Зона турбулентности

      Расположение за столом напоминало шаткое перемирие перед началом боя: я и Том — плечом к плечу, застывшие, как парные фигуры на старинном барельефе; напротив нас — Дадли и Джулиан с мелким на коленях. Слева — отец с мамой, а справа, замыкая нескладный периметр, — чета Дурслей. В центре стола возвышалась индейка. А Петуния смотрела на неё с видом скульптора, презентующего шедевр.       — Секрет в маринаде, — вещала она, накладывая Вернону. — Мама всегда добавляла шалфей и немного лимонной цедры, но нужно знать пропорции. Лили, конечно, совсем забыла рецепт, она вечно витала в облаках со своими красками, а я вот сохранила. Традиции — это то, что держит семью вместе, не так ли?       Мама лишь вежливо улыбнулась, не став напоминать, что её «забытый» рецепт обычно не включал в себя пересушенную до состояния подошвы грудку.       Я старался не смотреть на индейку — её фактура вызывала у меня чисто профессиональную жалость. Внимание, как ни странно, притягивало зрелище напротив: Джулиан кормил сына. Он зачерпнул маленькой пластиковой ложкой нечто зелёно-бурое из баночки — субстанцию, по виду напоминающую болотную тину — и отправил жижу в рот Киту. Выглядело… блевотно. Я сам едва сдержал позыв, но мелкий поглощал её с таким энтузиазмом, будто это было фуа-гра.       Помню младшую сестру Рона: в этом возрасте она напоминала ходячую бомбу с кашей, умудряясь измазать всё в радиусе трёх футов. Но Кит оказался на удивление аккуратен — или Джулиан был снайпером, попадая точно в рот.       — …полный бардак, Том, просто бардак! — голос Вернона оторвал меня от созерцания процесса кормления.       Дядя уже доспорился и раскраснелся до уровня кадмия красного, пытаясь добавить себе важности в разговоре.       — Премьер министры меняются чаще, чем я меняю носки! Никакой стабильности. Куда катится страна?       — Политическая турбулентность, Вернон, — спокойно кивнул Том, отрезая кусочек индейки. — Рынки реагируют нервно, но это неизбежная коррекция после стольких лет застоя.       — А цены на свет? — Вернон подался вперёд, чуть не макнув галстук в подливку. — Это же форменный грабёж! Я смотрел счета за отопление склада в прошлом месяце — волосы дыбом встают! Они талдычат про «зелёную повестку», а мы должны платить за воздух в буквальном смысле!       Я фыркнул.       — Энергетический кризис — ведь не внезапная беда, — вмешался, решив, что сидеть будто воды в рот набрал, тупо. — Мы слишком долго полагались на внешние источники и не спешили приводить инфраструктуру в порядок.       Вернон покачал головой, вздохнув.       — Диверсификация была провалена ещё лет десять назад. Теперь мы платим за ошибки популистов, — согласился Том, аккуратно разделывая свою порцию.       Дядя тут же закивал, будто сам это только что и сказал, хотя секунду назад явно собирался спорить из чистого упрямства.       — Вот именно! А инфляция какая? Она душит малый бизнес!       — Я считаю, что вся эта инфляция, — в разговор вступила Петуния, промокнув губы салфеткой, — исключительно от того, что деньги стали… некрасивыми. Вы видели новые банкноты? Карл на них выглядит ужасно! Это не вдохновляет людей тратить. Если бы они вернули тот дизайн из девяностых — Елизавета там была чудо как хороша, — доверие к фунту выросло бы мгновенно. Эстетика определяет экономику, Вернон. Люди просто не хотят держать в руках эти безвкусные фантики.       Отец внезапно закашлялся, маскируя смешок глотком каберне. Мама слегка хлопнула его по плечу, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку; даже Джулиан замер с ложкой, не донеся «зелёную тину» до рта сына.        — Оригинальная теория, Петуния, — произнёс Том с убийственной серьёзностью. — Поведенческая экономика действительно учитывает множество иррациональных факторов. Возможно, Банку Англии стоит нанять вас консультантом по дизайну.       Вернон, не уловив в голосе Тома ни капли сарказма, важно кивнул:       — У Петунии всегда был отменный вкус. Но вернёмся к серьёзным вещам. Том, как твой холдинг справляется? Слышал, ты расширяешься на Восток? Рискованно в нынешние времена, очень рискованно.       Он говорил это с видом эксперта, который на досуге управляет транснациональными корпорациями, а не продаёт дрели.       — Риск есть всегда, Вернон. Но кризис — это время возможностей. Пока другие паникуют и сворачивают активы, мы скупаем то, что упало в цене.       — Скупаете… — эхом отозвался я, не глядя на него, но перед глазами встали штабеля моих картин где-нибудь в его хранилище. — Это у тебя получается лучше всего.       Том ощутимо сжал моё колено под столом, а затем погладил ногу сквозь ткань брюк, и от этого простого движения я покрылся мурашками.       — Мы ориентируемся на долгосрочную перспективу, — продолжил он, глядя на Вернона, но обращаясь ко мне. — Ценные активы нельзя упускать, даже если они… проблемные в обслуживании. И иногда требуют реставрации.       Джулиан вытер рот сыну салфеткой, и Кит издал громкий довольный звук, шлёпнув ладонью по столу, разбрызгивая капли пюре.       — Главное, чтобы актив не срыгнул на инвестора в самый неподходящий момент, — тихо заметил я, наблюдая за ребёнком.       Джулиан хмыкнул, а Том лишь сильнее сжал пальцы на моём колене, давая понять: он слышит каждый подтекст, принимает вызов и никуда я от него, чёрт возьми, не денусь.       — А цены на продукты? — снова оседлала любимую волну Петуния. — Это же уму непостижимо! Я вчера зашла в «Вейтроуз» за маслом… Вы помните, сколько стоила пачка хорошего сливочного масла в девяносто втором, когда Дадличек только пошёл в школу? Сущие копейки! А сейчас? Скоро придётся брать кредит, чтобы просто испечь приличный рождественский кекс!       — Цена продуктовой корзины бьёт рекорды, Туни, тут не поспоришь, — сочувственно кивнула мама, подкладывая отцу ещё картофеля. — Я сама заметила, как подорожало оливковое масло. Импорт страдает.       — Это всё нарушение логистических цепочек, — вставил отец, разрезая сосиску. — Плюс стоимость топлива для перевозки. Фермеры вынуждены поднимать цены, чтобы не работать в убыток. Получается замкнутый круг.       Пока за столом шло бурное обсуждение стоимости молочных продуктов и краха британского сельского хозяйства, под столом разворачивалась совсем другая, безмолвная война. Ладонь Тома, до этого лежавшая на моём колене тяжёлым грузом, вдруг пришла в движение. Она по-змеиному плавно скользнула вверх. Пальцы прочертили дорожку по внутренней стороне бедра, поднимаясь опасно высоко, туда, где ткань брюк натягивалась от сидячего положения. Это была бесстыдная провокация прямо посреди семейного обеда, под бубнёж Петунии о дороговизне яиц.       Меня бросило в жар — от мгновенной животной реакции тела. Кожа вспыхнула, будто он провёл по ней раскалённым утюгом. Дыхание сбилось, застряв в горле комом.       В ушах эхом зазвучал голос мамы: «Истинность — это всего лишь откровение присутствия. Когда кожа горит от прикосновения… »       Чёрта с два.       Я резко накрыл его руку своей и с силой отшвырнул, впечатывая его запястье в его же бедро. Том даже не дрогнул. Он продолжал смотреть на Петунию с выражением вежливой заинтересованности, словно его рука не пыталась только что залезть мне в штаны. Только уголок губ дёрнулся в едва заметной усмешке.       Он знал, что я почувствовал. Он, сука, чувствовал то же самое: этот электрический разряд, который прошил нас обоих, — и ему это нравилось.       Я схватил бокал и осушил его залпом, пытаясь отвлечься, и молился, чтобы никто за столом не заметил, как у меня дрожат руки.              

***

      За окном действительно закружили первые белые мушки. Снежинки, едва коснувшись влажной земли, тут же таяли, но этого хватило, чтобы в рядах Дурслей воцарилась паника. Вернон, побледнев, начал бормотать что-то про «лёд», а Петуния тут же скомандовала общую эвакуацию. В её воображении их уже погребало под снежными заносами, отрезая путь в благословенный Суррей. Мне что-то подсказывало, что этот год не станет исключением и никакого погодного апокалипсиса не случится, но разубеждать их не стал. Напротив, с несвойственным мне энтузиазмом кивал, помогая Вернону натянуть пальто и практически выталкивая их за порог с пожеланиями «доброго пути».       Когда за тяжеловесным «Ленд Ровером» Дадли наконец закрылись автоматические ворота, дом, казалось, выдохнул вместе со мной. Тишина, наступившая в холле, ощущалась как благословение. Прислонившись спиной к прохладному дубу двери, я на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь ею.       Половина дела сделана: главные раздражители устранены. Теперь оставалось только придумать, как, чёрт возьми, избавиться от Тома, и вечер можно было бы считать спасённым. Я уже представлял, как мы с родителями заваливаемся на диван смотреть какое-нибудь нуарный детектив или как я суну нос в мамину мастерскую… Впрочем, в мастерскую я уже заглянул, а вот Том, к сожалению, никуда не собирался. Он всё так же сидел в гостиной с отцом, обсуждая перспективы фондового рынка, и выглядел так, будто врос в кресло.       Вздохнув, я посмотрел на эту дурацкую идиллию и достал телефон.       Слова мамы всё ещё вертелись в голове. «Или сходи куда-нибудь… «почиллить»». Я разблокировал экран. Ну, тусить я не пойду, а вот посмотреть, что там сейчас предлагает рынок свободных сердец… почему бы и нет? Чисто из научного интереса. И в качестве акта возмездия самоуверенному ублюдку, который оккупировал мою гостиную.       Я погуглил. Тиндер казался свалкой, Бамбл — слишком сложным, а вот следующая ссылка привлекла внимание.       «Breeze».       Я пробежался глазами по описанию.       Это было нечто новое. Никаких бесконечных переписок, которые тянутся неделями и заканчиваются ничем; никакого гостинга — бича современных свиданий. Концепция была до смешного простой и честной: если два человека совпадают, приложение само организует встречу в оффлайне. Оно выбирает один из партнёрских баров и берёт небольшую плату — депозит около десяти фунтов, который потом идёт в счёт первого напитка. Ты платишь за реальное свидание и живого человека напротив.       Мне понравилось.       В этом была какая-то старомодная решительность, упакованная в современную обёртку. Именно действие вместо симуляции жизни.       Я скачал приложение, переживая почти физическое удовлетворение, пока иконка загружалась на экран.       Пусть Риддл думает, что он контролирует каждый мазок на этом холсте. У меня теперь был свой выход. За девять фунтов пятьдесят пенсов. Осталось только придумать, как мягко и безболезненно отшить Кристиана. И, пожалуй, это обещало стать самой сложной частью.              

***

             Я лежал в постели, уткнувшись в светящийся прямоугольник экрана. В темноте спальни свет казался неестественно ярким, а внутри всё дрожало, словно я только что сделал шаг из открытого люка самолёта, не проверив парашют.       Приложение сработало быстрее чем ожидалось. Видимо, одинокие сердца не спят даже в канун праздников.       Алгоритм подбросил анкету. Альфу звали Эван, и ему было тридцать четыре года. На чёрно-белом фото он смеялся, откинув голову. Небрежный шарф, бумажный стаканчик с кофе — живой кадр, пойманный на лету. На втором снимке — уже цветном — он смотрел в сторону реки.       Что касается информации, то после работы — либо пробежка, либо в джаз-клуб с друзьями; по выходным — выставки и «ленивые бранчи», что бы это ни означало. В разделе «идеальное первое свидание» он выбрал бар с тихой музыкой и хорошим светом, «чтобы видеть лицо». Из мелочей: пьёт нефильтрованное пиво, не признаёт будильники, терпеть не может голосовые. В людях ценит чувство юмора и умение не превращать разговор в интервью.       Я нажал «Согласен», чувствуя, как кончики пальцев немеют.       Через пару минут экран мигнул: «Место встречи: «The Earl of Essex», 19:00».       Сердце пропустило удар. Вот так просто. Без недель переписки, без «привет, как дела», без игр разума. Только время, точка на карте и человек.       Я выдохнул со странной смесью страха и воодушевления внутри; в этот момент матрас прогнулся под тяжестью чужого тела. Непонятно зачем, поспешно заблокировал телефон и сунул тот под подушку, как подросток, прячущий запрещённый журнал.       Возможно, потому, что в феромонах Тома замерла тревожная нота: к моему удивлению, он был пьян.       — Когда ты собираешься уехать? — спросил я в темноту, не поворачиваясь.       — А ты?       — Кажется, я первым задал вопрос.       — А я — вторым, — со смешком возразил он.       Точно хватил лишнего. Интересно, отец тоже?..       — Не твоё дело.       — Теперь всё, касающееся тебя, не моё дело?       — И раньше было так — только ты почему-то этого не замечал, — огрызнулся я.       — Так когда?       — Том…       — Ну?       — Я остаюсь здесь до Нового года, — соврал я, глядя в стену. — Маме нужна помощь с парой картин.       — Что ж, я тоже… подумаю, — отозвался он.       О чём он, блядь, собрался думать?       Я повернулся, готовый в очередной огрызнуться, и наткнулся на развязную улыбку. Глаза Тома блестели в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь шторы. Он был… расслаблен. Пугающе, неестественно расслаблен. Даже не помню, когда в последний раз видел его именно таким.       — Ты пьян, Риддл, — констатировал я с насмешкой и отвернулся обратно, натягивая одеяло до ушей.       А в следующий миг горячее, тяжёлое тело прижалось к спине. Рука Тома легла на талию, притягивая к себе так плотно, что я почувствовал сраный бугор через ткань пижамных штанов.       — Отодвинься, — предупредил я, напрягаясь. — Или закончишь эту ночь на полу со сломанным носом.       Том, напротив, вжался ещё плотнее, уткнувшись носом в затылок. Дыхание опалило кожу, заставляя волоски на шее встать дыбом.       — Знаешь, Гарри, — прошептал он, и слова выходили смазанными. — Когда я шёл к нему… тоже напился.       Меня словно ледяной водой окатило. Злость вспыхнула мгновенно, выжигая остатки сонливости.        — Тогда странно, что у тебя вообще встало, — выплюнул я, пытаясь ударить его локтем, но он перехватил руку, прижимая её к моей же груди.       Том надсадно рассмеялся куда-то в шею.       — Не настолько напился, чтобы упасть… но достаточно, чтобы забыть, кто передо мной. Иначе бы вообще не встало.       — А я взял да поверил; у него течка была, идиот, — процедил я. — Ты хоть предохранялся?       — Разумеется, — губы коснулись затылка. — Ты такой ёршистый…       Он внезапно зарылся мне в волосы.       — Надо же… а на ощупь совсем не колючки, — прошептал он.       — Придурок, — выдохнул я, дёрнув рукой.       — Течка не течка, но от его запаха голова болела… — продолжил Риддл.       — Да плевать мне на твои похождения! — буркнул я, перебивая.       А тело уже начало подавать сигналы бедствия. Меня била мелкая дрожь.       — Давай займёмся любовью… — шепнул он, прикусывая мочку уха.       — Лучше езжай и подпиши очередной контракт через постель, — прошипел я.       И попытался разжать его руки, но он с проворностью трюкача скользнул под футболку. Горячая ладонь накрыла грудь, и пальцы резко, до боли сжали сосок.       — Ах!..       Я содрогнулся, невольно вжавшись в него; воздух со свистом покинул лёгкие.       — Видел, как ты смотрел на ребёнка за обедом, — зашептал он. — Хочешь, сделаем одного? Прямо сейчас. Зальём в тебя жизнь, чтобы ты носил внутри моё семя, а не эту злость…       — Боже, какой же бред ты несёшь… безумец. Отпусти!.. — простонал я, пытаясь отползти, но вторая рука уже нырнула в пижамные штаны.       Риддл не стал церемониться — рывком стянул ткань до колен вместе с трусами, оголяя мою задницу. Прохладный воздух коснулся кожи, но тут же сменился жаром его ладони. Том начал целовать кожу, грубо прихватывая зубами то чувствительное место, где шея переходит в плечо.       — Я… я ведь действительно тебе нос сломаю, — вырвалось хрипом.       — Попробуй, — скользнул он широким мазком языка и засосал кожу, оставляя ожог.       Болезненный и приятный одновременно.       Нет, чёрт бы его побрал!       — Меня сейчас вырвет от твоего запаха, — нагло врал я, пихая его локтем в бок.       Но движения были смазанными и неуклюжими. Вместо того чтобы ударить, я лишь елозил спиной по его груди, ища еще больше соприкосновения.       Сраная влага скопилась внизу. Я, блядь, тёк. Тёк так сильно, что это было унизительно, когда пальцы Тома скользнули в промежность.       — Ох, блядь… — выдохнул он, нащупывая влагу. — Ты только посмотри на это. Совсем не хочешь меня, да, Гарри?       Он начал тереть колечко мышц, размазывая обильную смазку до самой мошонки и тут же проникая внутрь.        — Что ты несёшь… — выдохнул я, кусая губы до крови, чтобы не позволить позорному стону вырваться наружу.       Снова попытался отодвинуться, создать хоть пару дюймов расстояния между нами, но в какой-то момент с ужасом осознал: я не убегаю. Я вероломно подаюсь навстречу его руке.        — Рот посылает меня на хер, а твоя дырка плачет по мне, — прошептал он в ухо, размашисто трахая меня пальцами.        — Ты с ума сошёл… — простонал я, задыхаясь. — Ты пьян в стельку!       — Может быть, — согласился он, то целуя, то покусывая шею. — Ты хотел искренности от меня, так получай, потому что сейчас я едва держу себя в руках из-за того, как от тебя пахнет…       И он снова уткнулся мне в шею.       Господи. Я слушал это и вдруг поймал себя на мысли, что мы словно оказались в паршивом порно — том самом, на заезженных кассетах, которые я тайком таскал из комнаты Дадли, когда мне было семнадцать.       — Продолжай позориться, — выдохнул я едва слышно. — Будет… Мне будет, что тебе припомнить.       Во всех деталях, чёрт побери!       Он вдруг резко одёрнул руку, и холод полоснул по ноющей плоти, но уже через секунду его сменило другое ощущение. Горячая, твёрдая как камень головка упёрлась во вход, и он начал издевательски медленно водить ею по кольцу мышц, надавливая, размазывая смазку и тут же отстраняясь.       Стон сам сорвался с губ, тут же превратившись в протяжное мычание.       — Тш-ш… — его губы коснулись виска, опаляя жаром. — Тише, Гарри. Не скули так громко. Или хочешь, чтобы сюда ворвался Джеймс с охотничьим ружьём? Представь его лицо, когда он увидит, как его «милый мальчик» стоит раком и умоляет «бывшего» мужа трахнуть его.       — Ублюдок… — прохрипел я.       Но это было невыносимо. Пустота внутри зудела, горела, требовала немедленного заполнения. Я не выдержал этой пытки ожиданием. Инстинкт окончательно растоптал остатки гордости: я сам, содрогаясь от ненависти к себе, дернул бёдрами назад, пытаясь насадиться на него до самого упора.       Том издал низкий смешок.       — Сейчас-сейчас…       В ту же секунду широкая ладонь накрыла мой рот, вдавливая крик обратно в глотку. Он ударил бёдрами и вошёл целиком — одним слитным мощным толчком, насаживая меня на себя. Я замычал в его руку, чувствуя, как меня распирает, как его член заполняет всё пространство без остатка.       Он тут же начал быстро жёстко двигаться, вбиваясь в меня с оттяжкой.       — Да… — шептал, в перерывах кусая за плечо. — Чувствуешь это? Как твои мышцы обнимают меня? Можешь сколько угодно бегать по свиданиям, но ни один другой хер не сядет в тебе так идеально. Ты — мой грёбаный футляр; ты создан, чтобы я тебя наполнял, чтобы я был в тебе. Ты создан для меня!        Я всхлипнул в ладонь, вцепившись в чужое предплечье. Самым унизительным было даже не то, что он делал, а то, как я отвечал — всем телом, каждой клеткой подавался навстречу толчкам. Меня буквально выворачивало наизнанку от концентрированного возбуждения — это было похоже на течку, но без спасительного тумана в голове: я видел и осознавал своё падение в мельчайших деталях.       Том чуть замедлился, меняя угол, и его головка с нажимом проехалась прямо по простате, выбивая из меня задушенный стон, а затем упёрлась в затвор канала.       — Если бы у тебя была течка… — зашептал он развязно. — Это тугое местечко бы растянулось, пропуская меня ещё глубже… Ты бы сам раскрылся, умоляя меня залить тебя под завязку. Мы бы сделали такого же малыша, как Кит…       «Бред… какой же бред!» — мысленно орал я, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами заплясали багровые пятна.       Том, отравленный хмелем, шептал в самое ухо всякую нелепицу, и в любой другой момент эти слова вызвали бы у меня рвотный рефлекс, но сейчас они били по оголённым нервам, как удары тока. Каждое его «хочу оставить след», каждое «залью тебя до краев» камнем опускалось в копилку желания; напряжение внизу живота скрутилось в раскалённый шар. Я не касался себя — мой член то ударял о живот, то елозил по простыне, — но уже балансировал на той самой мучительно тонкой грани «сухого» оргазма, которым накрывает только от внутренней стимуляции.       Том почувствовал этот надлом: ту самую секунду, когда дрожь становится неконтролируемой, предвещая срыв. И тогда он просто навалился. Смял тяжестью, впечатывая грудью в матрас так нещадно, что воздух выбило из лёгких и дышать стало нечем — к чёрту воздух, если есть вот это. Вместо того чтобы притормозить, он рванул бёдрами вперёд — по-животному засаживая мне и тем самым продавливая наглухо закрытый затвор.       Это было остро, и неправильно, и противоестественно, но сейчас… Сейчас под этой тяжестью, в мареве наших феромонов, организм совершил самоубийственное сальто — тянущая болезненность мгновенно вывернулась наизнанку, переплавившись в до изнеможения невыносимое удовольствие, раскатывающее меня по постели похлеще самого Тома.       Он не остановился. Продолжал втрахивать меня в матрас, с силой долбясь в упругое закрытое кольцо, будто хотел вынести дверь с петель — взломать мою природу грубой силой. Внутри горело, плавилось, пульсировало в такт этому безумию. Я весь взмок, чувствуя, как его бедра с влажным шлепком скользят по ягодицам, и, когда он подался назад, стиснул его, притираясь по кругу.        Сухой оргазм прибил к месту как гвоздём — и внутренности завязались в чёртов бантик. Я выгнулся, пытаясь одновременно и убежать от невыносимого давления, и насадиться на него сильнее. Крик погас в его ладони, превращаясь в бессвязное мычание, пока я давился слюнями. Мышцы свело спазмом такой силы, что я инстинктивно попытался сложиться пополам. И эта судорога стала детонатором: следом, цепной реакцией, я кончил, мучительно долго и остро, пачкая простыни.       Том не замедлился, вбиваясь в меня с глухими шлепками, пока утробный стон не вырвался у него из груди, вибрируя над ухом, и он не кончил внутрь, затапливая своей тяжестью и жаром.       Влажная от дыхания и слюны ладонь наконец соскользнула. Я жадно глотнул воздух, но тут же уткнулся лицом в подушку, глуша в ней дрожащие всхлипы. Меня буквально размазало. Тело, только что звенящее от напряжения, вдруг обмякло, превратившись в бесформенную субстанцию. Каждая мышца ныла, спину слегка ломило, а внизу живота разливалось то самое блаженное тепло, от которого ноги-руки становятся ватными. Это было похоже на первый раз после долгого воздержания: когда чувствительность выкручена на максимум, кожа горит от малейшего сквозняка, и даже грубая ткань простыни кажется лаской.        Мысли поплыли, теряя очертания. Ярость, планы мести, образ Кристиана, приложение в телефоне — всё это стёрлось с холста. Осталась только пьяная порочная нега, в которой я варился, и тяжёлое дыхание Тома над ухом.              

***

             Следующим утром я спустился на кухню в каком-то вязком трансе, где в равных пропорциях смешались возмущение, стыд и глухое уныние. Тело ныло — каждая мышца напоминала о том, что я снова позволил этому случиться; позволил и поощрял его в процессе, активно участвуя. Ну насколько можно было.       А вот по Риддлу, который вальяжно сидел за столом и мирно попивал кофе, листая сводку новостей, нельзя было сказать ровным счётом ничего. Он выглядел возмутительно свежим, выбритым и спокойным, словно вчерашнего безумия — с его разглагольствованиями и моей истерикой в его ладонь — просто не существовало. Это всё приснилось или случилось в другой жизни.       В доме стояла звенящая тишина — видимо, родители куда-то ушли, оставив нас в этом вакууме. Я замер посреди кухни, глядя на его невозмутимый профиль, и внутри тут же стала закипать холодная ярость.       — Это должно прекратиться, — сказал я, и голос предательски дрогнул, но я тут исправил оплошность. — Ты должен уехать, Том. Звони своим псам, и пусть один из них отвезёт тебя домой.Или я сам вызову такси и лично зашвырну…       Я не успел договорить. Том небрежно отставил чашку и, когда я неосмотрительно подошёл слишком близко, молниеносно перехватил мою руку. Резкий рывок, комната накренилась, и я с глухим вздохом плюхнулся прямо к нему на колени, едва не впечатавшись подбородком в плечо. Тут же дёрнулся, собираясь вскочить, но он среагировал молниеносно: обхватил за талию, сложив руки ключом на пояснице и тем самым зафиксировав.       — И что тебе не понравилось на этот раз? — спросил он буднично.       — Ты меня вообще слышишь? — выдохнул я. — Я сказал, чтобы ты валил на все четыре стороны!       — Слышу, — кивнул он, чуть склонив голову. — Но не имею ни малейшего желания слушаться.       От бессилия начали гореть щёки.       — Ещё бы, — язвительно бросил я. — И мой тебе совет: больше столько не пей. Ты вчера опозорился, Риддл. Нёс какой-то несусветный бред, вёл себя как животное.       Том усмехнулся, видимо ни капли не раскаиваясь.       — Неужели? — он подался вперёд, и дыхание, пахнущее крепким кофе, опалило шею. — А мне кажется, что тебе всё даже очень понравилось.       — Ни хрена подобного! — я дёрнулся в его захвате, пытаясь отодвинуться. — Это было на грани с насилием, блядь.       — Если бы было, ты бы мне руку отгрыз, — буднично возразил Том.       Я поджал губы.       — Твои пьяные фантазии о детях меня напрягают, Риддл, — вырвалось с раздражением. — Не смей больше никогда произносить это вслух.       — Так вот в чём проблема, — Том пожал плечами, на секунду отпуская взгляд. — Ничего не знаю. Я был пьян — сам сказал. Мало ли что болтают пьяные.       Я тяжело вздохнул. Бороться с ним физически было бесполезно, но он, видимо, почувствовал, что я перестал вырываться, и ослабил хватку. Я с силой разжал его пальцы и встал, поправляя свитер и стараясь вернуть себе хотя бы крохотный фрагмент утраченного достоинства.       — Чтобы к вечеру тебя здесь не было, — заявил я твёрдо, глядя на него сверху вниз. — Будем считать этот визит «жестом доброй воли» с твоей стороны — хоть раз поприсутствовать на семейном празднике. Но на этом всё. Давай разойдёмся мирно, пока не поубивали друг друга.       Том медленно поднял на меня взгляд. Лицо помрачнело, брови сошлись на переносице, и маска безмятежности с него окончательно слетела, обнажая тяжёлую основу.       — Ты ещё не устал? — тихо спросил он. — Не устал отталкивать меня так упорно, Гарри?       Я перевёл взгляд на окно, не желая тонуть в его глазах, и заметил маму: она стояла у калитки и болтала с соседкой, миссис Фигг.       — К вечеру, Том, — повторил я глухо, ставя точку в этом диалоге.       Не дожидаясь ответа и не оборачиваясь, вышел из кухни. Но стоило мне подняться на второй этаж и запереться в спальне, как желудок предательски громко заурчал. Даже забавно. Сколько бы драм ни разыгрывалось в моей жизни, завтрак должен быть по расписанию.              

***

             К вечеру у меня образовалось две проблемы.       Первая — Кристиан. Разговор с ним вышел тягостным и совершенно бессмысленным. Он искренне не понимал, что происходит, ведь «между нами всё было более чем хорошо». Мои отговорки звучали классическим набором штампов: «дело не в тебе, дело во мне», «я сейчас не готов», «мне нужно время». Я ждал, что он разозлится, пошлёт меня, назовёт идиотом, который сам не знает, чего хочет, но по ту сторону меня встретило лишь безграничное терпение.       — Я подожду, Гарри, — сказал он мягко. — Разберись в себе, а я никуда не денусь.       После звонка осталось лишь чувство досады. Мне было искренне жаль, что я не смог влюбиться именно в него. С такими, как Кристиан, можно легко построить уютную и понятную жизнь с гарантированным «долго и счастливо». Кому угодно, но только не мне. В моей палитре всегда было слишком много кислотных красок для его спокойного мира.       Второй проблемой, разумеется, был сам Том. Он, вопреки всем ультиматумам, явно не собирался уезжать. Более того, нашёл идеальный повод остаться: помощь моему отцу. Тот затеял грандиозный проект по сборке мебели — целая стена из трёх массивных стеллажей и тумбы под телевизор. Без лишних рук якобы было не обойтись. Меня тоже мобилизовали: держать, подгонять, сверлить, подавать крепления…       Стоя на стремянке с шуруповёртом в руке, я смотрел сверху вниз на макушку Тома и привычный вихор, пока он держал боковую панель. Затем на секунду позволил себе кровожадную улыбку.       — Если до девяти ты не испаришься из этого дома… — прожужжал я, красноречиво нажимая на курок.       Инструмент хищно взвыл в дюйме от его идеальной укладки. Том лишь лениво приподнял бровь, глядя на меня снизу вверх, а затем покачал головой — то ли принимая меня за дурачка, то ли отказывая в просьбе. В его взгляде читалось: «Ты даже муху не обидишь, Поттер, закручивай уже».       На его месте я бы всё же проявил осторожность. У терпения есть пределы, и я сейчас опасно балансировал на самом краю.       Однако ужин был накрыт, а Том всё так же сидел напротив, к счастью, на этот раз ограничиваясь лишь бокалом воды. Второго раунда пьяных откровений я бы не пережил. В голове крутилась шальная мысль: если я уеду, сорвётся ли он вслед за мной, как привязанный? Но бежать из собственного дома казалось высшей степенью абсурда.       — У тебя, должно быть, накопилось море работы, Том, — начал я издалека, с излишним усердием ковыряя вилкой жаркое. — Конец года, годовые отчеты, закрытие кварталов… Если тебе нужно срочно вернуться в офис, мы поймем. Правда.       Отец, сосредоточенно прожевывая кусок мяса, согласно кивнул, но в разговор вступать не спешил. Том поставил бокал на стол.       — Я всё контролирую удалённо, Гарри. Но если возникнет крайняя необходимость, я съезжу и вернусь. Это ведь всего час пути.       Ага, а раньше так нельзя было?       — Час туда, час обратно, — тут же парировал я, не скрывая раздражения. — Итого два часа потерянного времени. Два часа жизни, Том. Это чудовищно неэффективно и совершенно на тебя не похоже.       Папа вдруг рассмеялся, промокнув губы салфеткой.       — Такое ощущение, Гарри, что за два дня он тебе уже до смерти надоел. Выставляешь его за дверь, как нашкодившего кота, испортившего любимый ковер.       Раздражение мгновенно превратилось в злость.       Проблема была вовсе не в том, что он мне «до смерти надоел». Проблема куда глубже и страшнее: его присутствие превратилось в постоянное искушение, которое выматывало меня физически. Пока он находился в поле зрения, пока дышал со мной одним воздухом, я пребывал в состоянии перманентного эмоционального надлома: или злился на него до белых пятен перед глазами, или хотел до дрожи в коленях. Чаще всего эти два состояния не сменяли друг друга, а пульсировали одновременно. Это было изнурительно — чувствовать себя холстом, на котором два безумных художника пытаются одновременно написать разные картины.       Даже во время сборки мебели, когда отец самозабвенно возился с инструкцией, вымеряя каждую доску и нанося маркеры, которые поленился проставить производитель, напряжение между нами достигло предела.       Я держал массивную полку, пытаясь состыковать её с пазами, когда Риддл подошёл сзади, чтобы закрутить крепления. Он встал сзади и прижался грудью к моей спине, перехватывая отвёртку. От него пахло потом. Нет, не грязным, застарелым запашком, а именно свежим запахом физического труда, и от этого чужой феромон стал агрессивнее и тяжелее. Он ударил в ноздри, как концентрированный наркотик. Я почувствовал жар его тела через футболку, как напрягаются мышцы, когда он с усилием затягивал винт, и меня чуть не повело. Во рту мгновенно пересохло.       После сборки этих адских конструкций я сбежал в душ, мечтая смыть с себя не только древесную пыль, но и густой запах Тома, который, казалось, въелся в поры. В ванной спальни никогда не было замка — в детстве это не было проблемой, а сейчас стало фатальной ошибкой.       Я стоял под обжигающими струями, пытаясь выровнять дыхание. Вода лилась, заполняя пространство белым шумом, а пар окутал кабинку плотным коконом, создавая хрупкую иллюзию одиночества. Та рассыпалась в одно мгновение. Сквозь рокот воды я не услышал, как открылась дверь, но мгновенно почувствовал: я больше не один. Стеклянная створка душевой отъехала в сторону, впуская поток прохладного воздуха. Я резко обернулся, едва не поскользнувшись на мыльном поддоне. Нагой Том шагнул в тесное пространство кабинки, мгновенно сделав его крошечным.       — Подождать своей очереди не мог? — я прищурился, стараясь, чтобы взгляд не опускался ниже его подбородка.       — Уж очень сильно вспотел, Гарри, — невозмутимо ответил он, закрывая за собой створку и отрезая путь к отступлению. — А в другой ванной слабый напор.       Он шагнул под воду, вставая вплотную. Тут же ставшая влажной кожа блестела, капли стекали по груди, путаясь в тёмных волосках, сбегали ниже, к паху… Титанических усилий мне стоило вновь поднять взгляд.        — Здесь места только для одного, — криво усмехнулся я, вжимаясь лопатками в холодный металл смесителя.       Контраст мучил: ледяная сталь за спиной и обжигающий жар его тела впереди.       — Мы поместимся, — он протянул руку и забрал у меня мочалку. — Повернись.       — Я и сам могу…       — Можешь, но зачем всё усложнять?       Всего одной фразой он умел превратить меня из взрослого мужчины в капризного подростка, чьё сопротивление выглядит как затянувшаяся прелюдия.       Я закусил губу до боли и резко развернулся, упираясь руками в кафельную стену.       — Только попробуй что-нибудь выкинуть в своём духе, Риддл, — предупредил я хрипло.       Том выдавил немного геля и начал намыливать плечи. Шершавая поверхность мочалки медленно скользила по коже, а следом шли его ладони — он массировал уставшие от работы мышцы, пока я с трудом удерживал дыхание в пределах «медленно и глубоко». В тесном, наполненном паром пространстве запах его тела, смешанный с ароматом геля, заставлял меня задыхаться и чуть ли не слюной капать.       Ладонь скользнула с плеч на грудь, очерчивая мышцы, и пальцы, будто случайно, мазнули по соску.       В этот момент я почувствовал себя монахом, которого заперли в борделе с самой искусной куртизанкой. Всё во мне вопило: «Да, чёрт бы тебя побрал! Возьми меня прямо здесь!», но остатки здравого смысла отчаянно били в набат, устраивая совести адский концерт.       Это была изощрённая пытка.       Я до упора выкрутил рычаг смесителя, обрывая поток воды. Пространства было катастрофически мало: Том стоял скалой, перекрывая путь. Я попытался протиснуться боком к выходу, стараясь минимизировать контакт, но ноги предательски разъехались на мыльном поддоне. Чтобы не рухнуть, пришлось рефлекторно схватиться за него — ладонь скользнула по мокрому боку.       Секунда близости — когда наши бёдра и плечи столкнулись, и я почувствовал каждую его мышцу, — прежде чем я, мысленно чертыхаясь, с силой оттолкнулся от него. С грохотом откатил стеклянную створку и, спотыкаясь на пороге, практически вывалился наружу, судорожно хватая спасительное полотенце, как утопающий круг.       — Счастливо оставаться! — бросил, не оборачиваясь.       Казалось, сегодня он пользовался любым поводом, чтобы зажать меня, коснуться, напомнить о себе — и это изматывало. Изматывало каждый раз говорить не только ему «нет», но ещё громче кричать об этом себе.       — Гарри? — окликнула мама.       — М?..       — Всё хорошо?       — Да-да, — рассеянно сказал я и поднял взгляд, а затем отвёл.       В этот момент стало понятно, что вечером Том явно никуда не собирался.              

***

             Когда дом наконец затих, я убедился, что родители ушли к себе, а Том, слава богу, торчал во дворе, уже больше часа вися на телефоне, и, воспользовавшись моментом, прихватил подушку, а затем, словно вор в собственном доме, прокрался в гостевую спальню.       Это была рискованная вылазка.       Комната находилась прямо напротив родительской спальни. Мама, конечно, не удивится, увидев меня здесь утром, но отец… Отец начнёт задавать вопросы. А если Джеймс Поттер начинает задавать вопросы, он не успокоится, пока не вытащит всю правду, как занозу из загноившейся раны. Стоит ему потянуть за ниточку «почему вы спите раздельно», как всё кружево лжи распустится. Можно было бы наплести про храп или внезапную бессонницу, но отец — при всей своей внешней простоте — был донельзя упрямым. Поэтому сразу докопается до сути. Так что план был прост: проснуться в шесть утра, пока они ещё спят, и бесшумно прошмыгнуть обратно.       Была только одна проблема.       Я устроился поудобнее, но сон не шёл. Я ворочался, взбивал подушку в ком, крутился ужом под одеялом…       Матрас, что ли, старый? Пружина впивалась в бок, одеяло казалось слишком тяжёлым, а тишина — звонкой.       В итоге я сдался. Спустил ноги на холодный пол, сел и долго смотрел в тёмный прямоугольник окна. Позалипал в телефон. Приложение заботливо напомнило: свидание назначено на двадцать девятое декабря. Двадцать девятое… Сейчас оно казалось датой из какой-то параллельной жизни, где существуют другие люди, бары и возможность просто выпить кофе с кем-то, кто не является Томом Риддлом. Затем перекинулся парой сообщений с Симусом — тот улетел на Бали тратить комиссионные и слал фото коктейлей с зонтиками.       Уснуть не получалось и я окончательно разошёлся. На цыпочках, стараясь не скрипеть ступенями, спустился на кухню. Хотелось чего-то тёплого. Налил молока и поставил стакан в микроволновку. Пока тарелка внутри вращалась под монотонное гудение, освещая кухню тусклым жёлтым светом, я от нечего делать включил настольную лампу и провёл пальцем по корешкам книг на новом стеллаже — и вдруг рука наткнулась на фотоальбомы. Разные по формату, но все в добротных кожаных переплётах — мама обожала хранить историю в осязаемом виде.        Я вытащил один альбом наугад, раскрыл его — и время заложило крутой вираж, отбрасывая меня на семь лет назад. Со страницы на меня смотрели двое: я сам и Том. Это был год нашей свадьбы.       Я медленно перелистнул страницу, и на меня посыпались кадры: церемония, банкет, бесконечная вереница лиц, три четверти из которых я тогда даже не знал — партнёры Тома, дальние родственники, какие-то важные шишки. Но, черт возьми, мне это даже нравилось. Всё казалось таким шумным, ярким и… обманчиво лёгким. Я был уверен, что сорвал джекпот в лотерее судьбы: встретить своего истинного так рано…       Я провел пальцем по глянцу снимка, где мы вдвоем кромсаем торт высотой в пять этажей. Даже жалко было есть такую красоту, но вот он я, Гарри Поттер, буквально пьяный от собственного счастья, сияю так, что больно смотреть. Глупо было бы сейчас, с высоты своего нынешнего дерьмового опыта, врать, что я не был счастлив. Был. До одури.       Следующие страницы — скудная пара снимков свадебного путешествия.       Семь дней. Всего семь дней, когда мы с Томом будто вросли друг в друга превратившись в единый жадный организм. Мы почти не выходили из номера отеля в Комо.       Я сам выбрал это место и составил подробный маршрут, расписанный чуть ли не по минутам. Мечтал подняться на фуникулёре на Брунате, чтобы увидеть как Альпы окрашиваются в розовое золото на закате; хотел побродить по садам виллы Мельци в Белладжио и обязательно посетить старинный собор Санта-Мария-Ассунта. У меня даже были билеты на катер до Варенны — я планировал пройти с ним по «Аллее влюбленных», а оттуда махнуть на пароме до Белладжо. Хотел гулять, есть джелато на набережной, фотографироваться на фоне ярких домов и скупать дурацкие сувениры.       Но вместо величественных видов со смотровой площадки мы видели только потолок номера и сбитые простыни; вместо прогулок по садам мы изучали географию тел друг друга с одержимостью фанатиков. Мы пропустили всё. Билеты на катер сгорели, бронь в ресторане была отменена звонком на ресепшн. Мы питались только доставкой в номер и друг другом. Помню, как пытался вытащить Тома на улицу на третий день. Я стоял уже одетый, готовый и по-старинке с путеводителем в руках, а он просто подошёл, уткнулся носом в шею, вдохнул запах — и всё. Планы рассыпались, ноги подкосились, и путеводитель полетел на пол.       Тогда мне казалось, что это и есть высшее счастье — когда мир сужается до размеров одного человека. Я был оглушён и опьянён этими чувствами, а теперь, глядя на те редкие фото, где мы всё же выбрались наружу на фоне разноцветных домиков, я не мог понять: что это было? Настоящая любовь? Или просто безупречно сработавшая биологическая ловушка истинности?       Если верить маме — и то и другое.       Микроволновка коротко пискнула, но я даже не вздрогнул. Стакан с молоком остался внутри — сейчас мне было не до него. Я отложил тяжелый свадебный том, чувствуя, как в горле встает колючий ком, и вытянул другой альбом — тот был совсем тонким.       Это было наше первое совместное Рождество здесь, у родителей. Тот единственный раз, когда Том соизволил «снизойти» до семейных посиделок.       На первом же снимке мы все у камина. На мне тот самый катастрофически уродливый свитер с оленем, который подарила мама — я нацепил его чисто поржать, надеясь разбавить пафос момента. А Том, как всегда, был безупречен: выверенная улыбка и ладонь, собственнически обнимающая меня за талию. Глядя на себя тогдашнего, я видел только одно: немой восторг. Весь мой вид буквально вопил: «Я такой особенный!».       Ни хрена.       Я перевернул страницу.       Вот Том деловито разделывает рождественского гуся, а отец смеется над какой-то его шуткой, откинув голову. Мама замерла в кадре, что-то оживленно ему рассказывая. Глянцевая картинка «идеальной семьи», к которой невозможно придраться даже при большом желании. Тогда я искренне верил, что так будет всегда. Том просто позволил мне в это поверить.       С тяжелым вздохом я закрыл альбом и потянулся к следующему — в твердой темно-синей обложке. На корешке аккуратным маминым почерком было выведено всего одно слово: «Гарри».       Это была хроника моей карьеры, информацию для которой она собирала с дотошностью архивариуса: распечатки с сайтов галерей, профессиональные снимки с вернисажей и обычные селфи. Десятки кадров, где я стою в окружении критиков, друзей или просто случайных посетителей.       Я листал страницу за страницей: разные галереи, разные страны, восемь лет работы, спрессованные в бумагу, и ни на одной фотографии не было Тома. Ни на одной. Я искал хотя бы тень, хотя бы край его пиджака за моим плечом, хотя бы смазанный профиль в углу кадра. Ничего. Я был один на фоне своих картин, один в моменты триумфа, один, когда мне вешали условные медали и когда разносили в щепки критики.       Мама собирала этот альбом из чистой любви ко мне, надеясь сохранить мои достижения. Но сама того не ведая, она создала беспристрастную хронику моего одиночества.              

***

             — Гарри… Гарри, милый, проснись.        Голос пробивался сквозь вату сна. Я почувствовал, как меня осторожно трясут за плечо. С трудом разлепив отяжелевшие веки, увидел её лицо совсем близко. В глазах читалось неподдельное беспокойство. Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и осознал, что лежу на диване в гостиной, скрючившись в неудобной позе, а к груди всё ещё прижимаю тот самый «альбом одиночества» в синей обложке.       — Что случилось, дорогой? Почему ты здесь?       Я поспешно сел, потирая лицо ладонями, чтобы согнать остатки сонливости. Шея отозвалась болью — затекла, — а во рту было сухо и горько, как после хорошей попойки.       — Ничего страшного, мам, — я выдавил из себя подобие улыбки, хотя мышцы лица слушались плохо, превращая мимику в кривой набросок. — Просто не мог уснуть. Ворочался, спустился попить молока и… вот — задремал.       Я незаметно отодвинул альбом в сторону, подальше от её рентгеновского взгляда. Часы на стене методично отбивали семь утра.       — Тебе сварить кофе? — спросила она, поправляя сползший плед.       Что-то не помнил я, чтобы кутался в него.       — Нет, лучше чай. Зелёный.       От кофе и без того беспокойно сердце выпрыгнет.       Я поднялся и, поёживаясь от утренней прохлады, подошёл к окну. За стеклом снова шёл снег. Крупные хлопья лениво опадали на землю, но тут же таяли, превращаясь в лужу.       Да уж, не то что два года назад.       Я невольно вспомнил тот январь, когда ушёл от Тома. В ту зиму на юг обрушился настоящий снежный шторм. Страна, не готовая к капризам стихии, встала за один день. Школы закрылись, поезда застряли, Хитроу отменял рейс за рейсом. Это был транспортный коллапс национального масштаба, а для меня — идеальная декорация к личному апокалипсису. Помню, как тащил чемодан по сугробам к такси, которое чудом согласилось приехать, и думал, что даже погода пытается меня остановить.       — Том уехал, — буднично сообщила мама, прерывая воспоминания о метеорологических кошмарах. Она стояла у кухонного острова, гипнотизируя закипающий чайник. — Примерно час назад.       Я замер, так и не дойдя до стола.       Уехал?       Внутри появилась противоречивая смесь эмоций, от которой стало тошно. С одной стороны — облегчение. Такое огромное, как гора с плеч: сам ведь хотел. Требовал, гнал его, мечтал, чтобы он исчез и перестал мозолить глаза и выжигать остатки разума. Но с другой стороны… в груди неприятно кольнуло острой, как осколок стекла, досадой. Почему так внезапно? Он ведь весь вечер упирался рогом, демонстрируя, что мои слова — пустой звук. Буквально за ужином дал понять, что не отступит. И вдруг сбежал в шесть утра, пока я спал? Неужели действительно сдался? Так быстро?..        «Ну и хрен с ним», — зло одёрнул я себя, с грохотом отодвигая стул и садясь.       Какая разница, почему, главное — его здесь нет. Это то, чего я хотел, так что стоило бы, наоборот, порадоваться.       — Ты расстроился, — констатировала мама, ставя передо мной дымящуюся чашку.       Я посмотрел на свои руки. Сцепил пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. Чай пах жасмином и спокойствием, но внутри меня не нашлось ожидаемой радости — там всё ещё искрило и коротило, как в доме после землетрясения.       — Да нет, мам. Сам же просил его уехать. Ещё вчера, — глухо признался я, не поднимая глаз. — Правда, он ясно дал понять, что подтёрся моим требованием. Весь вечер играл в хозяина положения. И потом… — я запнулся, чувствуя, как предательски горят уши. — В общем, позавчера снова кое-что случилось. Я уже думал, этот цикл никогда не разорвётся.       — Что именно? — переспросила она, присаживаясь напротив и дуя на чай.       Я неловко хмыкнул, пряча взгляд.       — Мам, ну… то самое.       Сколько бы мне ни было лет, обсуждать с ней свою сексуальную жизнь никогда не перестанет быть неловким.       На секунду повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов, а потом она понимающе рассмеялась, откидываясь на спинку стула.       — Поняла.       — Всё… запредельно сложно, — я поморщился, отгоняя воспоминания о той ночи и о лучшем сексе за три года, пусть и быстром. — А ещё у меня двадцать девятого свидание.       Мысли скакали, и я вслед за ними.       Брови мамы удивлённо поползли вверх.       — А ты не теряешь времени даром.       — Ага… Ещё я попытался дать от ворот поворот Кристиану. Сказал ему всё как есть вроде, но он… — Я с досадой вздохнул, с силой проводя ладонью по лицу. — Он сказал, что готов ждать. Я не хочу быть грубым — он этого не заслужил, — но понятия не имею, как дать ему понять, что ждать-то нечего. Чувствую себя последней сволочью.       Мама помолчала, глядя на то, как пар лениво вьётся над нашими чашками. Затем накрыла мою ладонь своей и слегка сжала.       — Послушай меня, настоящая грубость — кормить человека ложной надеждой из вежливости или, что ещё хуже, из жалости.Ты держишь его на поводке своей нерешительности, считая, что щадишь чувства, но на самом деле крадёшь у Кристиана самое ценное — время.       Она посмотрела прямо в глаза и отпустила ладонь.       — Судя по твоему рассказу, он — взрослый и разумный мужчина. Поверь мне, он переживёт отказ. Но никто не заслуживает быть «запасным аэродромом», пока ты разбираешься со своим прошлым или ищешь будущее с кем-то другим. Если ты точно знаешь, что искра не высекается, а сердце молчит — скажи твёрдое «нет». Без «может быть», без «не сейчас», без многоточий. Отрежь этот хвост. Это будет самым порядочным поступком с твоей стороны. Отпусти его, чтобы он мог найти того, кто не будет заставлять его ждать у закрытой двери.       Слова укладывались в голове правильными тяжёлыми кирпичами. Она была права. Чёрт возьми, как всегда права. «Деликатность» на поверку оказалась обычной трусостью — страхом взять на себя ответственность за чужую боль. И мне всё ещё было страшно.       — Я напишу ему, — выдохнул я. — Или лучше позвоню. Сегодня же.       Хватит тянуть резину.       — Вот и молодец, — она улыбнулась, меняя тон на заговорщицкий. — Ну, а теперь выкладывай: что за свидание двадцать девятого? Откуда он вообще взялся?       — Его зовут Эван, — я неловко повёл плечами. — Нашёл его через приложение. Называется «Breeze». Там всё… иначе. Никаких бесконечных переписок, лайков… Если вы совпадаете, система сама назначает встречу в ресторане, пабе, баре… по желанию.       — Звучит решительно, — оценила мама. — И кто он?       — В анкете почти ничего нет, — я пожал плечами, глядя в окно. — Наверное, в этом и смысл: оставить всё самое важное для личной встречи. Живёт в Ислингтоне, любит джаз, по выходным пропадает на выставках. На фото у него такая живая, открытая улыбка и… не знаю, мам. Он кажется понятным, без двойного дна. Ну а если не пробежит искры — что ж, продолжу искать.       Я замолчал, внезапно осознав одну странную и даже пугающую вещь. Я ведь никогда толком и не ходил на свидания. Если оглянуться назад, вся моя личная жизнь выглядела до смешного куцей пунктирной линией с гигантскими пробелами.        На последнем году школы появился Седрик. Это была та самая первая любовь: с неловкими прогулками по парку, бесконечными взглядами украдкой, вечно потными ладонями и поспешным первым разом, пока родители не вернулись домой. Но потом реальность внесла свои коррективы: я поступил в Камберуэллский колледж искусств, а Седрик уехал в Эксетер — спортивный менеджмент. Мы пытались сохранить «нас» на расстоянии, но продержались меньше года. Разные города, разные ритмы, разные мы. Расставание вышло каким-то смазанным — мы просто в какой-то момент перестали звонить друг другу, позволив чувствам окончательно выцвести.       Затем началась настоящая учёба. Я пахал как проклятый, собирая портфолио, и когда меня наконец приняли в Королевский колледж искусств — Мекку для любого художника, — времени на серьёзные романы не осталось вовсе. Конечно, и затворником меня нельзя было назвать. Бывало, я с кем-то флиртовал на шумных студенческих вечеринках, жадно целовался в тёмных углах ночных клубов под оглушающие басы, позволял чужим рукам сжимать себя в танце до синяков. Но это были вспышки, эпизоды без всяких «заеду за тобой в восемь», обязательств и попыток узнать человека глубже, чем его имя и любимый коктейль.       А всего через полгода после выпуска магистром из RCA, когда я ещё толком не успел встать на ноги, я встретил Тома. И всё. Послужной список состоял из двух строчек: школьная влюблённость и брак. Седрик и сразу Том, а между ними — зияющая пропасть, которую я так и не заполнил ничем существенным.       Возможно, именно сейчас настало время пробовать всё заново. Тыкаться вслепую, как котёнок, наслаждаться самим процессом: встречами, беседами, ужинами… Ведь это ни к чему не обязывает.       А вдруг мама права, и я действительно встречу того, кто заставит моё сердце биться иначе? С Кристианом ничего не вышло, но, если вдуматься, не я его выбирал. Он сам нашёл меня, сам инициировал общение, а я просто плыл по течению. Может, осознанный выбор что-то изменит…       Если, конечно, Риддл не будет мешаться под ногами. Но, учитывая, что он свалил ещё до рассвета — видимо, ему надоело. Для человека, который никогда ни за кем не бегает, он и так слишком долго изменял своим принципам, проявляя нехарактерную для него настойчивость. Видимо, когда Риддл чего-то действительно хочет — или кого-то, — его система жизненных координат всё же даёт трещину. Но теперь, похоже, эта трещина затянулась. Он уехал, вернулся в свой мир, где он — центр вселенной и единственный закон. И слава богу. Да… именно так.       Мама вдруг подалась вперёд и крепко обняла меня, прижимаясь щекой к плечу. Тёплые мягкие объятия всегда действовали лучше любого успокоительного, возвращая ощущение твердой почвы под ногами.       — Кстати, как тебе запах? — спросила она, не разжимая рук.       Я растерянно моргнул, все еще переваривая мысли о Томе, его внезапном — привычном — исчезновении и собственных попытках начать жизнь с чистого листа.       — Какой?       Мама отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на меня с театральным возмущением.       — Духи, Гарри! Те самые, что ты мне подарил…       Я рассмеялся — впервые за это тяжелое утро искренне и легко — и снова притянул её к себе, зарываясь носом в пахнущие домом рыжие волосы. На этот раз я вдохнул глубже, позволяя аромату заполнить легкие и вытеснить остатки тревоги.       — М-м-м… Они потрясающе подчеркивают твой естественный феромон, мам. Делают его каким-то бархатистым, — проанализировал я. — Очень тёплый шлейф.       — Льстец, — хмыкнула она, но я видел по лучикам морщинок у глаз, что ей приятно.       Она помолчала, разглаживая несуществующие складки на моём плече, а затем тихо, с плохо скрываемой надеждой спросила:       — Может быть, встретишь Новый год с нами?       Я на мгновение задумался, представляя себе этот уютный вечер, но потом с сожалением покачал головкой.       — Не выйдет, мам. Если я останусь здесь в такую ночь, у папы возникнет миллион вопросов.       Как бы то ни было, но Новый год мы действительно встречали с Риддлом вместе. И ещё с кучей людей — да.       — Не хочу врать ему в лицо под бой курантов, а правду сказать… пока не могу, — пояснил я.       Она понимающе кивнула, вздохнув.        — И то верно. Джеймс сразу почует неладное… И что тогда? Будешь сидеть дома?       — Нет, конечно, — соврал я на ходу, просто чтобы стереть тень беспокойства с её лица. — Мы с Роном и Гермионой договорились пойти куда-нибудь встряхнуться.       — Надеюсь, пришлёшь фото.       Да уж, сбить прицел не получилось.       И мне подумалось, что экспромт был бы не таким уж плохим планом: действительно подыскать какую-нибудь шумную новогоднюю вечеринку. Я ведь не был на таких со времен университета. Может, пришло время вспомнить, каково это — потерять себя в праздничной толпе, а не в одном-единственном человеке?