Культивирование личности до Бога. Том 1-2.

Идеальная ревность — не деструктивное пламя, испепеляющее душу и провоцирующее на безрассудные деяния. Она скорее, подобна маяку, пронзающему тьму неопределенности и высвечивающему истинную ценность любви. Она отнюдь не скрежет зубовный и тирания собственничества, но тонкий шёпот страха потери, эхом отзывающийся в глубинах сознания. Однако, такая идеальная ревность доступна не каждому…

***

Оставив позади ликующий хор союзников, словно сбросив с плеч мешок с котятами, Лин Цзиньхуа нырнула в свою персональную берлогу для анализа полётов. Тишина была нужна ей, как космонавту — кислород! Эта скромная, но уютная комната, словно портал в древнюю Корею, манила к размышлениям, будто говоря: «Эй, присядь, отдохни, напейся чаю с мудростью веков!» И, вот ведь ирония судьбы, этот островок традиций был нашпигован по стенам мониторами, словно новогодняя ёлка — гирляндами. Холодный блеск технологий, казалось, спорил с теплом дерева и бумаги, но комната умудрялась сохранить атмосферу дзена. Цзиньхуа плюхнулась на диван, мягкий, как облако после тяжёлого дня, и свет экранов нежно коснулся её лица, непроницаемого, как у сфинкса. На ней по-прежнему красовалась мужская одежда: штаны карго цвета хаки, мешковатая толстовка, скрывающая все женственные намеки. Никаких тебе рюшечек и бантиков — только функциональность! Взгляд Лин упал на браслет с неумолимо растущим числом очков социализации. Десять миллионов — это, конечно, неплохо, но до вожделенных ста миллионов, дающих свободу, ещё ой как далеко! Что ж, придется играть в эту игру, как самый заядлый геймер, чтобы вытащить из лап Ки Рана не только себя, но и беднягу Хисына, и даже этого чудака Габриэля. Оставшись наедине со своими гениальными мыслями, Лин запустила голографическую симуляцию боя. Прокручивала моменты битвы, как заезженную пластинку, от начала и до конца. Она выискивала закономерности, просчитывала реакции Габриэля, оценивала вклад каждого союзника. Информация, цифры и стратегии — вот её главные друзья. Эмоции? Пфф, лишний балласт! Даже этот дурацкий поцелуй — случайность, досадное недоразумение! Нужно оставаться беспристрастной, как калькулятор. Но где-то глубоко внутри, словно таракан в тёмном углу мини-лаборатории, шевелилось сомнение: а вдруг Хисын действительно что-то почувствовал? «Стоп, машина!» — скомандовала себе Лин. Эта мысль опасна, она отвлекает от главной цели! Он всего лишь инструмент, как и все остальные. Точка. Она чувствовала, что Ки Ран следит за ней, дёргает за ниточки, как кукловод-маньяк. И понимала, что следующий матч уже не за горами, и противники будут круче варёных яиц! Поэтому она решила завязать с этой «Prove who you are». Ну, серьезно, им просто повезло, не стоит обольщаться! И теперь, даже если ей больше нет места в этом чёртовом событии MOBA-игры, всегда есть запасные варианты! «Более одного пути…» — эта мантра её компас в этом безумном лабиринте. И так будет, кажется, вечно…

***

Габриэль, чей успех в конкурсе зависел от благосклонности Лин Цзиньхуа, с треском провалился, не получив даже утешительного приза! «Тц… Ну, хоть попытался,» — проворчал он, погружаясь в пучину самоанализа и отключая виджет смены образа, являя миру свой истинный облик. «В конце концов, как Президент Студсовета, я просто обязан был стать первопроходцем этих безумных игр. Так что, по сути, я ничего и не терял.» В его голосе звучала напускная бравада, но сердце ныло от досадной обиды. В своей комнате для «разбора полётов» Габриэль нахмурился. Перед глазами, словно заевшая пластинка, крутился поцелуй между Хисыном и Лин Цзиньхуа: «Да что ж такое… Почему это меня так бесит?!» Кулаки Габриэля побелели от напряжения. Непонятное чувство, словно ледяной душ, пронизывало его до костей. Он с трудом перевёл дух, медленно считая до десяти. Развалившись на диване, он небрежно ослабил галстук, словно пытался освободиться от пут, и взъерошил свои смоляные волосы. Скинув пиджак, он остался в одной лишь белоснежной рубашке. Случайный взгляд упал на бокал с вишнёвым соком, и без того тёмные обсидиановые глаза с лиловым отливом стали еще мрачнее. Как по заказу, в комнату вошёл Ки Ран. В его голубых глазах, скрытых за медицинской маской, плескалось невозмутимое спокойствие. Движения его были легки и бесшумны, словно у крадущегося кота. — Брат, ты чем-то расстроен? — лёгкая, холодная улыбка тронула уголки его глаз. Габриэль бросил на него напряжённый взгляд, но постарался изобразить что-то похожее на вежливую улыбку: — С чего бы мне расстраиваться? Цзиньхуа победила, а значит, я на шаг ближе к освобождению от своего проклятия, — ответил он, указав на браслет на своей руке. — Ох, брат… Ты же знаешь, что я не об этом, — Ки Ран покачал головой, и в его глазах мелькнул искренний интерес. — Расскажи мне, что ты чувствуешь, когда видишь её в чужих объятиях? — Белоснежный юноша подошёл ближе, внимательно изучая лицо брата. — Разве это чувство само по себе не прекрасно? — В его стальном голосе прозвучали нотки ехидства. Габриэль отвернулся, пытаясь скрыть бурю эмоций: — О чём ты, старший брат? Это всего лишь игра, и Цзиньхуа сделала то, что должна была сделать. Я не испытываю к ней никаких чувств, кроме благодарности за возможность освободиться. Ки Ран усмехнулся, подходя ещё ближе и включая на экране повтор момента поцелуя Лин и Хисына, запечатлевшего лицо Габриэля. Он картинно развёл руками, словно демонстрируя неопровержимое доказательство. Голос его, словно шёпот змея-искусителя, проник в сознание Габриэля: — О, неужели?.. Тогда почему твои кулаки снова сжаты так сильно, что костяшки побелели? — лукаво спросил он, когда Габриэль судорожно схватился за бокал с соком, словно за спасительный круг. — …Почему в твоих глазах столько злости? Неужели ты действительно веришь в то, что говоришь? — Он уселся рядом и, протянув руку, коснулся щеки Габриэля. — Признай это, брат. Ревность — это то, что делает нас живыми. Габриэль оттолкнул его руку, чувствуя, как в нём закипает ярость. Непонятно, была ли это злость к брату или к собственным, терзающим его, эмоциям. — Хватит! Не смей лезть мне в душу. Я сам разберусь со своими чувствами! — Он вылетел из комнаты, оставив Ки Рана одного с его зловещей улыбкой. Габриэлю было необходимо время, чтобы разобраться в себе, прежде чем ревность поглотит его окончательно. Ки Ран это прекрасно понимал. «Ах, мой братец-цундэрэ взрослеет прямо на глазах…» — вздохнул он, посмеиваясь и потягивая сок из трубочки, и его взгляд вдруг обрёл нежные оттенки. В этот момент он словно смотрел сквозь пространство и время. И этот лукавый взгляд явно был направлен на какого-то внешнего зрителя, — «Нет-нет!» — покачал он головой, выставив указательный палец вперёд, словно строгий учитель, — «Это вовсе не непрямой поцелуй! Просто в бокале было две трубочки!» Габриэль, словно раненый зверь, метался по коридорам академии, пытаясь бежать не от Ки Рана, а от собственных мыслей. «Ревность? К Цзиньхуа? Да быть не может!» — твердил он себе, но каждое слово звучало фальшиво, как монета, сданная с краденного золота. В голове, как назойливая муха, жужжал вопрос: «Почему именно Хисын? Почему не я?» Он помнил, как взглянул на Цзиньхуа в первый раз. Её глаза, словно два метеорита, пронзили его сердце, оставив неизгладимый след. Но она, как неприступная крепость, не позволяла никому приблизиться. И вот, появляется Хисын, этот яркий герой, и берет её штурмом, словно дикий варвар, не знающий правил приличия. «Что в нём такого особенного?» — спрашивал себя Габриэль, словно пытался разгадать тайну египетских пирамид. В его душе бушевала буря, сравнимая с тайфуном, обрушивающимся на побережье. Он чувствовал себя преданным, обманутым, словно его самого лишили любимой игрушки. Он остановился, прислонившись к холодной стене, и закрыл глаза. В голове, словно на гигантском экране, вновь и вновь прокручивался момент поцелуя. «Проклятье!» — прошептал он, чувствуя, как ярость клокочет в его груди, словно лава в жерле вулкана.

***

Футбольное поле затихло, словно исполинский зверь, измождённый яростным рёвом трибун. Зрители покидали стадион, унося с собой искры фееричного действа, запечатлённого на холсте памяти багряными и золотыми мазками. Но в душе Джейка свирепствовал ураган, выворачивающий нутро наизнанку, словно старую перчатку. В заточении комнаты для разбора полётов, утопая в объятиях дивана, под аккомпанемент мерцания множества экранов, он хмурился, будто вёл неравный бой с собственными демонами. Поглощённый бездной раздумий, Джейк даже не удостаивал взглядом мониторы, где, словно призраки, мерцали ошибки, стоившие победы. Он был палачом самого себя. Красноволосый юноша прикоснулся к браслету на запястье, с изумлением вглядываясь в цифры, отражающие его триумф: — Десять миллионов… — прошептал он, словно боясь спугнуть робкую птицу удачи. Такие суммы являлись ему лишь в самых дерзких, словно украденных, снах. Впрочем, Джейк Тернер был из тех, кому сны снились редко, а если и снились, то один и тот же, навязчивый, как тень прошлого. В этих сумрачных лабиринтах подсознания таился его личный ад — человек, отнявший чужую жизнь. — Десять миллионов… — выдохнул Джейк, словно пробуя на вкус запретный плод, не веря в его реальность. Карие глаза, хищные и лихорадочные, приклеились к витрине магазина очков социализации, за которой плескалось море возможностей, доступное за эту баснословную сумму. «О дивный новый мир…» шептали они. — Этого, должно быть, хватит, чтобы аннулировать мой срок? Университет, как гласили легенды, был создан для тех, кто нуждался в искусственной социализации. Но мало кто догадывался, что за маской престижа скрывалась клетка для молодых душ. Место, где «свобода — это осознанная необходимость». Браслеты, словно кандалы на запястьях, не только отслеживали каждое движение, но и проникали вглубь сознания, считывая нейронные импульсы с абсолютной точностью, словно безжалостные исповедники. Достаточно было мимолётной мысли о неповиновении, тени запретного желания, чтобы браслет, словно Иуда, подал сигнал. И тогда студента-узника ждала не лекция, а сырая, безмолвная камера. И у Лин Цзиньхуа был именно такой браслет, который невозможно было никоим образом снять. И тюремная камера была явно последней, чего жаждал Тёрнер, ведь уже успел там побывать. Но благодаря Шину Сону, который его от туда вызволил, а точнее показал ему «новую клетку», оказался на свободе, хотя и призрачной. В конце концов, Джейк искал искупления перед человеком, чью сестру отнял. Но самым мучительным было то, что этот человек, Шин Сону, любил его. Любил до того, как кровь залила прошлое, и, вопреки здравому смыслу, вопреки самой природе мести, продолжал любить и сейчас. «Любовь зла…» И сейчас, когда тьма сомкнулась вокруг него, Шин оставался единственным лучом света, которого он не заслуживал. Нет, Джейк ненавидел этот свет, ненавидел себя за то, что, тошнотворно унижаясь, вынужден был разыгрывать любовь к Сону, чтобы хоть немного искупить вину. Он был жалким лицедеем на подмостках судьбы. Но, казалось, и этого было мало. Шин Сону — словно живое эхо покойной Изамэ Саноямы, её идентичный близнец. Девушки, которую Джейк не просто убил, но и любил с безумной, испепеляющей страстью, отравленной ревностью. Изамэ… Она была роковой красотой, ослепительной снаружи и ангельски чистой внутри. «Красота спасёт мир…» но не его. Все считали её воплощением добра, и она действительно была такой. И из-за этой неземной красоты, из-за всеобщего обожания, каждый мужской взгляд жадно тянулся к ней, распаляя его безумие. «Ревность — чудовище, само себя порождающее и рождающее». Джейк откинулся на спинку дивана, закрывая лицо руками, как будто бы пытаясь стряхнуть с себя липкую паутину воспоминаний. Десять миллионов… Этого было достаточно, чтобы изменить его жизнь, но недостаточно, чтобы стереть прошлое. Достаточно, чтобы купить свободу, но недостаточно, чтобы купить искупление. И он знал, что его истинное заключение не в стенах университета, а в темнице собственной души. Внезапный звон браслета вывел его из оцепенения. Это было сообщение от Сону: [Жду тебя на крыше.] Юноша лишь протяжно вздохнул, взьерошив волосы. Спустя некоторое время, поднимаясь на крышу, Джейк чувствовал, как внутри него нарастает тошнотворное отвращение к себе. Сону стоял у парапета, его силуэт вырисовывался на фоне ночного неба, словно хрупкая тень на краю пропасти. Шин снова перекрасил свои волосы, и теперь они имели платиновый холодный оттенок с багровыми локонами, а в его глазах были серого цвета линзы. С тех пор, как надел их единожды, казалось больше и не снимал. Как будто бы пытался скрыть свою боль за маской безразличия. Шин Сону слегка развернулся, и протянул руку, подзывая подойти ближе: — Эй-эй, годжи-ибан, мне ведь идёт, скажи? — Весело рассмеялся он, — Я ещё и моднявую кофточку прикупил! — Сону покружился, демонстрируя зелёного цвета разодранный свитшот с логотипом их Университета, на котором был оранжевый медвежонок с надписью: «Cyperpank 3335». Его смех звучал фальшиво, как треснувшая струна. — Ага… — Кивнул Джейк, натянув привычно-притворную улыбку, — Здорово выглядишь. Мне нравится. — Произнёс он. И хотя слова прозвучали в привычной соблазнительной манере, но в его глазах был холод, которого Сону, казалось бы, никогда не мог разглядеть. Сону подошел ближе, его глаза сияли искусственным блеском линз, но в них всё ещё можно было увидеть отголоски той нежности, которую Джейк так презирал. Шин коснулся щеки красноволосого юноши прохладной ладонью, и тот вздрогнул, словно от ожога. — Ты решил, на что потратить очки социализации? — спросил Сону, его голос звучал мягко, как шёпот ветра. И когда юноша отнял свою руку, то лишь вздыхая, покачал головой, — Если хочешь, я могу поделиться своими… — А затем милашничая широко улыбнулся, — Ну, знаешь! Чтобы поскорее сократить твой срок! Джейк отшатнулся, словно от удара. «Поделиться…» Это слово резануло слух, напоминая о бездне, разделяющей их. Очки социализации — валюта университета-тюрьмы, мерило лояльности и послушания. Сону, готовый отдать часть своей жизни, лишь бы приблизить его освобождение. Невыносимо. — Не стоит, — пробормотал Джейк, отводя взгляд. — Я сам справлюсь. — Улыбнулся он. Линия губ получилась вымученной. Сону нахмурился на секунду, но тут же расплылся в понимающей улыбке. — Айгу! Вечно строишь из себя царя горы!.. Ну… Как знаешь, — пожал он плечами, а затем мечтательно поднял голову к небу и подавленно улыбнулся. — …Ты знал? Изамэ, хотя и часто смотрела на звёзды, но она никогда не романтизировала их… Ведь она всегда хотела стать космонавтом. — Горько посмеялся Шин. Он едва развернулся, а затем спросил, — Джейк, скажи… А ты всё ещё мечтаешь стать звездой? — Почему ты… Вдруг об этом спрашиваешь? — Удивлённо спросил тот. Мечта стать звездой… Когда-то, до Изамэ, до багрового прилива, захлестнувшего его душу, до этой проклятой клетки, он и впрямь грезил о славе, о лучах софитов, о всеобщем обожании. Но теперь, даже если бы само небо предложило ему место в блистательной корейской айдол-группе, он бы с презрением отвернулся. Звёзды для него погасли, превратившись в холодные, далёкие искры. А местный айдол-кружок стал лишь тусклым отблеском былого, жалкой тенью надежды. Да и кто возьмет в свои ряды чудовище, обагренное кровью, палача, устроившего кровавую вакханалию? Верно. Никто. Ох, Джейк, этот проклятый яндере, чья любовь оказалась смертоноснее яда, сначала скосил всех, кто осмелился бросить взгляд на Изамэ. Когда же он, словно безумный Пьеро, открыл ей свою кровавую тайну, Изамэ, вместо ожидаемой покорности, разразилась гневом, подобным грому небесному. Она отвергла его, как отвергают прокажённого, и, словно птица, угодившая в капкан, вырвалась на свободу через смерть, оборвав свою жизнь прямо у него на глазах, прошептав ледяным шёпотом: «Я не хочу достаться такому, как ты… Джейк, ты… отвратителен. Запомни это навеки.» И её смерть, словно тяжкий крест, он взвалил на свои плечи, исповедуясь её младшему брату: «Это я убил её». Джейк жаждал самоистязания, мечтал утопить себя в море вины, но этот Шин… Он лишь одарил его улыбкой, светлой и всёпрощающей, словно ангел, явившийся в ад, и протянул руку помощи! Невозможно было представить зрелище более нелепое и трагичное, чем эта улыбка, сотканная из сострадания и всепонимания, слова, прозвучавшие как приговор: «Я не выдам тебя полиции». Джейк чувствовал, как его душа медленно умирает под этим взглядом, полным любви и прощения, которого он не заслуживал. Он был готов к ненависти, к мести, но не к этому. Эта нежность убивала его медленнее и мучительнее, чем тюремная камера. И тогда, Джейк, сломленный не милосердием, а осознанием собственной ничтожности, палач для самого себя, сам сдался в руки правосудия. Но даже от туда, Шин его достал! Платинововолосый юноша ждал ответа, когда Джейк тихо произнёс: — Я больше ни о чём не мечтаю. — Его глаза казались отстранёнными, когда он добавил, — Просто плыву по течению. Сону скромно кивнул, лишь продолжая смотреть в небо, где было так ничтожно мало звёзд: — Вот как. Тишина повисла между ними, тяжёлая и гнетущая. — Ты… — Вдруг произнёс Сону, — Ты ведь хочешь сбежать от сюда из-за меня, верно? Почему же не говоришь об этом прямо? — Не неси ерунды. — Отрицательно покачал головой Джейк, — Это ведь ты помог мне подать заявку в этот Университет. И я сам на это согласился. — А ты не задумывался о том, почему я это сделал? Джейк ощутил, как в груди что-то сжалось. Вопрос Сону повис в воздухе, напоминая о грузе на его совести. Он знал, что за этим вопросом скрывается нечто большее, чем просто любопытство. — Это был твой план мести. — произнёс Джейк с горечью. Сону вновь улыбнулся, но в его улыбке была тень грусти. — Не совсем так… — Ответил он, — Я знал, что ты скрываешься в тени своего поступка, и что, возможно, эта тень никогда не покинет тебя. Я считал, что мог бы стать твоим спасением, но увы, день изо дня я видел то, как тебе становилось хуже от того, что я так сильно похож на свою сестру. Я думал, что из-за этого сходства ты полюбишь меня, и благодаря этому мы были бы счастливы, но всё, что я вижу — это лишь страдание в твоих глазах… Возможно, именно поэтому я и пытался изменить свою внешность… Ну знаешь, — С особой непринужденностью в голосе рассказывал он, — Чтобы ты не так сильно горевал… Но даже после всего этого… Ничего не изменилось. Шин Сону тихонечко вздохнув, снова улыбнулся: — Однако я всё ещё верю в то, что ты способен изменить свою жизнь, если дашь себе шанс. Если ты увидишь мир иначе. Ведь я даже не прошу о взаимной любви. И ты сам это знаешь. — Вот как… — Джейк покачал головой. — Я только и умею, что разрушать, и моя жизнь — это… ошибка. Поэтому, ты зря так сильно в меня веришь. — Мы все оступаемся, — голос Сону был тихим прикосновением, словно крыло бабочки, — но падение не равносильно пожизненному заключению в темнице содеянного. Прими этот хаос, Джейк, позволь ему стать горнилом, в котором выплавится новый смысл. Джейк обрушил на него взгляд, полный смятения, словно загнанный зверь, наткнувшийся на клетку. Эти слова — дежавю, эхо из искажённого времени, которое он, казалось, проживал снова и снова. — Ты… не от мира сего, — кривая усмешка искривила его губы. — Ошибки на контрольной? Потерянный кошелёк? Да, тогда твоя философия имела бы смысл. Но, чёрт возьми, Сону, мы говорим о крови, пролитой моими руками! — Отчаяние прорвалось сквозь броню отчуждения, но в глазах плескалась усталость древнего грешника, словно уставшего всё это обсуждать. — Проснись! Я отнял жизнь у твоей сестры! Почему вместо жажды возмездия ты протягиваешь мне руку, словно я нуждаюсь в спасении? Что с тобой не так? Сону внимал ему, как исповедник, всматриваясь в душу, а не в лицо. В серых омутах глаз плескались не только грусть и сочувствие, но и бездна понимания, словно он слышал не слова, а истошный, безмолвный крик, запертый в клетке его груди. — Потому что ненависть — не мой компас, — наконец прошептал он, и в голосе звучала нежность, граничащая с безумием. — Я знаю, что ты — не просто тень, отброшенная убийством Изамэ. Она любила тебя, и этот факт делает тебя лабиринтом, а не простой формулой. В тебе есть искра света, ждущая ветра, чтобы разгореться в пламя. Джейк ощутил, как в груди заворочался клубок змей, как рушится карточный домик его убеждений. Слова Сону не находили приют в его сознании, словно чужеродные семена, брошенные в бесплодную почву. Он был уверен, что его истинная сущность — это тот зверь, что вырвался на свободу в ту роковую ночь. Он — тиран, а не герой. — Каждый вздох, каждый удар сердца после того дня — плата за содеянное, — прошептал Джейк, словно в ответ на внутреннюю борьбу. — Я убил Изамэ, и даже если бы кто-то и нашёл во мне доброту — разве это может оправдать преступление? — Я могу оправдать, — ответил Сону, и тень безумия промелькнула в его глазах. — Старшая сестра… она была бременем. — На его губах расцвела безумная улыбка. — Убив её, ты совершил акт милосердия… для меня! Знаешь, как долго я мечтал избавить мир от её присутствия? Но ты мне помог, и поэтому в благодарность, я расплачиваюсь сполна! Джейк почувствовал, как его сердце обрушилось в пропасть, а мир внезапно закрутился вокруг. Слова Сону, произнесенные с холодной самоиронией, словно физически ударили его. Внутри него закипало смешанное чувство обречённости и отвращения. — Ты сошел с ума. — прошептал Джейк, будто парализованный ужасом, отступая назад, словно пытаясь бежать от этой душераздирающей истины. «Знаю, я знаю… всё это знаю…» — звенело у него в голове, словно похоронный колокол. — Убийство — это акт милосердия? И с каких-таких пор? — …Но это было бы не просто убийство, Джейк, — продолжал Сону, его голос раскалялся, как пламя, хотя всё ещё сохранял ту мелодичную, приторную нежность. — Это стало моим освобождением… Нашим! Весь этот ужасный мир, где царит зависть и ненависть, заточил нас с тобой в клетку. Но тебе не кажется, что мы могли бы стать чем-то большим? Мы можем стать идеальным тандемом, способным разрушить эту чёртову систему! — Ты думаешь, что это освобождение? Я убил ту, которую любил! — гневно произнес Джейк, его лицо нервно дёрнулось. — Это не освобождение, это саморазрушение. — И что с того? Все мы любим разрушать то, что по праву должно принадлежать лишь нам! Мы по своей человеческой природе уничтожители! — рявкнул Сону, его голос звучал как раскат грома. — И я понимаю, что такое быть прозябающим в этом гнусном универе, где все делают вид, что живут, но на самом деле просто ждут своей очереди. Я не хочу быть одним из них! Взгляни даже на нашего дружочка Хисына — это самый наглядный пример человека, что делает ставку «всё или ничего». Только такие люди как он, способны стоять на вершине мира, так почему же не можешь и ты, человек не обделённой силой и талантом, а? Джейк метнулся взглядом к краю крыши, пытаясь успокоить бурю в голове. Он знал, что Сону был не в своём уме. Этот мальчик, что для всех казался тихим и спокойным, был пленником собственных фантазий и нездоровых мыслей. Но на самом деле Джейк вновь увидел отражение себя будто в зеркале, и это зрелище было ужасно. — Потому что мне этого не нужно. Потому что это не решение, — прошептал он, но, услышав свою же фразу, почувствовал, как внутри всё перевернулось. — Это лишь способ погрузиться в ещё большую тьму. Сону шагнул ближе, приближая холодный металл своего браслета к груди Джейка. — И сколько ты ещё собираешься держаться за это бессмысленное прошлое? — произнёс он с почти безумной ухмылкой. — Что тебе мешает просто двигаться дальше, а? Джейк словно очнулся от морока, обрушившись на скалу непоколебимой решимости Сону. Больше никаких игр. Сердце рвалось на части, словно старая фотография, и каждый обрывок — воспоминание об Изамэ, её смехе, её сиянии — вонзался в душу осколком былого счастья. Нет, он не позволит себе снова утонуть в этой пучине отчаяния. — Ты, — проговорил он, перехватывая ладонь Шина. — Даже если ты — лишь эхо Изамэ, её бледная тень, мне плевать. Я плачу по счетам прошлого. Для меня ты всегда был и останешься только её братом. Не больше, не меньше, Сону. Но пока в тебе теплится жизнь, я сделаю всё, чтобы увидеть на твоём лице улыбку, даже если на это уйдёт вечность. И я готов терпеть все твои выходки, если это подарит тебе хоть каплю счастья. Сону замер, словно поражённый стрелой, выпущенной из самой тьмы. В его глазах, до этого полных света, промелькнула тень сомнения, словно туча закрыла солнце. — И теперь… Я не понимаю… Что это значит?.. — прошептал он, и в голосе его разлилась такая бездонная тоска, будто сам океан рыдал сквозь крик заблудшей чайки. — Меня? Счастливым?.. Но я, чёрт возьми, счастлив, когда ты рядом! — Шин беспомощно захлопал ресницами, словно оленёнок, которого внезапно выкинули в самое сердце дремучего леса. — Что ты имеешь в виду, ради всех святых?! Неужели ты не горишь желанием, как и я, восстать из пепла, словно феникс с перепоя, и покорить этот мир, превратив его в наш личный парк аттракционов?! Джейк тяжело вздохнул, покачав головой с видом вселенской усталости: — Сону… Я, конечно, понимаю, что победа в этом дурацком «Prove who you are» вскружила тебе голову почище ядрёного коктейля, и что ты всегда был падок на триумф, но это ещё не повод воображать себя царём горы! — Джейк старался вложить в голос всю свою искренность, чтобы не выглядеть, как говорящий попугай. — Поэтому я отказываюсь от этой тьмы, которая затягивает нас обоих, словно болото, и от всех твоих безумных планов по захвату мира! И знаешь что? Если потребуется, я сделаю всё угодно, лишь бы остановить тебя от этих маниакальных идей! Слова Джейка повисли в воздухе, словно проклятие, сгущая и без того гнетущую атмосферу между ними. Сону, измученный и взвинченный, несколько раз судорожно вздохнул, словно пытаясь удержать в клетке бешеного зверя, и вдруг закрыл лицо руками. Слёзы хлынули потоком — чистые, как горный хрусталь, и горькие, как полынь. — Чёрт… — прошептал он, — Я-то думал… что мы с тобой одной крови, что ли! Два сапога — пара, понимаешь? Оба, как мотыльки, тянемся к свету, а ты… — Его взгляд, словно осколок льда, пронзил Джейка, — Весь свой потенциал хочешь спустить в унитаз?! Никаких тебе амбиций, желаний, целей… Пф! И почему я так чертовски разочарован?! А, нет! Дело, наверное, даже не в этом! Глаза его заметались по чердаку, словно крысы, загнанные в угол, когда он уставился в закопчённый потолок, будто пытаясь выковырять из черепицы ответы на мучившие его вопросы: — Айщ, ну что за фигня?! — Взвыл он, растрепав свои волосы, — Что же делать-то, а? Сердце Джейка болезненно сжалось. Это был не тот Сону, которого знали все — спокойный и уравновешенный, с бесконечным запасом любви и веры в лучшее. Этот юноша, истерзанный и пылающий, на самом деле был зловещим двойником самого себя, тенью, которую по ошибке можно было принять за свет. В прочем, об этой тени Джейк, пожалуй, знал всегда. — Сону, — тихо произнёс он, отбросив в сторону ненужные обиды и собирая по крупицам остатки своей уверенности, — Нельзя так думать. То, через что мы проходим, не должно определять, кто мы есть. Сону поднял голову, и в его глазах мелькнула робкая надежда. Он выглядел таким уязвимым, словно стена, за которой он прятался, дала трещину, и он отчаянно пытался найти новое укрытие. — Мне… Так… Тяжело… — пробормотал Сону, словно пытаясь стереть с доски позора последние слова, и на секунду, казалось бы, отключился. А затем — БАЦ! — ослепительная, почти ангельская улыбка вспыхнула на его лице, будто и не было этого душераздирающего диалога! — Омо! Так ты уже тут! Ну-ка, зацени-ка мой лук! — Сону закружился, словно на подиуме, демонстрируя свой наряд. — Ну что, как тебе? Крутотенюшка, а? Годжи-ибан! Хочешь, и тебе такой же прибамбас отхвачу? Сегодня же мега-сейл, скидос аж полтинник! — Радостно заявил он. Но его глаза всё ещё были красны от слёз, когда он неосознанно нервно затеребил серёжку в ухе. Джейк скривился, закатил глаза и мысленно простонал: «Раздвоение личности с амнезией на принудительной основе, подавление воспоминаний о другой личности, как и всего того, что творит эта вторая личность в комплекте… Да это же термоядерная бомба в отдельно взятой голове!» — язвительно подумал он. — «И это, похоже, единственная причина, по которой этот спектакль абсурда тянется уже целую вечность. И каждый раз… Клянусь, я уже как дрессированный тюлень, хлопаю в ладоши от 'удивления'. Но справедливости ради, в этот раз тёмная сторона Сону держалась рекордно долго… Вот это да, вот это прогресс! Да с ним как будто во временной петле застрял!» — Он поднял взгляд на юношу, полный невысказанной скорби, — «Но похоже… Это и есть моё извечное проклятие…» — Шин… — Начал было Джейк, словно взывая к спасению, но внезапно их прервали скрипом открывающейся двери, словно разрушающим хрупкую тишину выстрелом. Но Сону всё равно замер, словно статуя, затаив дыхание. Это было впервые, когда Джейк обратился к нему по имени. Ох, уж этот Шин Санояма, японец до мозга костей, для которого подобные вещи равносильны пылкому признанию в любви… И Джейк это прекрасно осознавал, и потому так методично избегал его имени. — «Но почему вдруг теперь?…»