руки к груди и, слава богу, не пыталась реанимировать фразами вроде: «Ну, может, он изменился».       — Знаешь, что меня зацепило в твоём рассказе, Гарри? — тихо спросила она, стряхивая пепел в пластиковую крышку. — Слово «пытаюсь». Ты сказал: «Я пытаюсь узнать его». «Я пытаюсь начать новые отношения». — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Так говорят о диете, Гарри, или о попытке бросить курить, но не о любви, милый. Если ты себя принуждаешь, может, ещё слишком рано? Или это не тот человек и не тот сюжет?       Я отвёл взгляд, уставившись на носки ботинок. Я не мог признаться ей, что этот «сюжет» я пишу назло. Что я отчаянно хочу доказать Риддлу — и самому себе, — что наша хвалёная истинность не приговор. Канат, да, прочный, но достаточно длинный, чтобы я мог уйти на другой конец света и быть счастливым с кем-то другим.       Мама вздохнула, выпуская облачко дыма.       — Я всё понимала, Гарри. Не слепая и видела, как тускнеют краски в твоих глазах последние годы, но ты молчал, а я ждала, когда же тебя прорвёт. Вынуждать не хотелось — под давлением ты всегда врал.       Я чуть смутился.       — Вот только то, что вы с Томом истинные — лишь одна из проблем, — заключала она.       Я удивлённо вскинул голову.       Обычно это называют «даром», «чудом», «судьбой», но «проблемой» это стало только для меня.       — Своеобразная удавка на шее, — продолжила она. — И не только на твоей. Где бы вы ни были, с кем бы вы ни были, вас всегда будет тянуть друг к другу. Это химия, это физика, магия — называй, как хочешь, — но это далеко не всегда означает счастье.       Она помолчала, подбирая слова.       — Я люблю твоего отца больше жизни, но если бы Джеймс завтра встретил свою истинную пару — какую-нибудь омегу, с которой у него «щёлкнуло» бы на биологическом уровне, — я бы его не отпустила. Никогда. Я бы боролась за него зубами и когтями. Потому что есть истинность, Гарри, а есть любовь. И это всегда выбор, годы, прожитые вместе, уважение, общие шрамы на холсте жизни…       Я криво усмехнулся.       — Значит, ты считаешь, что я прав, разводясь с ним? Что выбираю себя, а не этот биологический «зов»?       — Я считаю, что ты имеешь право на счастье, а не на пожизненную каторгу рядом с тем, кто тебя ранил, — твёрдо сказала она и бросила окурок в крышку. — Но главная проблема в том, Гарри, что я помню вашу свадьбу, помню, как ты привёл Тома знакомиться, как стоял перед целым залом гостей и говорил ему «да».       Она коснулась моей щеки; её прикосновение мазнуло холодом, но также и нежностью.       — Я видела твои глаза тогда. В твоём случае, сынок, совпало и то и другое. Ты получил и истинность, и любовь. И ты до сих пор любишь его, Гарри. Всем своим израненным сердцем.        Я дёрнулся, открывая рот, чтобы возразить, но она мягко накрыла мои губы ладонью, пресекая ложь в зародыше.       — Не ври матери. Ты любишь его, иначе бы так не страдал и в тебе не было бы столько ярости. Истинность — всего лишь откровение присутствия. Когда тебя безмерно влечёт, когда кожа горит от прикосновения, когда ты чувствуешь его в комнате с закрытыми глазами. Это страсть. Но боль… такая боль, которая сейчас в тебе, — она от любви. От разбитого сердца, а не от разорванной связи. И это, мой дорогой, самое страшное. Потому что от истинности можно сбежать, заглушить её расстоянием, другими отношениями, да даже работой, а вот от любви бежать некуда, ведь она последует за тобой.       — Это ничего не меняет, мам, — глухо отозвался я, глядя, как дым растворяется в морозном воздухе, словно неудачная растушёвка. — Даже если ты права, и во мне говорит любовь… В случае Тома это только истинность. Грубая физиология. Иначе бы он так не поступил со мной.       Глаза Лили потемнели, и в них мелькнула та самая опасная искра, которую я видел в детстве, когда кто-то обижал меня на детской площадке.        — За такое я бы ему лично яйца оттяпала садовым секатором, — процедила она, — и закопала вон там, под розами, в качестве удобрения. Ничто не оправдывает предательства. Это грязь.       Я слабо улыбнулся её внезапной воинственности и, не выдержав, привалился к плечу, уткнувшись носом в пушистый воротник пуховика. От неё пахло чем-то близким и родным, и этот запах немного заглушал ноющую дыру в груди.       — И что мне делать? — прошептал я куда-то в подкладку. — Как мне вырезать его из себя? Как соскрести этот слой, не уничтожив саму основу?       Мама вздохнула, крепко обнимая меня за плечи и поглаживая по спине, как в те времена, когда я расшибал коленки.       — Не думаю, что у кого-то найдётся правильный ответ на этот вопрос. Но я знаю, что тебе делать точно не следует: пытаться построить что-то с первым встречным, лишь потому что он кажется тебе «правильным». Ищи не замену, не таблетку от боли, не просто «другого альфу», чтобы доказать что-то Тому, а искреннее чувство: новую любовь.        Она помолчала.       — Я помню Седрика, — произнесла внезапно.       Моя школьная любовь.       — Ты был окрылён чувствами к нему, — продолжила она мягко. — И ты должен снова это испытать. Вот только первый попавшийся, даже самый хороший и удобный, как твой Кристиан, тут не подойдёт. Сердце не обманешь, сынок. Клин клином вышибают, только если этот клин — из того же материала.       Я отстранился и горько рассмеялся, выпуская облачко пара.       — И что мне теперь делать? На сайте знакомств зарегистрироваться? «Омега с прицепом в виде сумасшедшего бывшего ищет большую и чистую любовь»?       Мама звонко рассмеялась в ответ.       — А хоть бы и так! Почему нет? Или сходи куда-нибудь. В клуб, на вечеринку… как это сейчас называется? «Почиллить»? Тебе всего тридцать, Гарри. Твой холст едва начал заполняться красками.       — «Почиллить»… — фыркнул я. — Мам, ты чудо.       Пара минут стояла тишина. Ветер качнул голые ветки яблони, и улыбка сползла с моего лица.        — Он сказал, что не даст мне развод, — сказал я тихо, глядя на тлеющий огонёк сигареты и затянулся, а потом затушил.       — Потому что он не дурак, Гарри. Он видит то же, что и я.       — Что?       — Что между вами ничего не перегорело. Он чувствует твою боль, твою злость — это всё живые эмоции. Пока костёр горит, даже если он сжигает вас обоих, Том от него не отойдёт. Но если он увидит другую картину, если он поймёт, что там, внутри, осталась только зола и равнодушие… тогда он отступит.       Я мотнул головой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком непонимания.       — Эти два года мне казалось, что ему вообще на меня плевать, — прошептал я. — Он жил своей грандиозной жизнью, я был лишь удобной функцией в его расписании. А теперь он вдруг решил переписать всю композицию и вытащить меня на передний план. Я уже ничего не понимаю, мам. Не знаю, чего он хочет. И боюсь, что он сам не знает, а мучиться в итоге придётся мне.       — Хотела бы я сказать, что мы с твоим отцом выставим его за дверь и запретим приближаться к тебе на пушечный выстрел, — тихо произнесла она, глядя в глаза. — Но пока ты его любишь, он сможет мучить тебя: у него есть ключи от твоей души, Гарри, и мы не можем сменить эти замки за тебя, дорогой. Это битва, которую ты должен выиграть сам.       Я судорожно выдохнул. Мороз пробирался под свитер.        — Прошу, только отцу не рассказывай пока, — попросил я, сжав руку.       Мама покачала головой, и на её губах появилась понимающая усмешка.       — И не собиралась. Ты же знаешь отца. Он горяч, особенно когда дело касается тебя. Если он узнает правду — не про сам развода, бог с ним, а про то, что произошло на самом деле… — Она зябко поёжилась и серьёзно добавила: — Может и дел наворотить. Вспомнит молодость, только вместо бейсбольного мяча будет голова Тома. А я, знаешь ли, не хочу на старости лет бегать к нему в тюрьму на свидания и носить пироги с напильниками.       Это была шутка, но я даже не улыбнулся. Потому что знал: она права. Отец, при всей своей добродушности, за меня порвёт любого. И Тома — в первую очередь.       — Лили! — пронзительный голос Петунии донёсся со стороны дома. — Лили, ты где? Мы не можем найти чаши для пудинга! И этот твой диван… на нём совершенно невозможно сидеть, у Вернона снова разболелась поясница!       Мама закатила глаза и тяжело вздохнула.        — Господи, дай мне терпения… — пробормотала она.       — Когда они уже уедут? — спросил я с надеждой, кивнув в сторону дома.       Не то чтобы мне мешала пара Дадли и Джулиана — они были вполне адекватными, — но вот тётка с дядей были тем ещё геморроем. Два часа общения — это максимум.       — К вечеру собирались, — ответила мама, поправляя капюшон. — Потерпи немного. Ночью обещали снег, но посмотрим.       — Ли-и-или! — снова раздалось требовательное блеяние.       — Иду! — крикнула она в сторону дома, потом быстро поцеловала меня в щёку, оставив на коже тепло. — И не сиди тут долго. Композиция «замерзший художник на ведре» мне не нравится.       Она поспешила к дому, а я остался один. Поёжился, плотнее запахивая пальто, но холод был не снаружи. Он был внутри — там, где под слоем напускного безразличия всё ещё пробивалась та самая проклятая — как оказалось — любовь, которую я так отчаянно пытался закрасить.