Зона турбулентности

      Двадцать девятое декабря наступило быстрее, чем хотелось бы.       Я заскочил домой буквально на час — переодеться и смыть с себя мандраж. Стоя под горячими струями душа, пытался убедить себя, что волноваться перед встречей с незнакомцем из приложения — по меньшей мере глупо. И всё же, когда я застёгивал пуговицы на рубашке из плотного матового шёлка, пальцы предательски подрагивали. Широкие рукава струились при каждом движении, создавая обманчивое ощущение лёгкости, которого катастрофически не хватало внутри. Чёрные брюки с высокой талией завершили образ, и из зеркала на меня взглянул «просто Гарри». Немного бледный, с тенями под глазами, но… это был я. Этого должно было хватить.       Уже в прихожей, натягивая пальто, я невольно зацепился взглядом за горшок с морозником на консоли.       Воспоминание о звонке холодом полоснуло по сердцу. Я последовал маминому совету и был предельно откровенен; сказал ему, что ждать меня — пустая трата времени, потому что, при всём моём уважении, я не чувствую к нему ничего, кроме дружеского интереса. Признал, что он прекрасный собеседник и, возможно, стал бы мне отличным другом, но как альфа и любовник он меня не интересует.       Сначала в трубке повисла тишина, во время которой я успел трижды проклясть себя за бессердечность. А потом он заговорил пугающе спокойно:       — Я понимаю, Гарри… Спасибо за честность. Прости, если был слишком настойчив. Мне показалось, что между нами появилось какое-то напряжение, но видимо, я принял желаемое за действительное. В любом случае, это не твоя вина.       Я не знал, чего ожидал больше: вспышки гнева, обиды или обвинений, но сказанное выбило из колеи сильнее любой истерики.       Наверное, в ту минуту я бы всё отдал, чтобы иметь возможность перетасовать карты судьбы. Чтобы именно Кристиану выпала карта моего истинного. С ним было бы тепло, хорошо и предсказуемо, если бы только он волновал меня хотя бы на десятую долю так же сильно, как…       Я оборвал эту мысль на полуслове, не давая ей прорасти и пустить корни.       Не сейчас.       Часы на стене тикали, напоминая, что я опаздываю. Сделав глубокий вздох и отогнав призраков прошлого вместе с несбывшимся настоящим, я открыл приложение такси. Маршрут был уже построен: паб «The Earl of Essex».       Пора было сделать шаг в неизвестность.              

***

      Остановившись у входа, я огляделся; сердце колотилось где-то в горле.       В приложении коротко значилось: «Столик у окна». Столик… у окна. Я увидел его почти сразу. Эван сидел, сосредоточенно изучая меню, и — о чудо — выглядел в точности как на снимках. Никаких фильтров или фотографий десятилетней давности. Приятное открытое лицо, аккуратная щетина, джемпер горчичного цвета, который странно ему шёл. Он казался «обычным» в самом успокаивающем смысле этого слова.       Я сделал глубокий выдох, поправил манжет рубашки и двинулся к нему.       — Эван?       Он поднял голову, и светло-карие глаза сразу сфокусировались на мне. Затем тут же поднялся с лёгкой суетой, когда ножка стула цепляется за неровный пол, выбивая короткий скрежет.       — Привет, — улыбнулся, и в уголках глаз собрались мелкие лучики морщинок.       — Привет, — я протянул руку, и он крепко её сжал.       — Как добрался? — стандартный вопрос-ледокол номер один.       — Такси, — улыбнулся я, садясь напротив. — Пробки как всегда. А ты?       — Живу в двух кварталах, так что прогулялся. Хотя погода, кажется, решила, что мы недостаточно промокли за весь ноябрь.       — О да, — улыбнулся я. — Четыре времени года за один день, и все они — осень.       Напряжение чуть спало. Это был тот самый безопасно вежливый пинг-понг фразами, который позволяет двум незнакомцам убедиться, что собеседник адекватен и вечер не превратится в катастрофу.       — Приложение утверждает, что первый раунд за их счёт, — Эван кивнул на QR-код, приклеенный к краю стола. — Но выбор пива здесь такой, что впору нанимать гида. Ты как, разбираешься в крафте?       — Честно? — я расстегнул пуговицу пальто, и тепло помещения наконец пробралось ближе к коже. — Я больше по вину. Или по чему-то, что не имеет вкуса жжёной резины, которую хипстеры благоговейно называют «нотками торфа».       Эван рассмеялся — это был приятный, грудной смех.       — Справедливо. Тогда возьмём нефильтрованный лагер. Классика никогда не подводит.       Когда напитки принесли, разговор потёк неспешно, но удивительно гладко. Эван оказался ландшафтным архитектором. Мы обсудили реконструкцию парков (безопасно), выставку в Тейт Модерн — интеллектуально, но без заумного пафоса — и сошлись на том, что к тридцати пяти свидания «вслепую» неизбежно напоминают собеседование, к которому ты забыл подготовиться.       — Я чувствую себя немного мошенником, — признался он, крутя подставку под бокал. — Обычно люди пишут в анкете «люблю путешествовать», а на деле их максимум — это поездка в Брайтон раз в год.       — А ты? — спросил я, отпивая холодное пиво.       — А я правда люблю Брайтон, — он улыбнулся с обезоруживающей самоиронией. — И ни капли этого не стесняюсь. Скользкая галька, наглые чайки, ворующие чипсы прямо из рук, и ветер, который всерьез намерен сбить тебя с ног. В этом есть чисто британская романтика.       Я наблюдал за ним, и первичное впечатление оказалось более чем многообещающим: мне было уютно. Как с Кристианом, но несколько иначе: Эван будто бы ничего от меня не ожидал, а потому не было давления ни личного, ни делового характера. Он внимательно слушал, задавал вопросы («Ты правда рисуешь? Масло или акрил? Какое направление?») и не пытался казаться лучше, чем он есть — с ним было как у камина в дождливый день. А насчёт искры я был не до конца уверен, что есть эта искра в целом… Понравился ли он мне? Пока да. Возможно, станет очевидно после: сейчас мне было банально хорошо.       — У тебя очень красивая рубашка, — сказал он, когда мы уже допивали по второму бокалу. — Необычная. Тебе идёт этот… богемный стиль.        Я невольно смутился, поправляя рукав.        — Спасибо. Пытаюсь хотя бы внешне соответствовать диплому колледжа искусств.       — У тебя получается, — мягко заметил он. — Выделяешься — в хорошем смысле. И раз мы вернулись к теме искусства, что ты думаешь о невидимом искусстве? — Эван лукаво прищурился. — Ну, знаешь, все эти пустые пьедесталы, которые продают за десятки тысяч фунтов? Как ландшафтник, я привык работать с чем-то осязаемым — камнем, дерном, водой. А тут… идея в чистом виде.       Я невольно улыбнулся, оценив подачу. Разговор зашел на территорию, где я чувствовал себя уверенно.       — Это отличный способ проверить, насколько далеко люди готовы зайти в своем желании казаться посвященными, — ответил я, задумчиво вертя в руках бокал. — С одной стороны, я понимаю концепцию: пустота как потенциал, как пространство для воображения зрителя. С другой — иногда это чертовски похоже на сказку о «Новом платье короля». Если ты продаешь кому-то воздух в золотой раме, ты либо гений маркетинга, либо…       — Либо ты очень убедительный засранец, — закончил за меня Эван и рассмеялся. — В моей профессии такое не прокатит. Если я скажу клиенту, что на его заднем дворе теперь «концептуальное отсутствие сада», меня просто не поймут. Мне нужно, чтобы кусты были зелеными, а дорожки — твердыми.       — Художники часто склонны искать потаенные смыслы там, где их временами попросту нет. Смотришь на обычную лужу, а видишь идеальное сочетание серого индиго и охры и маленькое зеркало, в котором город показывает свою правду: рваное небо, перекошенные вывески, твоё лицо, нарезанное на осколки рябью. Профдеформация.       Эван улыбнулся и подался вперёд. У него удивительно внимательные глаза. Такие не сканируют, а будто слушают тебя очень внимательно. А это всегда приятно.       — А я в каждом парке невольно проверяю, правильно ли уложена дренажная система, — усмехнулся он. — Так что мы оба безнадежны. Но, раз уж мы заговорили о «видеть и слышать»… В твоей анкете не было ничего про музыку. Для меня нет ничего лучше, чем хороший саксофон, когда голова уже пухнет от мыслей. А ты? Дай угадаю… — он прищурился, окидывая меня коротким, оценивающим взглядом. — Что-то классическое? Шопен? Моцарт под бокал красного для вдохновения?       Я невольно покачал головой, пряча улыбку.       — Боюсь тебя разочаровать, но никакого Шопена. Я из тех людей, кто полностью доверяет свою жизнь алгоритмам Spotify. Слушаю всего понемногу: от инди-рока до чего-то совсем попсового, что крутят в кофейнях. А рисую в тишине. Обычно.       — Значит, Spotify — твой личный диджей, — Эван откинулся на спинку стула. — Что ж, алгоритмы порой знают нас лучше, чем мы сами. С кино та же история? Или у тебя есть список «золотой классики», которую ты пересматриваешь, когда всё валится из рук?       — Пожалуй, второе, — я задумался, крутя в пальцах бокал. — Я из тех зануд, кто может бесконечно смотреть «Окно во двор» Хичкока. Наверное, это чисто художественное: мне нравится идея вуайризма; как человек по мелким деталям, по свету в окнах и движению занавесок восстанавливает целую историю. В этом есть что-то от процесса создания картины.       — Не назвал бы это занудством. Там потрясающая работа с пространством. Хотя, если мне хочется «визуала», включаю что-нибудь вроде «Бегущего по лезвию». Каждый кадр — готовый ландшафтный проект в неоновом кошмаре. А если хочется просто выключить мозг?       — Тогда «Достать ножи», — признался я.       Мы синхронно хмыкнули.       — Значит, со зрелищами всё понятно: либо классика саспенса, либо качественный мейнстрим, — Эван улыбнулся, подозвав официанта, чтобы заказать ещё по одной. — А как насчёт высокого искусства? Театр, музеи?       — Театр для меня — всегда лотерея: либо ты проваливаешься в историю, либо три часа мучительно размышляешь, не слишком ли громко шуршишь программкой.       — Согласен, — рассмеялся Эван. — Я однажды попал на экспериментальную постановку в Барбикане. Там актёры полтора часа молча перекатывали по сцене огромные каменные шары. Это должна была быть метафора сизифова труда, но я всё время думал только о том, какой марки там гранит и не поцарапают ли они паркет.       Я невольно рассмеялся.       — Приятно осознавать, что я не один такой. Ты…       Чёрт.       — М?       — Много работаешь?       — Если ты о том, провожу ли я дни напролёт, обнимаясь с чертежами, то ответ — да, — Эван иронично приподнял бровь. — У многих сложилось романтичное представление о моей профессии. Мол, ландшафтный архитектор — это такой эстет в чистом пальто, который задумчиво указывает пальцем, где посадить куст гортензии.        Я улыбнулся, подпирая подбородок ладонью.       — А на самом деле?       — А на самом деле это восемьдесят процентов бюрократии и борьбы с суровой реальностью, — он охотно подхватил тему. — Я провожу часы, сражаясь с городским советом за разрешение высадить дерево, которое не перекроет обзор камерам, и еще больше времени — пытаясь объяснить заказчику, что его мечта о тропическом рае посреди Лондона разобьется о первый же февральский заморозок. Мои лучшие друзья — трубы и расчеты плотности почвы.       — Звучит… менее поэтично, чем я представлял, — признался я, отпивая лагер.       — Но когда через два года ты приходишь в парк, который когда-то был просто пустырем с битым кирпичом, и видишь, как там сидят люди, а деревья наконец-то начали давать тень… Вот ради этого чувства я и готов возиться в грязи. В этом есть своя магия.       — Ты явно любишь своё дело.       — Виновен по всем статьям, — рассмеялся он.       — Получается часто засиживаешься на работе и несёшь ту домой?       Для меня это был поиск «красных флажков». Не хотелось бы связаться с человеком, у которого рабочий день не заканчивается никогда, а дом является лишь временной стоянкой между совещаниями…       Эван на секунду задумался, а потом медленно покачал головой.       — Первые лет пять после университета я именно так и жил. Спал на чертежах, просыпался с мыслями о сорняках и сметах. А потом понял одну простую вещь: деревья растут медленно, Гарри. Им плевать, сколько часов я провел в офисе и насколько сильно у меня дёргается глаз от дедлайнов. Я люблю свою работу, правда. Но я ещё больше люблю свою жизнь; люблю возвращаться домой, готовить ужин, слушать музыку или просто валяться с книгой. Если я буду тащить чертежи в кровать, я очень быстро возненавижу и чертежи, и кровать. Так что нет, в семь вечера я закрываю ноутбук, и ландшафтный архитектор Эван уходит в отпуск до следующего утра.       Я невольно перевёл дыхание.       Казалось, всё шло слишком хорошо, и я только что споткнулся, но это всего лишь была кочка.       — А ты? — спросил Эван.       — У меня всё немного иначе. Сейчас я работаю, пожалуй, больше, чем когда-либо. Наверное, просто потому, что у меня появилось слишком много… свободного времени.       Я не стал уточнять, что эта пустота возникла на месте одного конкретного человека.       — Поскольку мастерская находится прямо дома, у меня нет того самого «звонка» в семь вечера, — продолжил в попытке подобрать правильные слова. — Границы размыты. Я могу зайти в мастерскую в три часа ночи, если вдруг не спится, или провести там все выходные, забыв, какой сегодня день недели. С другой стороны, у меня нет дедлайнов в привычном смысле. Никто не стоит над душой, не требует отчётов: я сам себе и босс, и подчинённый, и самый придирчивый критик. Это даёт свободу, но иногда свобода превращается в ловушку, где ты работаешь просто потому, что не знаешь, чем ещё заняться.       Прозвучало как-то не очень.       Эван понимающе кивнул, не выказывая тени смущения.       — Свободный график — это и благословение, и проклятие в одном флаконе, — мягко заметил он.       Я попытался улыбнуться, но в этот момент моё внимание невольно переключилось на движение над барной стойкой. Там, в ореоле рождественских огней, висел большой телевизор. Обычно крутили спорт или погоду, но сейчас по экрану поползла тревожная бегущая строка. Картинка сменилась. На фоне лаконичного логотипа «Gaunt International» появилась фигура, от одного взгляда на которую у меня мгновенно пересохло в горле.       Том стоял на пресс-конференции за массивной трибуной, окружённый лесом микрофонов. Заголовок внизу гласил: ««Gaunt International» объявляет о рекордных инвестициях в зеленую энергетику: сделка века закрыта».       Стакан замер на полпути ко рту.       Так вот почему он сорвался в шесть утра…       — Ого, — проследил за моим остекленевшим взглядом Эван. — Интересуешься большой экономикой?       Я судорожно сглотнул, чувствуя, как ледяная игла страха — и, чёрт бы меня побрал… гордости? — кольнула сердце.       — Да, — выдавил я, не в силах оторвать взгляд от экрана, где Том с непроницаемым лицом пожимал руку министру. — Похоже на то. А ты?..       — Трудно не интересоваться ими, когда они скупают половину Лондона, — усмехнулся Эван. Он кивнул на экран. — Моя фирма в прошлом году оформляла ландшафт для их нового бизнес-парка в Кэнэри-Уорф. Ребята, мягко говоря, жёсткие. Выжимают из сметы последние соки, торгуются за каждый куст, как будто это вопрос национальной безопасности.       Я нервно хохотнул, пряча глаза за краем бокала.       — Да… Слышал, у них довольно суровая корпоративная этика.       — Не то слово, — Эван покачал головой, наблюдая за беззвучно вещающим с экрана Томом. — В профессиональных кругах говорят, что этот Риддл — настоящий киборг. Гений, конечно, тут спорить глупо: поднять такую махину в его возрасте… Но я бы ни за что не хотел оказаться у него на пути. Слышал, он перемалывает конкурентов в пыль и даже не стряхивает её с ботинок. Жуткий тип, если честно.       Я чуть не подавился пивом.       Если бы он только знал, что этот «жуткий тип» вытворял недавно…       — Наверное, пресса всё же немного преувеличивает, — осторожно заметил я, чувствуя странное, извращённое желание защитить Тома. — Может, он просто… слишком увлечён тем, что делает? Одержим результатом?       — Может быть, — легко согласился Эван, пожимая плечами.       Ему, по большому счету, было абсолютно всё равно. Как должно быть и мне.       Я заставил себя наконец оторвать взгляд от телевизора, где Том как раз сдержанно кивнул вспышкам камер, завершая речь. Он выглядел абсолютным победителем: он снова получил то, что хотел. И уехал не потому, что сдался… Это осознание почему-то успокоило меня, а не должно… Мне в целом должно быть на него насрать.       — Извини, — я тряхнул головой, решительно прогоняя это наваждение, и улыбнулся Эвану, стараясь вложить в эту улыбку всё доступное мне обаяние. — Мы отвлеклись. Ты упоминал Брайтон. Часто там бываешь?       Разговор снова потёк в безопасное русло. Однако краем глаза я всё равно ловил отблески экрана над баром, где логотип «Gaunt International» сменился картой осадков, напоминая о том, что где-то в этом же городе существует мой — бывший — муж. И он сейчас, может быть, едет в пустой пентхаус. Или не пустой. Лучше бы не пустой…       — …так вот, там есть одна маленькая пекарня, — увлечённо рассказывал Эван, — где делают лучшие пончики в Сассексе. Если мы когда-нибудь туда выберемся, я обязан тебя угостить.       — Звучит как план, — ответил я.       Что ж, тоже весьма неплохо.              

***

             Свидание с Эваном оставило после себя удивительно приятное послевкусие — мы договорились встретиться снова сразу после праздников. Он проводил меня до такси, галантно придержал дверь, и я уехал с хрупким, но согревающим чувством: мне всё ещё кто-то может нравится.       Вот только адрес, который я продиктовал водителю, не имел к моей нынешней жизни никакого отношения.       Я ехал в Белгравию: в наше «семейное» гнездо. Зачем? Это было сродни наваждению, зуду в месте ампутации — фантомная боль, которая заставляет тянуться к тому, чего больше нет. В бумажнике всё ещё лежала магнитная карта-ключ: кусок гладкого чёрного пластика. Я не выложил её, когда уходил, — просто забыл, — а потом она стала своеобразным талисманом или проклятием, которое я таскал с собой. Скорее всего, она уже давно размагничена или заблокирована службой безопасности Тома.       Такси затормозило у величественного белокаменного фасада. В холле всё осталось прежним: глянцевый мрамор и тишина, которая стоила целое состояние. За стойкой из красного дерева всё так же дежурил Артур. Пожилой альфа с безупречной осанкой дворецкого старой закалки. При виде меня его брови на долю секунды взлетели вверх, выдавая крайнее изумление, но профессиональная маска тут же вернулась на место.       — Добрый вечер, мистер Поттер, — поздоровался он буднично, словно я просто выходил за утренней газетой, а не исчез из жизни владельца пентхауса два года назад. — Давно вас не было.       — Добрый вечер, Артур.       Я подошёл к стойке, внезапно почувствовав себя вором в собственном — пусть и бывшем — доме. Руки в карманах пальто стали влажными.       — Мой муж… он дома?       Артур чуть склонил голову набок. В его выцветших глазах мелькнуло нечто, очень похожее на сочувствие, которое он, впрочем, не имел права демонстрировать.       — Вы же понимаете, сэр, я не могу ответить на этот вопрос. Политика конфиденциальности непоколебима. Даже когда речь идёт о членах семьи.       — Понимаю, — я нервно передёрнул плечами. — Хороших праздников, Артур.       — И вам, мистер Поттер.       Я направился к лифтам, и в голове невольно всплыла мысль: как же хорошо, что в своё время настоял на своём и не взял фамилию Тома. «Гарри Джеймс Риддл» — во-первых, это звучало не очень. Насколько подходила фамилия Риддлу, настолько она не подходила мне. Во-вторых, я подписывал картины как Поттер. Смена фамилии как смена бренда.       Нельзя сказать, что за мной гонялись журналисты, а за каждым углом не дежурили люди с камерами. Том виртуозно охранял своё личное пространство, частью которого был и я. К тому же я не представлял для прессы особого интереса: примерный мальчик из порядочной семьи. Даже разница в статусах не имела значения, а всё потому — и тут волшебное слово, — что мы истинные. Истинность автоматически снимала любые подозрения в меркантильности. Если природа поставила нас в пару, значит, так тому и быть. Это делало нашу жизнь в глазах общественности слишком правильной и, как следствие, чертовски скучной для тех, кто привык копаться в грязном белье.       Конечно, когда у меня брали интервью, я не скрывал, чей муж, и за это порой приходилось платить. Критики иногда проходились по мне катком, выплёскивая на страницы журналов ядовитое: «очередная выставка, купленная на деньги мужа» или «единственный, кто будет покупать это — сам Том Риддл, просто чтобы потешить самолюбие супруга». Был период, когда это ранило до глубины души, но я переступил его, зная реальную цену своим работам.       Что бы там ни говорил сам Том, я никогда не пользовался его фамилией, чтобы открывать себе двери. Почти. Моя профессиональная гордость была непоколебима, но я не был святым. Я не пользовался его именем в том, что касалось творчества, но пользовался, когда речь шла о местах, куда бронь была расписана на полгода вперёд, вроде «Ledbury» или «Core». Или закрытые клубы вроде «5 Hertford Street», «Annabel’s», «George Club» или «The Arts Club», куда я часто ходил за беседой, вдохновением и часами мог делать наброски.       Особенно иронично это выглядело в наш последний год. Порой возникало странное ощущение: проще было встретить Тома в одном из этих фешенебельных заведений, чем в нашей собственной гостиной.       Помню один такой вечер в «Annabel’s». Я сидел в углу, пытаясь поймать в карандаше игру света на хрустале, когда в зал вошла группа мужчин. Даже не поднимая глаз, почувствовал его присутствие — по тому, как изменилась атмосфера, как тишина стала более плотной, заряженной электричеством. Том был в компании других альф. Может, я и понимал, что таков его мир — работа не ограничивается стенами офисами, но продолжается вне их, — и тем не менее было в этом нечто горькое. Видеть его в центре внимания и понимать, что за последнюю неделю мы едва ли перекинулись парой фраз за завтраком.       Двери лифта бесшумно разошлись, и я вошёл внутрь, застыв взглядом на панели управления.       Момент истины.       Сейчас я приложу карту, панель вспыхнет гневным красным, и я с позором покину здание, в очередной раз убедившись, что потратил час времени непонятно на что.       Я прижал пластик к считывателю, послышался деликатный писк, и панель привычно мигнула голубым светом. Кнопка пентхауса ожила, приглашающе мерцая. Я нажал на неё, и лифт с едва ощутимым ускорением скользнул вверх.       Просто забыл закрыть доступ? Или… оставил намеренно?       Пока кабина несла на последний этаж, в голове продолжала загустевать липкая каша из страха и ожидания. Я надеялся — нет, молился — найти в квартире хоть какие-то следы чужого пребывания. Брошенную на диван одежду, вторую зубную щётку в ванной, да хотя бы едва уловимый запах другого омеги. Мне были жизненно необходимы эти злость и отвращение — что угодно, лишь бы выжечь из себя всё подчистую. Я ехал за болью, как наркоман за последней дозой, надеясь, что передозировка реальности наконец-то убьёт саму зависимость.       Двери разъехались.       Стоило сделать шаг, как вспыхнул свет.       Всё было точно так же, как когда я ушёл.       Шаги глухо отдавались в пустоте комнат. Мимо проплыла открытая бильярдная с массивным столом из темного сланца, за ней — стеклянная стена винной комнаты, где за тонированным фасадом ровными рядами спали бутылки. Дальше, в глубине «зоны отдыха», виднелся зеркальный блеск воды в бассейне и тяжелая дверь сауны.       Я заглянул в каждую комнату. Даже в библиотеке и домашнем кинотеатре, мимо которых прошел, царила пугающая пустота — ни одна подушка на огромных диванах не была смята, ни одна книга не лежала корешком вверх.       Вернулся в гостиную и провел пальцами по спинке дивана — ни пылинки. Взгляд упал на каминную полку. Наши с Томом фото стояли на тех же местах и в тех же рамках. Он не убрал их, не перевернул и не выбросил.       — Чёрт… — выдохнул я.       Я начал лихорадочно осматриваться, пытаясь найти хоть какие-то следы жизни самого Тома. Хоть что-то, что выбивалось бы из этой журнальной картинки. Ничего. Ни оставленного в спешке галстука, ни газеты, ни недопитого бокала виски на столике в барной, ни брошенного полотенца на ручке тренажёра в фитнес-комнате.        Изменились только мелочи. На консоли вместо моей любимой вазы из синего стекла теперь возвышалась какая-то холодная металлическая абстракция. С террасы исчезли куда-то все растения… Да и всё.       Или нет…       Мастерская всегда была единственным местом в этом выверенном до дюйма интерьере, где царил законный хаос. Хаос, в который я запрещал вмешиваться персоналу. Многое, конечно, пришлось отправить курьерской службой на склад, прежде чем уехать, но многое и оставить за ненадобностью. Старые вещи мучительны тем, что хранят множество воспоминаний, а мне не хотелось переживать чувство дежавю раз за разом при одном взгляде на тот же мольберт.       Я толкнул дверь, ожидая увидеть знакомый беспорядок: пятна краски на полу и стопки подрамников. Но когда вспыхнул свет, первое, что бросилось в глаза — стена. Та самая, которую я в порыве вдохновения превратил в масштабную фреску, смешивая уголь, акрил и собственное сумасшествие. Теперь её не было. Вместо хаотичных линий и ярких всполохов на меня смотрела ровная, мертвенно-белая плоскость.       Мольберты…       Ладонь прошлась по гладкой древесине; совершенно новой и без единого пятнышка. Оставленные краски тоже. На их месте стояли новые: и банки акрила, и коробка с пастелью, и чемоданы с маслом. Пустые альбомы исчезли.       Что здесь произошло?..       Я бросился к стеллажам, где оставлял часть работ. Я рисовал Тома годами. Сотни портретов, набросков, этюдов — всё по памяти. Временами мне казалось, что я знал каждый изгиб его тела, каждую морщинку в уголках глаз, каждую родинку… Он никогда не позировал. Да я и не просил, потому что знал, что он ответит. Мол, у меня нет времени стоять-сидеть по пять часов, Гарри. Теперь стеллажи наполовину опустели.       Я начал лихорадочно перебирать оставшиеся холсты.       Странно… очень странно.       Если бы Том хотел избавиться от напоминаний обо мне, он бы выбросил всё. Если бы хотел сохранить — оставил бы нетронутым. Но здесь… Всё выглядело как результат чьей-то неконтролируемой ярости, которую потом аккуратно упаковали в полиэтилен. Вывод, подкреплённый фактом: на одной из картин, где Том был изображён спящим, в самом краю виднелись брызги краски.       Видимо, эту пропустили…       На полу, в самом углу, я заметил едва видную царапину на паркете: глубокую и длинную, будто что-то тяжелое с силой оттолкнули. Может, даже сам мольберт.       Погром, следы которого потом попытались скрыть под слоем свежей краски и новой мебелью.       Я нахмурился. Не то чтобы это меня удивляло, но это не те следы, которые я ожидал обнаружить.       Однако и поиски ещё не закончились.       Оставив картины в покое — это было сродни тем альбомам в родительском доме, — я поднялся наверх. Дверь спальни поддалась абсолютно бесшумно, открывая вид на святая святых. Огромная кровать была застелена, тёмно-серое бельё — натянуто как полотно. Я подошёл и сел на самый край — матрас поддался неохотно. Наклонился, почти зарываясь лицом в подушку, на которой должен был спать Том, но вместо знакомого шлейфа его кожи вдохнул лишь едва заметный аромат кондиционера для белья. Конечно, бельё могли сменить сегодня утром, но подушка… она всё равно бы хранила его запах, если бы он здесь спал.       Странное волнение — вот что поселилось внутри. Я рванул в гардеробную.       Моя половина была почти пустой; в углу сиротливо висела пара костюмов в чехлах — те, что я намеренно не забрал, чтобы не воскрешать определённые вечера. А вот половина Тома тоже оказалась полупустой. Здесь лежали несколько рубашек, висела пара брюк и смокинг; полки для обуви зияли пустотами. Белья в ящиках оказалось ничтожно мало. Раньше этот шкаф ломился от одежды: у Риддла были десятки костюмов, сшитых на заказ. И коллекция каждый раз пополнялась и менялась. Сейчас же создавалось стойкое ощущение, что он здесь просто не живёт.       Эта пустота пугала меня куда сильнее, чем любая возможная измена.       Я быстро спустился в гостиную и направился к кабинету, чтобы проверить последнюю догадку. Разумеется, я не нашёл ни его ноутбука, ни привычных стопок бумаг — стол был убран как для экспозиции в мебельном салоне.       Значит, он живёт не здесь. Работает там, где спит, или спит там, где работает. Зная Тома — скорее второе. Возможно, он купил апартаменты в одной из башен Кэнэри-Уорф, чтобы падать в кровать через пять минут после окончания совещания.       А эта квартира…       В голове ядовитым эхом всплыли его слова: «Пробуем сначала». Теперь эта фраза звучала иначе. Не как приглашение разделить жизнь, а как просьба вернуться на своё место. Чтобы я был здесь, а не мы вместе; чтобы он мог приезжать, как в загородный клуб: играть в мужа, время от времени ужинать за тем длинным столом, трахать меня на шёлковых простынях, а потом, застегнув пуговицы пиджака, уезжать обратно в свою реальность.       Я был бы здесь чем-то вроде породистого кота, которого кормит приходящий персонал, или дорогой вазы, с которой время от времени нужно сдувать пыль… Том сохранил здесь всё так, как было при мне, вовсе не из сентиментальности. Эта квартира — саркофаг нашей прошлой жизни. И он хотел запереть меня в нём снова.       Странно, но мне не было больно. Было… пусто. И холодно. Словно я пришёл навестить старого друга, а обнаружил лишь его надгробие, отполированное до блеска.       Я вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь, прошёл через гостиную, намеренно не глядя на наши свадебные фото в рамках — теперь они казались лишь инвентарными карточками в музее. В прихожей снова достал бумажник и с какой-то механической тщательностью убрал карту-ключ обратно в кармашек. Не знаю зачем. Может, чтобы помнить, что у меня есть доступ в этот склеп. А может, по привычке.       Лифт мягко доставил меня вниз. Артур всё так же стоял за стойкой.       — Вы что-то забыли, мистер Поттер? — вежливо спросил он, заметив, как быстро я вернулся.       — Нет, Артур, — я качнул головой, толкая тяжёлую стеклянную дверь на улицу. — Как раз убедился, что ничего там не забыл.              

***

                    Я не стал включать верхний свет, щёлкнул только тумблером на стойке с софитами, направив их резкие лучи на пустой двухметровый холст, стоявший на мольберте уже неделю. Стянул с себя пальто, бросил его прямо на диван. Следом полетела шёлковая рубашка. Натянул майку и рабочие брюки, перепачканные охрой и умброй — мои доспехи.       Мне нужно было это вытащить. Прямо сейчас. Иначе та пустота, которую я привёз с собой из пентхауса, сожрёт изнутри. Засосёт, как сраный пылесос.       Я подошёл к столу-палитре. Стеклянная поверхность была заляпана старыми замесами. Схватил тюбик с титановыми белилами и, открутив крышку, выдавил жирную блестящую гусеницу краски. Следом — «марс чёрный». Немного ультрамарина и капля краплака — красного, как запекшаяся кровь, чтобы разбить этот мертвецкий холод.       Металл мастихина звякнул о стекло. Я смешивал краски яростно и быстро, наблюдая, как чёрный пожирает белый, превращаясь в тот самый оттенок — цвет дорогого серого шёлка, лондонского неба и безразличия. Серый, в котором можно утонуть.       Первый мазок лёг на холст с чавкающим звуком.              Я чувствовал себя неуклюжим подростком, пока Том не отодвинул мне стул. Его пальцы на секунду коснулись плеча, и я замер, впервые осознавая смысл фразы «забыть, как дышать». Потому что забыл и одновременно дышал — им.       Я не строил композицию, не делал подмалёвок — лишь переносил пространство из головы на ткань. Широкий флейц пошёл в ход. Я втирал краску в зерно холста, закрывая белизну грязным серым фоном. Рука размашисто двигалась от плеча, мышцы ныли, но это была приятная боль: боль действия. Я рисовал ту спальню, далёкую от реалистичности — к чёрту академизм; я рисовал именно ощущение: резкие, как прутья клетки, вертикальные линии — это окна. Огромное пятно посередине — кровать. Алтарь.              — Почему ты смотришь на меня так, будто я собираюсь тебя съесть? — Том слегка приподнял бровь, глядя на меня поверх меню.       — Здесь слишком… торжественно, — признался я. — Не привык к таким местам.       — Хочешь уйдём?       Я мотнул головой.       Как-то некрасиво получится.       — Если тебя это смущает, — добавил он, — смотри на меня, а не на люстры. Представь, что мы здесь одни.       И я смотрел. Сначала из упрямства, а потом потому, что не мог оторваться. Разговор тёк странно-плавно.        Я ожидал, что с Томом Риддлом — после встречи я нашёл о нём буквально всё, что есть в сети, компенсируя неосведомлённость «до» — будет очень неуютно и тяжело. Ждал длинных пауз, разговоров об акциях и, признаться, снисходительного отношения; может, и не очевидного, но первое своё впечатление о нём я ещё не забыл. Но… он смеялся над моими шутками, расспрашивал об учёбе и живописи, знал картины моих любимых художников; он понимал, почему чёрный цвет у Караваджо — это действующее лицо, рассуждал об архитектуре старых лондонских вокзалов, сравнивая их с современными терминалами из стекла и стали… Мы много спорили на разные темы — от японской каллиграфии и до выведения цветов, — и я постепенно забывал о чопорных официантах и цене вина в бокале. Весь мир сузился до этого столика и Тома напротив, который притягивал меня с силой чёрной дыры.              Забавно, что я тогда чувствовал себя почти как с Эваном. Почти. Эван не заставил меня забыть о мире, в отличие от Тома.       Я отбросил кисть и снова схватил мастихин. Зачерпнул густую массу и с силой провёл по холсту, создавая фактуру. Краска легла рельефным слоем, имитируя натянутую простыню.        — Идеально, да? — прошипел я, сдирая краем лезвия часть слоя, обнажая тёмный грунт. — Слишком гладко.              Не было никаких прелюдий или осторожных вопросов. Наверное, предложи он мне переспать сразу после первого свидания, я бы согласился. Потому что с момента, как познал его прикосновение, вкус и запах, ничего не осталось прежним. Но это случилось к третьему или, может, четвёртому свиданию. Точнее… вместо него.              Я царапал холст, наносил слой за слоем, создавая глубину, в которой не было воздуха, а там, где должна быть гардеробная, плеснул разбавителем, позволив чёрной краске потечь и разрушить геометрию.       Том перехватил мои пальцы, прижимая к кожаному сиденью автомобиля, и впился в губы так, будто успокаивал в первое свидание понапрасну: действительно собирался сожрать. Я задыхался, отвечая с отчаянием, на которое, казалось, не был способен; вырывая ладони, пальцами впился в чужие плечи и скомкал прохладную ткань пиджака. Том тяжко выдохнул мне в губы — звук, который я никогда не ожидал услышать от этого человека, — и его руки, до этого лишь вежливо касавшиеся меня, теперь собственнически сминали кожу через одежду.       До него я не знал, что поцелуй может быть таким… безжалостным и жадным; не знал, что губами можно творить такое с другим человеком и уж точно не знал, что могу кончить лишь от одного трения языками.       — Ты не против? — прохрипел он, когда мы, спотыкаясь, ввалились в его квартиру.       — Мы уже это делаем, — рассмеялся я, ловя тепло его кожи губами. — Поздновато спрашивать.       Он впечатал меня в стену коридора, и я почувствовал спиной холодный камень, а спереди — обжигающее тепло его тела.       Это было откровение.       Когда мы наконец оказались на кровати, у меня будто сорвало фокус. Реальность распалась на крупные планы: его ладонь, тень ключицы, линия укуса, краснеющая на коже так быстро, будто кто-то провёл по мне кистью, не спросив разрешения, крепкие бёдра, моё колено, его губы. Улыбка, росчерк упавшей на лоб пряди, застывший вздох…              Зияющая дыра вместо одежды.       Запах растворителя становился гуще, от него начинала кружиться голова, но я не останавливался. Я был в трансе и добавил в замес кобальта — цвет той панели лифта, цвет равнодушного электронного глаза, который пустил меня в дом-призрак.              Это был акт экспроприации для нас обоих. Я чувствовал это физически: его движения ложились слоями — сначала осторожный подмалёвок первого касания, затем плотный чувственный мазок плоти о плоть, и, наконец, обжигающий лак страсти, который запечатывал изнутри, делая поверхность наших тел неприлично красивой в своём бесстыдстве. Каждый укус — как насечка на раме, фиксирующая мгновение; каждый его хриплый выдох «мой Гарри» в изгиб моей шеи — как финальная подпись в углу полотна, закрепляющая право собственности: навсегда.       Я принадлежал ему, но и он — в тот момент плавился в моих руках, став одной из самых сложных композиций, к которой я когда-либо прикладывал руку. Я рисовал его губами, очерчивал ногтями контуры лопаток, вылепливал кончиками пальцев рельеф мышц, размазывал фактуру собственного тела по его коже, смешивая наши запахи в неразложимый пигмент. Я вдыхал жизнь в эту композицию стонами, превращая его выдержку в раскалённый металл, который плотно заполнял меня; и каждое моё движение становилось попыткой поймать идеальную пропорцию его удовольствия, которое, отражаясь во мне, создавало бесконечную анфиладу зеркал.        Том был точным, как удар резца по мрамору, высекающий из меня нечто новое и пугающе совершенное в своём воплощении — наслаждение на грани распада реальности, от которого меня трясло и выгибало. И не только меня. Мы оба теряли контуры, границы «я» и «ты» стирались; мы размывались, как акварель под проливным дождём, пока не превратились в один густой, вязкий замес из запахов, пота, сорванного дыхания и стонов. Я понимал: ни одна палитра в мире не способна выдать такой цвет — цвет нашей катастрофы. Плотный пурпур на грани с чернотой, в котором сгорало всё, что мы знали о себе до этой ночи.       Отступил на шаг, тяжело дыша; по виску тёк пот. На меня в ответ смотрел интерьер: узнаваемый, но искажённый, словно увиденный в кривом зеркале или в кошмаре. Это было надгробие.       Вот только чего-то мучительно не хватало.       Я посмотрел на тюбик с краплаком. Том — его там не было, но его незримое присутствие отравляло воздух. Я выдавил каплю красного на палец и с силой вдавил в холст: туда, где на нарисованной подушке должна была покоиться его голова. Размазал краску резким движением, и на сером шёлке распустилось цветком пятно. Как след от губной помады? Как кровь? Или очаг воспаления? Точка боли: единственное живое место в абсолютно мёртвом пространстве.       Я швырнул мастихин на стол. Руки дрожали, перепачканные маслом, сердце колотилось так, что отдавало в ушах, но внутри стало тихо. Я вынул эту пустоту из себя и размазал её по холсту. Теперь она была там — заперта в раме, а я… я всё ещё был здесь.       За окном уже светало.