Культивирование личности до Бога. Том 1-2.

«Идеальное недоумение — не интеллектуальный тупик, но врата к подлинному знанию. Признание ограниченности собственного понимания является essentialia (лат. существенным) условием для дальнейшего познания и интеллектуального развития.

Как говорил Сократ: «Я знаю, что ничего не знаю», подчеркивая важность осознания незнания как отправной точки для поиска истины.»

***

Время сочилось сквозь пальцы, подобно квантам света, обречённым в черной дыре, а университетский котёл, взбешённый хаотической динамикой, кипел уже полмесяца. И тогда Лин Цзиньхуа, словно озарённая вспышкой молнии в ночи, вдруг осознала: «А король-то голый!». Ни единой живой души, ни одной искры подлинной связи, способной разогнать этот ледяной мрак и подтолкнуть её к вершине рейтинга! Она жаждала настоящих уз, сотканных не из лжи и лицемерия, а из живых нитей эмпатии, чтобы ей больше не приходилось извечно строить из себя ни весть кого. Но эти проклятые браслеты с нейроинтерфейсами, словно Большой Брат, следили за каждым её шагом, с каждым обновлением становясь всё более навязчивыми и всеведущими! Технологии анализа речи и нейронной активности, словно охотничьи псы, рыскали в поисках малейшего проявления эмоций, угрожая обнажить её истинное безразличие. И потому, страшась обнуления драгоценных баллов, Лин Цзиньхуа предпочитала молчать, словно рыба, выброшенная на берег! Да, она мелькала призраком в тени радиоклуба, обменивалась отравленными дротиками колкостей в их комнате вечерами с Виён Хэ, этим «тёмным облачком» (И, о блаженное провидение, ни разу не столкнулась с Габриэлем, хотя зуд досадить ему, подпортить его социальный рейтинг, так и терзало душу!). Но это были лишь призрачные касания, эфемерные миражи дружбы в её выжженной пустыне. Лин Цзиньхуа, одержимая демоном когнитивного диссонанса, шарахалась от солнечного света искренней близости, как вампир от чеснока! Признать, что у неё могут быть НАСТОЯЩИЕ друзья? Да это безумнее, чем слетать на Марс в переполненном вагоне метро в час пик! «Всего лишь сменные картриджи для поддержания системы. Отработанный материал, который после завершения обучения обнулится, как ненужный код в программе,» — размышляла она, выходя из душевой, которая… О, боги (если вы там есть и слышите мои молитвы), да она вполне себе тянет на скромную обитель для жаждущего знаний студента! А вишенкой на этом торте вселенской щедрости стало оформление в стиле чосонской Кореи! Чистота — стерильнее операционной, стены — словно древние свитки, умиротворяюще расписанные горами и цветущими сливами, а вода — чистейший горный ручей, весело журчащий в каменных желобах. (Похоже, у архитектора этого рая явно пунктик на исторических дорамах. Что ж, спасибо ему за это!) Холодные капли, словно слёзы луны, стекали по её короткой светлой стрижке, щекоча худые плечи. Цзиньхуа нацепила изумрудные линзы, словно надевая маску, скрывая истинный цвет глаз — чёрных, как бездонный омут. Ах, эти волшебные линзы от «SQUARE» с технологией скрытия бликов! Вот почему её взгляд казался таким потусторонним, словно она смотрит на мир сквозь толщу льда в болотных водах. И наконец, оказавшись в комнате, взгляд цвета холодной зелени, словно луч прожектора (из-за её белых зрачков), скользнул по завораживающему пейзажу за окном. Она всё ещё пыталась смириться с этим «наступившим прошлым», но тоскливое, вселенское безразличие, словно ржавчина, разъедала её душу. «Если так подумать… То я даже ни разу не соскучилась по дому… Впрочем…». Для большинства людей дом — это тихая гавань, островок спасения в бушующем океане жизни, место, где можно залечить кровоточащие раны, набраться сил, словно путник у живительного родника, обитель, в которую всегда можно вернуться, подобно перелётной птице к родному гнезду. Но для Лин Цзиньхуа он был лишь пыльным сундуком, набитым осколками прошлого, кошмарными сновидениями, от которых она мечтала избавиться навсегда, словно от стаи назойливых мух, жужжащих над ухом. С одной стороны, её ждала мать, словно маяк, горящий в ночи, — любящая, хоть и со своими причудами. Госпожа Лин Фэйсяо осыпала Цзиньхуа дарами, которых хватило бы на десятерых, ведь такую роскошь, как «купить родной кровинушке квартирку», мог позволить себе далеко не каждый. И хотя Фэйсяо была «жадной до денег женщиной», эта жадность была лишь маской, за которой скрывался материнский инстинкт, подобный неугасимому пламени. С другой стороны, маячил призрак сводного брата, Бай Цю, оставившего после себя лишь горький привкус паники, словно ядовитый сок. Каждое воспоминание о нём было подобно занозе, впившейся в сердце, и каждое из них — ложь, сокрытая в тумане. Цзиньхуа никогда не знала истинной правды, как слепой не видит солнца. Она и представить не могла, что в ту злополучную ночь, когда он впервые возник в её жизни, им двигало лишь одно — спасти, вырвать из лап тьмы, словно рыцарь, без раздумий бросающийся на защиту прекрасной дамы. Фанатки того корейского ученика по обмену, новоявленного принца школы, в своей безумной ревности превратились в стаю диких зверей, безжалостно растерзавших Лин Цзиньхуа до беспамятства… Очнулась она уже дома, словно неведомая сила перенесла её через пелену забытья. Родители, поглощенные своими заботами, не заметили её возвращения — окровавленную, сломленную, с потухшим взором. Она и сама не помнила, как добралась, возможно, двигаясь на автопилоте, ведомая лишь инстинктом самосохранения. Вскоре за дверью её комнаты раздались странные звуки — скрежет ножниц, шуршание падающего шёлка. Бай Цю, застыв в тревоге, не находил себе места. Два томительных часа спустя, не выдержав, он приоткрыл дверь, боясь увидеть непоправимое. И обомлел. На полу, словно траурный ковёр, лежали её длинные, некогда блестящие чёрные локоны. В воздухе витал едкий запах краски для волос. (Откуда только взялись силы?! Её измученное тело, казалось, держалось на последнем издыхании!) Сердце Бай Цю болезненно сжалось в тиски отчаяния. Слезы, словно раскаленные капли, обожгли глаза, когда он, дрожащими руками, бережно прижал к себе срезанные пряди её волос — хрупкие доказательства недавней трагедии. Лин Цзиньхуа, измученная до предела, обессиленная горем и болью, забылась беспокойным сном на окровавленных простынях, превратившихся в багряное полотно страданий. — «Глупая, моя глупая сестренка…» — прошептал он, сгорая изнутри от всепоглощающей жалости и бессилия, лихорадочно набирая номера скорой помощи и полиции, словно пытаясь вырвать ее из лап надвигающейся беды. — «Эти безумные фанатки ответят за свою жестокость, за то, что сотворили с тобой… Но и Джи Лань не избежит расплаты.» И всё же, похоже, он совершил роковую ошибку. Ведь вскоре он, словно одержимый тревогой, бесцеремонно ворвался обратно в её комнату с медицинской сумкой в руках, полностью погруженный в свои мрачные мысли. Цзиньхуа, ещё не вполне пробудившись от кошмарного сна, конечно же, не заметила этих предметов первой помощи в его ладонях. В конце концов, паранойя, тщательно взращенная самим Бай Цю, прочно укоренилась в её сознании. И она, искалеченная страхом, неверно истолковала его порыв, его отчаянную попытку помочь. И теперь… Цзиньхуа, вероятно, так и не узнает правду о прошлом. Однако, погружаясь в ретроспекцию, она ощущала тяжесть ответственности за свои прежние решения: «Улыбаться под градом брани и ударов, подавляя инстинкт самосохранения, в наивной надежде на скорое умиротворение агрессоров, в то время как в сердце зреет желание истребления. О, мое альтер эго, верх совершенства лицемерия!» «Сохранять невозмутимость, демонстрируя показное безразличие к объектам истинного влечения, дабы скрыть уязвимость. О, мое альтер эго, апогей самоконтроля!» «Поглощать пищу, несмотря на тошноту, вызванную не только физиологическим отвращением, но и неприятием собственной личности. О, мое альтер эго, это уже патология?» «Бодрствовать, избегая сновидений, являющихся прямой проекцией подавленных желаний, несмотря на их предосудительность. О, мое альтер эго, как долго ты намерена скрывать правду?» «Носить маски, стремясь угодить каждому, лишь бы избежать одиночества, и в то же время порицать окружающих за лицемерие. О, мое альтер эго, неужели страх одиночества и тишины настолько силен?.. Абсурд!» Лин Цзиньхуа осознавала, что растворяется в этом бесконечном маскараде, теряя связь с аутентичностью. Каждая конформистская улыбка и каждая взвешенная на весах общественного мнения фраза уводили её все дальше от истинного «Я». В стремлении к внутренней гармонии она чувствовала, как её сокровенные желания и мечты ускользают, превращаясь в бесплотную тень. «Почему я не могу, черт возьми, быть собой?!» — этот немой вопль, словно заевшая пластинка, дребезжал в голове Цзиньхуа, а внутренний конфликт, эта зубастая акула, грыз душу до хруста костей. Ей хотелось заорать так, чтобы лопнули стекла, взорвать к чертям собачьим этот стерильный мирок благопристойности, но страх остаться одной, как последний мамонт в ледниковый период, держал мертвой хваткой. Тишина — эта лицемерная подружка — одновременно и убежище, и тюремная камера. Цзиньхуа, подбирая осколки былой решимости, вдруг поняла: достаточно оставаться куклой-марионеткой. Хотя и где-то глубоко внутри, словно новорожденная сверхновая, вспыхнула дерзкая мысль: измениться, конечно, можно, только если плюнуть в лицо своим трусам и наконец-то стать… собой! (Ну, помните, эта штука умная, как её… самоактуализация!). Но готова ли она? Ведь её истинные желания — это не чаепитие с печеньками под аккомпанемент тихой музыки, а настоящий рок-н-ролл с выбиванием зубов и танцами на барной стойке! Театральность порока, ницшеанский «белокурый зверь», апокалиптический хаос, который разорвет этот приторный мир на тысячу маленьких, блестящих кусочков! Воображение уже рисовало полотно инфернального ада, где нет границ и правил, только искры, пепел и вседозволенность… Но, слава всем богам, до такого мракобесия она еще не дозрела, хотя семена сомнения уже были посеяны в благодатную почву её души. Именно в этом и крылся весь её диссонанс: мечтая о разрушении, о тотальном хаосе, в глубине души она хотела лишь тихой, спокойной жизни, где не нужно плести интриги и рисковать случайно разбудить в себе дремлющего дьявола. Этакий уютный апокалипсис в тапочках. Тем не менее, сейчас было не время для философских изысканий и экзистенциальных терзаний. Возможно, в будущем она еще вернется к этим мыслям, уставшая от жизни, сядет за стол и достанет запылившийся блокнотик из самой настоящей бумаги, который всем студентам дарили при поступлении. Перелистнет пожелтевшие страницы, с натянутой улыбкой вспомнит былое и не сможет сдержать внезапно накатившие слёзы и приступ истерического хохота… Но в данный момент Лин Цзиньхуа снова поднимается на последний этаж, привычным маршрутом, где так неудачно разместился кружок радиовещания. На её лице можно было прочитать всю гамму сложных, противоречивых эмоций, но она лишь заставляет себя натянуть фальшивую улыбку, словно дешевую маску. «Просто марионетка в руках этого мира… Просто оставаться человечной. Просто быть как все.» — повторяла она про себя, словно заученную мантру. И когда она уже собиралась переступить порог, её внезапно окружил узнаваемый, опьяняющий аромат ладанного дыма, словно рядом прошествовал мудрый священнослужитель прямиком из древности. Девушка обернулась и заметила высокого молодого человека, чьи черты лица скрывались под капюшоном и черной медицинской маской, как у ниндзя-врача. Он прошел мимо, остановившись на мгновение, чтобы одарить её мягким, слегка затуманенным взглядом своих невероятно красивых, небесно-голубых глаз. Затем, выглядя несколько растерянным, словно очнувшись от глубокого сна, он быстро покинул помещение, стремительно спускаясь по лестнице, оставив после себя лишь шлейф аромата ладана и легкое недоумение. «А? Почему он так быстро ушёл, как будто бы испугался меня? А ещё… Этот запах… Он напоминает мне что-то из прошлого…» — Цзиньхуа задумалась, но не смогла припомнить детали. Лишь ощущение дежавю, захватившее её, никак не покидало. Чем глубже она ныряла в омут воспоминаний, тем отчётливее маячила мысль: всплывут на поверхность лишь призраки прошлого, терзающие душу. «К черту!» — мысленно рявкнула она и, тряхнув головой, отбросила эти думы в дальний ящик — туда, где они обычно пылились в ожидании «лучших времен». Дверь распахнулась, и Цзиньхуа чуть не выронила челюсть! Перед ней развернулась картина маслом «Испанская инквизиция в спортзале»: Джейк, этакий палач в малиновом спортивном костюме, с маниакальным блеском в глазах давил на плечи бедного Сону, который, казалось, вот-вот треснет пополам, пытаясь сесть на шпагат. — Ой, кажется, я не туда попала! — выпалила Цзиньхуа, давя в себе рвущийся наружу хохот и пряча предательскую улыбку за рукавом. Она подозрительно покосилась на табличку. — Хотя, постойте-ка… — У нас тут растяжка-пати нон-стоп, — жизнерадостно заявил Джейк, лукаво подмигивая и растягивая губы в зубастой ухмылке. — Хочешь, и тебя «растяну»? Будешь гибкой, как тростинка! Сону лишь испепелил Цзиньхуа взглядом, полным зависти и боли, когда та поспешно открестилась от заманчивого предложения: — Ни за что! — театрально воскликнула она. Затем, плюхнувшись в кресло напротив неработающего пульта управления, небрежно бросила: — Кстати, а разве сегодня не должно быть какой-нибудь ярмарки тщеславия для первокурсников? Ну, там… концерт самодеятельности, все дела? — Эээ… Типа того… — пробормотал Шин Сону, оттягивая от тела прилипшую из-за пота зелёную футболку. Кажется, они с Джейком боролись с гравитацией и здравым смыслом уже целую вечность. Седовласый бунтарь-страдалец (о, эти тщательно закрашенные корни, выдающие лишь намёк на дерзкую черноту прошлого!), расцвеченный нахальными зелёными прядями, не выдержал пытки Джейка, и наконец, когда его ноги обрели свободу, то, процедив сквозь стиснутые зубы, он выдал: — Ты же наверняка помнишь, что наш дурачок-сияшка-обаяшка все клубы к чертям закрыл! И теперь бедные студенты боятся даже подпевать в душевой! Не то, что устраивать самодеятельность. Так что атмосфера веселья скончалась, едва успев родиться! — Пропел он нарочито невинным фальцетом, полным сарказма. — Пф! Да у тебя прямо нежные чувства к этому тирану, — с приподнятой бровью и лукавой улыбкой протянула Цзиньхуа. Задумавшись на мгновение, она уточнила: — Так… И когда же наш Хисын соизволит творить добро и причинять пользу? Джейк, пожав плечами, едва заметно усмехнулся: — Да кто его, горе-айдола, знает! У него же «семь пятниц на неделе»! Положиться на него — себя не уважать. С ним каши не сваришь, а вот в суп попасть — запросто! Цзиньхуа вопросительно взглянула на парня в красном — Джейка, но Сону, увлеченно вытиравший пот полотенцем, поспешил внести ясность: — Он перегорает со скоростью света, если что-то идёт не по плану. У него девиз: «Всё или ничего!». Никаких нюней и полумер! — …То есть наш гениальный план так и останется пылиться на полке, превратившись в призрак мечты? — обреченно вздохнула Лин. Вообще-то, ей меньше всех было дело до этих музыкальных войн против тирана Габриэля. Но что поделать? В контексте теории социального обмена, поиск новых знакомых, в который нужно вкладывать время, казался ей той ещё морокой. Поэтому, нынешняя компания, хоть и с тараканами, была вполне терпимой альтернативой. Правда, общение с этими чудиками здорово влияло на её психику, грозясь разрушить её выстраданное спокойствие. Лин боялась привязаться к ним, ведь тогда уход из этой «секты» обернулся бы настоящей трагедией, как потеря любимой плюшевой игрушки в детстве. Вот такая она — ходячий клубок противоречий, гений самокопания и мастер находить приключения на свою… голову! Парни, тем временем напряжённо обменялись взглядами, оставив девушку без ответа, когда она подытожила: — Совсем нерадостная ситуация… И в этот момент, в кабинет внезапно ворвалась Виëн Хэ, задумчиво осматриваясь вокруг. Её взгляд остановился на пульте радиовещания, за которым сидела Цзиньхуа, и теперь они обменивались удивлёнными взглядами. Цзиньхуа лишь неуклюже помахала ей рукой: — Эм, приветик, «тёмное облачко»… — И чего ещё я о тебе не знаю? Хотя, пожалуй, не отвечай, — сдержанно произнесла Виëн, прежде чем подойти к журнальному столику и положить туда яркую листовку. Затем она обратилась к парням и, собравшись с мыслями, произнесла: — Клуб радиовещания будет закрыт ровно через неделю из-за нехватки членов и запрещённых действий участников. Джейк и Сону нервозно переглянулись и в один голос воскликнули: — Будет закрыт?! Виëн лишь подавила свой негатив по этому поводу и намекнула им: — …Но вы можете найти ещё нескольких участников, а также прекратить запрещëнные действия, которые не относятся к вашему клубу. — А о каких действиях собственно речь? — Спросил Джейк. Он вдруг стал совершенно серьёзным, и не подавал даже вида паники. Хотя уже и подозревал причину на самом деле. — «Вопрос лишь в том, как об этом узнал Студсовет…» — Размышлял он. Виён Хэ холодно констатировала: — Пение и практика танцев в дневное и вечерние время. Физическая активность, которая может повредить здешнюю аппаратуру… Ну и напоследок, — Она смотрела на ребят так, словно Шерлок Холмс, который всë время причитает «Элементарно, Ватсон». — …Запах пота! — А затем не выдержала, и наконец еë напускной тон сменился на материнский упрёк, — Ну, неужели так сложно проветривать?! — Чëрт… — Лишь послышалось с уст Сону, когда его браслет пискнул, лишая юношу очков. Но он это учтиво проигнорировал, а затем спросил, — Я так понял, нас подловили именно на запахе? — Хаа… — Вздохнула черноволосая, — Даже если бы у Габриэля не было носа, то у всех остальных учащихся он явно имеется. — Не без иронии ответила Виëн Хэ. Цзиньхуа лишь с полминуты потупила взгляд: — Никак в толк ни возьму. Ты на стороне этих ребят или нет? — Спросила она, совершенно не считая себя частью этой компании. Все трое обменялись многозначительными взглядами, и Сону, включив свой фирменный режим обаяшки, успокаивающе произнёс: — И да, и нет… Она помогает нам только из-за Хисына. — …Который от чего не хочет помочь себе… — Невольно вырвалось с уст Джейка. В кабинете повисла тишина, настолько густая, что казалось, ее можно резать ножом. И тут, словно по заказу, ее разорвал… да-да, собственной персоной, тот самый Хисын! Ввалившись в кабинет с развязной грацией человека, которому только что подарили пожизненный абонемент в Диснейленд, он, увидев мрачную атмосферу, расцвел в еще более широкой, ослепительной улыбке. — Итак, господа! Операция «Спасение Радиоклуба», а заодно и всего музыкального святого, начинается прямо сейчас! — провозгласил он с торжественностью римского императора. Стоит ли говорить, что Виён Хэ, увидев Хисына так близко, да еще и с этой умопомрачительной улыбкой, едва не потеряла дар речи? Но, к счастью, вовремя опомнившись, она, то краснея, то бледнея, пролепетала: — Что ж, разбирайтесь тут без меня! У меня дела! — И, словно её ветром сдуло, пулей вылетела из кабинета, оставив после себя лишь легкий флёр смущения и запах паники. Цзиньхуа лишь мысленно усмехнулась: «горе-фанатка достойная горе-айдола…» — А затем переведя взгляд на это сияющее весельем розовое недоразумение, спросила: — Итак, каков план?..

***

— На следующий день —

На улице свирепствовала морось, зловещая и неотвратимая, словно сама природа погрузилась в траур вселенского масштаба. Цзиньхуа, стесненная нелепым «культовым белым колпаком», тем самым, что носят неудачники, ощущала, как её личная драма разворачивается в формате реалити-шоу. Сегодня — день «Х», день вступительных испытаний, решающий её будущее в одном из факультетов, предназначенных для студентов, чья профессиональная деятельность, согласно социологическим исследованиям, требует высокой степени ответственности и концентрации. А таких, их ещё целых, мать вашу, три! Ну, вот скажите на милость, куда ей столько, а?! С одной стороны, время на раздумья было предостаточно. С другой — эти раздумья в основном состояли из ностальгических воплей по прошлому, где не было никаких факультетов и проверочных тестов. Впереди маячили испытания, по сложности сравнимые с экзаменами по квантовой физике, а ещё на ней висела ответственность размером с галактику: отвлечь Габриэля от надвигающегося кошмара под названием «несанкционированный концерт» (который они с Хисыном и остальными кое-как спланировали, как будто в пьяном угаре), убедить его вернуть праздничное разгильдяйство и, вишенкой на торте, не дать закрыть их любимый радиовещательный кружок, без которого весь их гениальный план превратится в тыкву. — Ха-а… Да это же Mission: Impossible 2.0, — пробормотала Цзиньхуа, сумев ухудшить своё и без того плачевное состояние. С видом вселенской усталости она обвела взглядом улицу, застывшую во времени, словно декорация к исторической драме эпохи Чосон, и устремила взгляд в некую невидимую точку в пространстве. И внезапно — когнитивный диссонанс достиг критической отметки. Сознание временно деактивировалось. Мир перестал существовать в её восприятии. Её осенило: наличие сводного братца — это ещё цветочки по сравнению с тем, чтобы превратиться в безвольную амёбу, полностью лишенную каких-либо амбиций и целей. И, судя по всему, именно в это она неуклонно превращалась. — Зачем я вообще в это ввязалась? Хочу спать, как мамонт, — пробормотала она, мечтая о мягкой подушке и теплом пледе. Несколько минут спустя, по-прежнему изображая живой памятник собственной прокрастинации, она с тоской посмотрела на небо: — Эй, кто-нибудь наверху! Подкиньте мне более одного варианта развития событий, а?! Пожалуйста! Я просто устала, чёрт возьми, тащить всё это на себе. Потерянная в лабиринте сомнений, она застыла посреди тротуара, обрамленного вечнозелеными стражами — кипарисами. Внезапно мрак сгустился, словно сама вселенная накинула на плечи траурную шаль, и дождь, словно по волшебству, стих. В этот самый миг чья-то тень коснулась её плеча, как воспоминание о давно забытой нежности. Дурманящий вихрь запаха, сотканный из вязкой смолы, горьковатого ладана и призрачных нот опиума, обрушился на обоняние Цзиньхуа. Этот аромат, словно эхо из прошлого, будил в памяти шестнадцатилетнюю девушку, затерянную в лабиринтах юности. Запах этот, сотканный из призрачной материи, витал на зыбкой границе яви и галлюцинации, подобно бесплотному фантому, лишённому физической субстанции. «Быть может, это лишь игра разума?» — шептал коварный голос сомнения, вторя концепции ложных воспоминаний. «Джи… Лань?.. А?.. Откуда это имя?» — словно далёкое эхо чужих воспоминаний, пронеслось в сознании. И тут же, словно удар хлыста, обрушился императив: «Не размышляй. Не вспоминай. Не углубляйся» — предостережение, высеченное в граните, грозящее обрушить мироздание, если осмелишься преступить черту. Когда аромат достиг почти тактильной плотности, Цзиньхуа осознала, что её размышления — не продукт воспалённого сознания, но эмпирически ощущаемая реальность. Она жадно вдохнула благоухание, подобно путнику, изнурённому жаждой, алчно припавшему к источнику. В этот миг утратили значение внешние факторы, в том числе и присутствие посторонних. В объятиях этого аромата она ощущала иллюзорную безопасность, подобно куколке, укрытой в коконе надежды. Возможно, это было связано с его дистантной схожестью с её природным запахом — тонким флёром благовоний, аналогичным тем, что используются в ритуальных практиках. Ну, знаете, когда колдуешь на удачу или вызываешь дождь из манго! Но не спешите падать в обморок от удивления! В её особенности нет ничего сверхъестественного. После 3000-х годов, когда технологии сошли с ума, случаи спонтанной эволюции стали обычным делом. То тут, то там появлялись аномальные способности или, чего похуже, — морфологические причуды. Так, рождались не только новые люди, но и, к сожалению, новые болячки, которые они же и придумывали! Концепция «нового человека» допускала рождение индивидуумов с признаками «и швец, и жнец, и на дуде игрец» (гермафродитизм, если говорить научно) или с третьим глазом, который, возможно, умеет предсказывать пробки на дорогах! Парадоксально? Да! Но это, друзья мои, — дивный новый мир, где даже у кактуса есть шанс стать балериной! Поэтому в таком контексте у Цзиньхуа была одна из самых бесполезных особенностей — благоухать ароматом благовоний. По крайней мере, так она думала. Но этот её признак, отличающий её от всех людей, на самом деле, и даровал ей непровзвойдённое мастерство абсолютно во всём! «Будь благодарна этому дару свыше,» — Шептала неупокоенная душа. «Да ебись всё конём!» — Отвечала Лин Цзиньхуа. Девушка распахнула веки, подобно вратам в новый мир, и взгляд её, ещё затуманенный словно бы сном, зацепился за полупрозрачный купол над головой. Ярко-алый зонт, словно распустившийся цветок крови, усыпанный причудливыми узорами из ликориса, застыл в безмолвном танце. Она уже потянулась обернуться, но бархатный голос, сотканный из шёпота и стали, настойчиво прозвучал за спиной: — Не стоит делать поспешных решений… Просто возьми его, — прошелестел юноша, и длинные руки его, словно ветви ивы, склонились над ней, заключая в хрупкое подобие объятия. Он коснулся её ладони, мимолетным прикосновением пера к холсту, и вложил в неё зонт, произнося слова с таинственностью пророка, открывающего врата в неведомое: — Примите, 내 불굴의. Более одного пути по-простому не существует. И никто, кроме вас достоверно не будет знать, какой выбор стоит предпринять. Смиритесь, 내 이상. Подобно тому, как реки и горы сплетаются в гармоничном танце, так и вы должны примириться со своими внутренними демонами. Не бойтесь, 내 사랑. Ибо они — лишь отражение вас самой. Осознайте, 내 논란. Люди вокруг — это не просто «мимо проходящие особи», а сложные, живые полотна, сотканные из света и тьмы. Учитесь, 내 헤아릴 수 없는. Видеть их не только красоту, но и принимать их несовершенство. Но прежде всего — познайте, 내 친구. Вашу собственную ценность, чтобы не раствориться в этом калейдоскопе лиц. Помните, 내 거짓말 가득. Каждое ваше действие — это камень, брошенный в вечность, и эхо от него никогда не утихнет. Шестерни разума Лин Цзиньхуа закрутились с такой скоростью, что казалось, вот-вот вылетят искры! Экзистенциальная тревога подгоняла их, словно злой надсмотрщик, а взгляд то и дело предательски соскальзывал на браслет. Автопереводчик, этот маленький вредитель, молчал как рыба об лёд, будто вступил в тайный сговор против неё! И всё же… глубинный, постоянно подавляемый инстинкт самосохранения отчаянно бился с её неутолимым, маниакальным любопытством, с жаждой познания непознанного! С тем, что она, по идее, даже знать не хотела, но без чего, как назло, вся картина мира оставалась незаконченной, словно пазл без последнего кусочка! Страдала ли Лин Цзиньхуа раздвоением личности? Да у неё там целый хоровод личностей! А разве могло быть иначе для человека, что носит тысячи масок, похлеще главного героя из фильма «Сплит»? Но одним только «Сплитом» дело явно не ограничивалось, ведь Лин Цзиньхуа умудрилась собрать в себе целый букет психических отклонений! (Но эти пикантные подробности оставим на десерт…). Таким образом, именно этот феномен, описанный еще Уильямом Джеймсом как «раздвоение личности», когда сознание мечется между желанием сбежать подальше от опасности и острой потребностью в новых, головокружительных приключениях, и определял каждый её шаг. — Что… Что именно ты имеешь в виду? — пролепетала Цзиньхуа, неуверенно принимая зонт, но так и не решившись обернуться. Она не могла припомнить никого с таким тихим и ненавязчивым, почти менторским тоном голоса. Но в то же время, её сердце предательски сжалось от неясной тревоги — словно слова юноши пробудили болезненные воспоминания, словно нарыв вскрылся! Растревожили те старые, кровоточащие раны, что она невольно, как будто на автомате, обратилась к нему на «ты». И даже имя Джи Ланя, чей образ давным-давно ускользал из памяти, подобно утреннему туману, едва всплыл на поверхность. Имя, что завтра станет лишь пустой оболочкой, не достойной запоминания, как и любая другая бесполезная информация. В ответ он лишь одарил её мягкой усмешкой, и его дыхание, словно прикосновение крыла бабочки, коснулось её уха: — Как прекрасно, что мы 다시 перешли на «ты». — Он произнёс это медленно, смакуя каждое слово, словно растягивая мгновение до размеров вечности. Цзиньхуа снова потупила взгляд на свой браслет, но там всё глухо: «Что за чёрт?! Почему он не переводит корейские слова?!». Тогда-то она и поняла: юноша говорил с ней на её родном китайском, да ещё и на окраинно-пекинском диалекте, который она между прочим, уже давно не слышала, разбавляя этот язык корейскими словечками (как будто бы нарочно зная о том, что Цзиньхуа знает от туда только слова «оппа», «онни» и «анньенхассейо»!) А между тем, тот лишь продолжил: — Однако… это всё, что я так долго хотел сказать тебе. По крайней мере… на данный момент. — Юноша в капюшоне и маске отступил на почтительное расстояние, словно отшатываясь от жара невидимого пламени. — Просто помни, Лин Цзиньхуа… если ты опустишь руки, то я свои буду держать уже не в силах. — Слова сорвались с его губ, как последние капли перед надвигающейся бурей, и он исчез, словно тень, растворяющаяся в надвигающемся сумраке. Лишь тогда девушка решилась обернуться, словно отважившись взглянуть в лицо самой судьбе. Но в конечном итоге она увидела лишь его спину и воскликнула: «Постой! Ты забыл свой зонт!» — Однако, тот не остановился. И даже не обернувшись, помахал рукой: «Мне он не нужен, я всё-равно хотел купить себе новый!» Девушка, тем временем, стояла в нерешительности: «Так… Откуда он знает моё имя?.. Нет, он говорил так, словно хорошо знает именно меня…» — Цзиньхуа размышляла о том, следует ли ей догнать его и снять с него этот чёртов капюшон с маской. Однако, на глубинном уровне, её подсознание подсказывало, что не стоит этого делать. В противном случае, она могла бы столкнуться с настоящим ящиком Пандоры! Цзиньхуа стояла, сжимая в руках ярко-красный зонт, и в её сознании все ещё крутились слова незнакомца. В голове всплывали образы прошлых страхов и утрат, которые она пыталась забыть. Не в силах понять, почему его голос был так знаком, она зажмурилась, словно пытаясь отключить шум воспоминаний. Внезапный порыв ветра обдал её холодом, и она чуть не уронила зонт. Его яркий цвет казался неуместным в её мире серых будней, как будто он открыл в ней что-то, давно похороненное под слоем страха и сомнений. «Как здорово, что мы перешли на «ты». Это звучит так близко, но кто он?», — мелькнуло в её голове. Мысли метались, как осенние листья на ветру, и каждый вопрос только усиливал внутреннюю борьбу, вместо того, чтобы обрести долгожданный покой… «Что ж… По крайней мере, красный мой любимый цвет…» — Вздохнула в мыслях, она в конце концов, и поспешила на экзамены.

***

Лекционный зал неспешно наполнялся людьми, словно настойчивые мысли Цзиньхуа о таинственном незнакомце, эхом отзывающиеся в полупрозрачном алом зонте. Приютившись в углу кабинета, среди прочих, он источал влажное сияние. Росинки дождя, словно драгоценные камни, скользили по его поверхности, играя в лучах дневного света. Яркое пятно — он выделялся, словно настойчивый шёпот: «Вспомни. Задумайся. Пленись.» Если бы только Цзиньхуа, чьё зрение славилось своей остротой, позволила себе взгляд внимательнее, она бы заметила очарование ручки: холодный металл, отполированный до серебристого блеска, хранил на своём навершии выгравированное имя — «Ки Ран Сон». Имя, начертанное столь искусно и миниатюрно, что разглядеть его смог бы лишь кибер-орёл! Но дело было не только в утонченной ручке. Каждая деталь зонта, пропитанная величием древней китайской (именно её, а не какой-либо другой) культуры, кричала о его непомерной стоимости. Несомненно, этот изысканный аксессуар был произведением искусства, и именно эти неуловимые детали ускользнули от брошенного вскользь взгляда Цзиньхуа. В конце концов, она лишь продолжала мысленно возвращаться к тому странному юноше, который вроде и помог ей найти силы для дальнейшего движения, но в то же время, оставил множество вопросов, на которые она, как всегда, не желала искать ответы. И тогда вглубине её подсознания затаился печальный вздох, ожидающий своего часа, когда все загадки всё-таки будут раскрыты. — «Больше одного пути по-простому не существует…» — его слова снова и снова резонировали в её голове, — «Но почему?..» Цзиньхуа ненадолго огляделась вокруг, и её взор упал на несколько знакомых лиц. У окна, погружённый в раздумья, сидел Хисын, уже поглотившийся работой. Перед ним мерцал голографический экран, на который, словно на чистый холст, он записывал свои ответы на вопросы. Издали она заметила, что он сдаёт экзамен по общей философии и культуре, его серьёзное выражение лица читалось неизменно. — «Ах… Точно. Я слышала, что у всех будут разные экзамены, и списать не получится.» — размышляла блондинка, активируя своё устройство с экраном. Но её губы легко изогнулись в улыбке, как только она осознала, что Виён Хэ обрушит бурю эмоций, узнав, что учится с её любимчиком. — «Хех… Даже любопытно на это взглянуть…» — Но тут же мысленно себя одёрнула: «Любопытно?.. С каких пор?..» К счастью, ничего сложного и пугающего в самих экзаменах не было, как изначально утверждали преподаватели, которые пытались запугать своих бедных студентов. Либо же сама Цзиньхуа была достаточно умной для того, чтобы с лёгкостью решить все эти задачи. Поэтому, блондинка выдохнула с облегчением, когда 6 часов всеобщей каторги прошли. И, представьте себе, она даже позволила своим губам искреннюю улыбку от облегчения! Цзиньхуа подошла к зонту, небрежно сложив его и наконец обратила внимание на инициалы. — Хмм…? Ки Ран… Это какой-то производитель или имя человека? — Задумчиво спросила она, разглядывая ручку зонта, даже не осознавая того, что снова размышляла вслух. И, разумеется, это не осталось без внимания посторонних: — …Мне послышалось или ты сказала «Ки Ран»? — Раздался рядом заинтересованный голос Хисына. — Угум… — безучастно кивнула Цзиньхуа, протягивая ему зонт, — Знаешь что-то об этом? Юноша с волосами цвета утренней зари на миг прищурился, будто пытаясь разглядеть нечто невидимое простым смертным глазам. В его взгляде промелькнуло замешательство, сменившееся внезапным осознанием, отразившимся сложной палитрой эмоций на лице. Плотно сжав губы, он нахмурился, и в его голосе прозвучало едва уловимое беспокойство: — Откуда у тебя этот зонт? Цзиньхуа вопросительно взглянула на Хисына, и тот, медленно подбирая слова, словно жемчужины, начал объяснять: — Видишь ли… этот зонт принадлежит весьма интересному человеку… — Наконец, его лицо тронула ободряющая улыбка, однако в глазах затаилась тень подозрительности. — Но это не столь существенно. Девушка терпеливо ждала продолжения. Хисын тяжело вздохнул, прикрыв веки. — Ки Ран Сон должен был унаследовать бразды правления «JEPTA entertainment», но, как тебе известно, его место займет Габриэль Сон. Однако… это лишь верхушка айсберга. Признаться, я удивлен, что ты не знакома с Ки Раном. Здесь его знают все… Цзиньхуа задумчиво нахмурила брови, оставив свои размышления при себе. — Значит, они братья, — резюмировала она, и, озадаченно глядя на зонт, пробормотала: — В это сложно поверить. Её взгляд стал подозрительно прищуренным, как и всегда запуская механизм анализа: «Итак… что бы это могло значить?» И пока девушка погружалась в скептические размышления, Хисын устало улыбнулся. — Ты права. Ки Ран — лучший в своем роде, неизменно учтив с трейни, чего нельзя сказать о его брате… — Он испытующе посмотрел на Цзиньхуа и повторил: — Так откуда у тебя этот зонт? Воспоминания вновь нахлынули на Цзиньхуа, обволакивая сознание туманной дымкой утренних событий. Она не видела Ки Рана, лишь голос его бархатом касался слуха, дыхание — теплым шёпотом ласкало ушную раковину, а прикосновение его рук к её ладоням — дарило забытое тепло. Незабываемый аромат его парфюма, терпкий и манящий, навеки отпечатался в памяти. «Если он просил не оборачиваться, значит, не хотел, чтобы я узнала его? Но зачем тогда оставил зонт со своим именем?» — терзалась она. Разгадка, казалось, дразняще близка, витала в воздухе, но Цзиньхуа не решалась озвучить свои подозрения. «Случайность… или же это был намеренный жест?» — Ах, это… — Воспоминания заставили девушку зардеться, и лишь усилием воли она удержала предательский румянец, готовый вспыхнуть на щёках. Иронично, но та мимолетная близость отозвалась в её душе эхом невысказанных девичьих мечтаний! О, эта каменная глыба Лин Цзиньхуа — апогей внешней сдержанности, казалось, трепетала под напором романтических чувств! Но счастье её, заключалось в том, что она, словно опытный дирижер, умела обуздать свои эмоции, контролировать их порывы и не давать им волю. (Эй-эй, что это за Мэри Сью недоделанная, чёрт возьми?!) В конце концов, Цзиньхуа ответила ровным голосом, отпуская значительную часть информации: — Сегодня утром я попала под дождь, но этот незнакомец отдал мне свой зонт. Он сказал, что купит новый и этот ему теперь ни к чему. — Цзиньхуа блондинисто улыбнулась с теми самыми нотами фальши, которую никто не мог определить, и пролепетала, — Круто, правда? Хисын:...... Хисын ещё несколько раз недоверчиво взглянул на девушку, но потом, казалось, окончательно сдался: — Да, уж, действительно… «Эксклюзивный зонт из лимитированной коллекции он так просто отдал незнакомке?» — Промелькнуло в голове Хисына, «Да такой раритет днём с огнём не сыщешь! Здесь явно кроется что-то большее.» Хисын, в свою очередь, уже давно вынашивал план, твердо решив выяснить, кем же на самом деле является Цзиньхуа для семьи Сон. Но, наблюдая за ней, он видел лишь невинность и неведение, словно девушка и понятия не имела о том, кто все эти люди и какое место она занимала в этой сложной паутине власти и интриг. — Ладно… — пробормотал он, сосредоточившись и понизив голос до едва слышного шёпота. — Вообще-то, я подошел, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь? И готова ли ты к первому акту нашего представления? Цзиньхуа едва заметно вздрогнула, но удивления в её взгляде почти не было. — Как я себя чувствую?.. — промурлыкала она, на мгновение опустив глаза, а затем, лукаво улыбнувшись, добавила: — О, просто великолепно. Так что можешь обо мне не беспокоиться. Всё будет исполнено безупречно. В лучшем виде.

***

[30 сентября, 3335 год.]

В ослепительном хороводе софитов, под прицелом безжалостных прожекторов, Хисын, Шин и Джейк возвышались на сцене того самого актового зала, где когда-то трепетно встречали вчерашних абитуриентов. Эта пятница обещала стать незабываемой для каждого, кто дышал воздухом кампуса! Особенно сейчас, когда их сказочные, словно сошедшие со страниц манхвы, образы айдолов, дерзко контрастировали с архаичной строгостью древнекорейских арок. Розовые пряди волос Хисына кокетливо играли в свете ламп, когда он, краем глаза, наблюдал, как лицо Габриэля, прокладывающего себе путь сквозь бурлящий поток взволнованных студентов, багровеет от ярости. — Эту песню я посвящаю нашему обожаемому президенту Студенческого Совета, Габриэлю Сон! — провозгласил Хисын, поднося ко рту невесомый, абсолютно беспроводной микрофон (что держался самостоятельно в воздухе, при этом отслеживая своего носителя) — чудо техники, не стесняющее движений, и позволяющее разгуляться на всю катушку! Словно повинуясь незримому сигналу, толпа зрителей сомкнулась вокруг сцены, превратив пространство вокруг Габриэля в подобие вагона метро в час пик. Его взгляд, испепеляющий, полный вызова, пронзал воздух, встречаясь с самодовольной улыбкой Хисына, казавшегося воплощением беззаботного триумфа. Время словно застыло, оставив лишь густое напряжение, повисшее в воздухе, и едва слышный треск микрофонов, предвещавший надвигающуюся бурю. И вот, из тишины рождается мелодия — хрустальная, нежная, постепенно набирающая силу и ритм, и парни взрываются танцем и песней, захватывая всех в вихрь эмоций.

«Искать себя — это значит сжигать мосты;

Рубить канаты, что к пристани привычной влекут.»

Взгляд Хисына тут же помрачнел, он был направлен на Габриэля, но с его лица не спадала усмешка.

«Пусть шепчут вслед про безумство и про пустоту,

Когда ты сам — себе компас, карта и идеальный то ли лжец, то ли друг.»

Этой песней юноши словно бросали вызов не только Габриэлю, но и здешним порядкам. Даже если эта выходка им дорого обойдëтся, даже если они потеряет множество очков, сейчас Хисын, Джейк и Сону преисполнены вдохновить всех присутствующих здесь, пойти против ожесточённых правил Студсовета, придуманных Габриэлем.

«Я вырву сердце из тисков чужих ожиданий,

Растопчу правила, написанные не моей рукой.

«Мой путь тернист, усеян болью и страданьями,

Но каждый шаг — победа над собою, над тоской.»

Эти отчаянные ребята, были готовы на всё ради своей мечты! И оказавшись на этой сцене, они уже сделали свой осознанный выбор, как будто жили лишь ради этого момента. Нет, они были готовы убить этим вокалом, сиять настолько ярко, чтобы ослеплять! «Скажи, благословишь ты меня или проклянешь?» — Пропел Хисын, с насмешкой смотря на Габриэля, словно бросая вызов и одним лишь взглядом говоря: «Прости, если трахнул!» Взгляд черноволосого юноши стал ещё мрачнее, словно наполняясь жаждой убийства. «Ублюдок! Ты ещё смеешь спрашивать?» — колко ответил ему в мыслях Президент Студсовета. Тем временем остальные студенты, окружившие сцену, были захвачены звучанием чарующих голосов: — Как можно так красиво петь? — Неужели они знаменитости? — изумлялись они, не в силах сдержать свой восторг. Находясь на сцене, Хисын, конечно же, не замечал этих мимолетных проявлений восхищения. Для него время словно остановилось. Он уже почти не обращал внимания на окружающих, но, произнеся следующую строчку, вновь с лукавой улыбкой взглянул на Габриэля. »…За пределами этих софитов — лишь ложь.» Но за кулисами, в бархатном полумраке, подобно дирижёру незримой симфонии, застыла Виён Хэ. Её пальцы, словно вспорхнувшие бабочки, трепетно касались пульта управления светом. Внутри неё клубился вихрь противоречий, терзая душу острыми осколками сомнений. «Омо, да я ради Хисынчика на край света! Но, чёрт возьми, не перегибаем ли мы палку? Если его исключат, его мечта рассыплется в прах, как хрупкий замок из песка!» — беззвучно шептала она, закусив губу до крови. О себе она, разумеется, не помышляла — вздор, что её втянули в этот дерзкий фарс в последний момент. Виновником, разумеется, был он, Хисын. Стоило ему лишь обронить небрежное: «Виён, не могла бы ты помочь… лично мне?», как её сердце, словно испуганная птица, замирало в трепетном предвкушении. И вот она здесь, Виён Хэ, самая преданная и самоотверженная поклонница во вселенной. Ей даже не нужно просить — сама всё сделает, всё отдаст, лишь бы его глаза сияли от счастья! Тем временем, у Цзиньхуа всё было далеко не так безоблачно, как хотелось бы: «Я выложилась на полную. Дальше сами барахтайтесь, птенчики мои.» — подумала она. Девушка подоспела как раз вовремя, когда парни уже занимали свои места на сцене. Находясь в святая святых радиоклуба, она держала нити музыкального сопровождения в своих руках. Цзиньхуа наблюдала за ребятами, грациозно танцующими на сцене, сквозь мерцающую призму голографического 3D экрана. Ленивым движением пальца она переключила изображение на зрительный зал, повинуясь мимолетному порыву любопытства. Едва заметная усмешка скользнула по её губам, когда она заметила президента Студсовета. Но, к её изумлению, суровое лицо Габриэля вдруг озарилось каким-то нежным светом, а нахмуренные брови разгладились, словно в тихом смирении… — «А?.. Выглядит так, будто…» — Она неверяще приблизила изображение к его лицу: «…Ему нравится?! Что за чёрт!»