Неудачник

***

Они сидели на бордюре. Рен У — согнувшись, локти на коленях, ладони сцеплены, взгляд в асфальт. Волк — рядом, чуть в стороне, как будто случайно, чтобы не давить. Он протянул ему упаковку клубничного молока. Сухо, без слов. Рен У машинально взял. Сжал в руках. Не открыл. Просто держал. Тишина. Машины тянулись по дороге. Фары скользили по мокрому асфальту, отражаясь красными и белыми полосами. Сквозняк приносил запах жареного мяса из какой-то палатки на углу. Город жил своей жизнью, а они сидели будто ни в чём не бывало. — Я понимаю, — промычал Волк, не глядя на него. Рен У медленно повернул голову. Взгляд мутный, уставший. — Что именно? Волк чуть пожал плечами, вытянул ноги. — В детстве была одна девчонка. Я ей нравился. Она вечно твердила, что выйдет за меня замуж. — Ну? — тихо спросил Рен У. — Ну… Она выросла. И всё время была рядом. Школа, университет. Мы вместе. Рен У моргнул. Слишком хорошо понимал, что раз Волк сидит сейчас вот так, один, значит, история не могла закончиться счастливо. — Что произошло? Волк немного потянул паузу. Словно решал, стоит ли говорить дальше. Потом вздохнул. — Она была хорошим другом. Только другом. — Но? — Рен У склонил голову, внимательно. — Но появился другой. Парень. В колледже. Влюбился в неё. Сначала робко, потом… признался. И они начали встречаться. Но этот парень… был проблемой. Драки, грабежи. Потом наркотики. В итоге его посадили. На четыре года. Рен У слушал молча. В пальцах чуть смял коробку молока, но всё так же не открыл её. — Она… ходила к нему. Каждый день. Ждала. И из-за его долгов к ней тоже приходили. Работала, чтобы закрыть всё. Денег не хватало. Она рвалась, не спала ночами. Голова болела, но к врачу не ходила. Волк перевёл взгляд на дорогу. Фары отразились в его глазах короткой вспышкой. — Я пытался помочь. Но этого было мало. Он замолчал на секунду. Словно сглотнул что-то лишнее. — В какой-то момент она потеряла сознание. В скорой выяснилось — рак мозга. Последняя стадия. Лечить уже было нечего. Денег всё равно не было. Через несколько месяцев её не стало. Рен У чуть приподнял голову. Глаза смотрели прямо на Волка, но слов не нашлось. — А он? — наконец тихо спросил. — Он вышел из тюрьмы. А его встретила могила. Он очень её любил. Для него её смерть стала концом всего. Я не знаю, что с ним сейчас. Мы не общались больше. Город шумел, а между ними висела пауза. — Поэтому я понимаю, — тихо сказал Волк, уже мягче. Рен У поджал губы. — Лучше будет, если я буду подальше от Чонгука. Так всем будет лучше. Волк промычал в ответ, лениво, но с тенью иронии: — А махинации в больнице? Бросишь мальчонку одного? После того, что вы устроили на их точке, они его точно не оставят в живых. — Нет! — Рен У рыкнул резко, почти сорвался. — Я разберусь. Выясню всё. И когда он будет в безопасности — уйду. — Это будет не быстро, — протянул Волк. — А если парнишка успеет привязаться к тебе? Рен У стиснул зубы, отвёл взгляд. — Лучше я разобью ему сердце, чем жизнь. Усмехнулся, криво, уничижительно, сам над собой. — Я же задира и негодяй. Мне не впервой. Волк посмотрел на него, долго. Не сказал ничего. Только кивнул слегка и вытянул из пачки сигарету. Протянул Рен У.

***

Woods Darker than Night (Child of light OST) Cœur de Pirate

12 лет назад

Будильник зазвонил в пять утра. Каждое утро. Один и тот же рваный, противный писк. Звук, который раздирал тишину, будто издевался. Щёлк — ладонь с глухим хлопком ударила по кнопке. И снова тишина. Такая густая, что казалось, можно потрогать её пальцами. Под потолком мерцала тусклая лампочка. Стены молчали. Часы на тумбочке отмеряли время — тик… тик… тик. Вставать не хотелось. Никогда не хотелось. Но Джи Хен всё равно поднялся. Тело двигалось само, без желания, без мысли. На автопилоте. Холодный линолеум под босыми ступнями. Шорох ткани — натянутая на плечи рубашка. Щелчок дверцы шкафа. На кухне зашумел чайник. Сухое потрескивание воды, набирающей жар. Глухой скрежет ложки о стенки чашки. Две ложки растворимого кофе — горечь на кончике языка, песок, который царапал горло. Хлеб — жёсткая корка, иногда варёное яйцо, без соли. Иногда — пустая тарелка. Ванная. Кран, капли. Холодная вода, льющаяся на лицо — резкий вздох. Капли стекали по подбородку, падали в раковину — кап… кап… кап. Отражение в зеркале. Серые глаза. Пустые. Те же, что вчера. Месяц назад. Год назад. Пиджак на плечи. Галстук. Узел тугой, душащий. Портфель в руку. Выход. На улице темно. Воздух сырой, холодный. Фонари гудели, отбрасывая блеклый свет на мокрый асфальт. Автобус приходил через двенадцать минут. Иногда через четырнадцать. Он знал расписание наизусть. Сорок минут в пути. Люди вокруг молчали. Каждый смотрел в телефон. Он тоже. Листал экран, не читая. Просто проводил пальцем вверх, вниз. Механика. Пустота. Восемь утра. Работа. Офис. Цифры. Таблицы. Одинаковые клетки на экране, сливающиеся в серую сетку. — Быстрее! — Ты что, не видишь ошибку?! — Я тебя зачем держу?! Голос начальника резал, как тупой нож. Он молчал. Кивал. Исправлял. До обеда. После обеда. До вечера. В девять вечера он шёл домой. Толпа в метро — тесно, влажно. Чужие плечи касались его рукавов. Запах дешёвой еды тянулся от пакетов: лапша, жареный лук, мясо с пластиковой стойкостью. Голоса сливались в гул, как фоновый рой. Он не слушал. Он просто стоял, держась за поручень. Металлический холод впивался в ладонь. Вагон трясся. Люди двигались синхронно, будто одна масса. Он был частью этой массы, без лица. Домой приходил в одиннадцать. Тихо поворачивал ключ в замке. Пустая квартира. Никаких звуков, кроме слабого жужжания холодильника. Разогревал еду. Иногда лапша быстрого приготовления — кипяток, пар, пластиковый запах специи. Иногда пельмени — глухие удары о стенки кастрюли. Телевизор включался сам собой, почти по привычке. Новости — о чём-то важном. Реклама — громкая, яркая, раздражающая. Сериалы — смех за кадром, чужие лица улыбаются. Он ел. Он смотрел. Он не смеялся. В душе шумела горячая вода. Она текла по коже, стекала по плечам. Капли барабанили по кафелю. Он стоял дольше, чем нужно. Потому что только под водой шум в голове ненадолго стихал. Ложился в кровать. Смотрел в потолок. Слушал гул за окном — машины, чьи-то шаги, далёкий лай собаки. Будильник зазвонил в пять утра. Один и тот же звук. Щёлк — ладонь его глушила. Снова тишина. Кухня. Шум чайника, дрожь крышки. Ложка царапнула дно чашки. Кофе. На этот раз рука дрогнула. Кружка качнулась. Тёмная жидкость пролилась на стол, оставив липкое пятно. Он коротко выругался. Молча промокнул тряпкой. Сделал новый кофе. Горький. Глоток — обжёг губы. Ванная. Зеркало. Отражение. Пустой взгляд. Пиджак. Галстук. Портфель. Выход. Автобус. Толпа. Метро. Кто-то наступил на ногу. Острая боль отозвалась в ступне. Он отступил. Не сказал ничего. Просто кивнул — будто это он виноват. Работа. Цифры. Отчёты. Голос начальника рвал воздух. — Быстрее! — Ошибка! — Я тебя зачем держу?! Он кивал. Он исправлял. Он молчал. Вечером. Домой. Одиннадцать часов. Разогрел лапшу. Ел. Что-то хрустнуло на зубах. Неприятно, резко. Он пошёл к зеркалу, оттянул губу. Белый обломок. На верхнем клыке — отколотый кусок эмали. Он долго смотрел. Пустым взглядом. Закрыл рот. Кивнул сам себе. Вернулся к тарелке. “Не болит — значит, и не надо”. Душ. Горячая вода стекала по телу, смывая день. Пар застилал зеркало. Кровать. Потолок. Гул за окном. Сон. Будильник. Пять утра. Тот же кофе. Без сахара. Хлеб. Яйцо. На этот раз кофе не пролил. Но вкус был всё такой же пустой. Метро. Автобус. Люди. Толпа. В этот день никто не наступил на ногу. Работа. Цифры. Таблицы. Орали. Он кивал. Домой. Поздно. Пельмени. Телевизор. Тишина. Будильник. Пять утра. Всё то же. Кофе. Зеркало. Пиджак. Толпа. Работа. Цифры. Орали. Он молчал. Так проходила неделя. Ничего нового. Ничего яркого. Мир будто выгорел, оставив лишь тени и шум. И вот выходные. Он встал чуть позже — в семь утра. Дом был тихим. Пыль на полках, посуда в раковине. Он прибрался. Сложил вещи в шкаф. Протёр стол. Застелил кровать. После уборки он надел куртку. Закрыл дверь. И впервые за неделю вышел в город. Он вышел в магазин. Корзина. Хлеб. Яйца. Лапша. Немного овощей. Пакет молока. Ничего лишнего. Только то, что нужно, чтобы прожить неделю. Очередь. Касса. Сумка в руке. Он шёл обратно домой. На перекрёстке послышался глухой удар — птица врезалась в стекло машины. Он остановился. На асфальте барахтался голубь. Крыло вывернуто, тело дёргалось в панике. Машины проезжали мимо. Люди смотрели — и проходили дальше. Наверняка думали, “Голубь. Мусор на крыльях. Ничего особенного.” Он стоял ещё мгновение. Потом развернулся и пошёл домой. Разложил покупки по местам. Холодильник закрылся гулким хлопком. Он сел за стул у окна. Тишина. Шум города где-то вдали. Он смотрел в стекло. Пустым взглядом. Так прошёл первый выходной. Воскресенье. Он проснулся в девять. Полежал. Повернулся на другой бок. Ни смысла вставать, ни цели. Никуда не нужно. Некуда идти. Полдень. Он всё ещё лежал. Смотрел в потолок. Иногда переворачивался. К вечеру он заставил себя встать. Взял пакет с мусором. Вышел. Во дворе кто-то пронёсся на самокате. Резкий удар в плечо. Он покачнулся, упал на колено. Самокатчик оглянулся мельком, но не остановился. Детский смех скрылся за углом. Он поднялся медленно. Ногу подвернул. Болела. Он хмыкнул, будто это было что-то обыденное. Мусор выбросил. Поковылял домой. Не перевязывал. Не прикладывал лёд. Просто вернулся в постель. Будильник. Пять утра. Кофе. Яйцо. Галстук. Автобус. Метро. Работа. Цикл замкнулся. Началась новая неделя.

***

Он шёл домой, как обычно. После работы. Уставший. Пустой. Ноги сами вели по знакомой дороге. И вдруг — короткий, глухой стон. Не крик, не зов о помощи. Стон боли. Он остановился. Повернул голову. В подворотне. Два силуэта. Крупный мужчина валялся на земле, лицо в крови, руки бессильно цепляли воздух. Сверху — другой. Молодой. Он был тоже весь в ссадинах, с рассечённой губой, рубашка рваная, но движения — быстрые, яростные, как у зверя. Кулак за кулаком опускался вниз. Без паузы. Без жалости. Не драка. Избиение. Парень услышал шаги. Резко поднял голову. Взгляд — дикий, как у загнанного волка. Он был готов броситься, готов вцепиться зубами, защищая себя. Их взгляды встретились. Мгновение тянулось, как вечность. Чёрные глаза парня горели, пульсировали адреналином и бешенством. Джи Хен смотрел холодно. Без реакции. Тишина. Только хрип побитого под ними. И Джи Хен отвернулся. Развернулся и пошёл дальше. Шаги гулко отдавались по асфальту. За спиной вновь раздались удары. Парень вернулся к избиению. Пятница. Вызвали в кабинет начальника. Надменно сообщили: «сокращение». Официальные бумаги. Подпись. «Спасибо за работу». Он вышел на улицу. Шёл домой. Дверь квартиры закрылась за его спиной. Он сел. На стул. Смотрел в одну точку. Часы тикали. Минуты складывались в часы. Он сидел. Не двигался. Следующее утро. Цикл изменился. Работы нет. Значит — искать работу. Он ходил по улицам, заглядывал в офисы, оставлял резюме. Везде один и тот же ответ: «нет». Время медленно ползло. Он подошёл к ещё одному офису. На красный свет остановился на светофоре. Смотрит в окно машины напротив. И там он увидел его. Того самого парня. Синяки на лице, глаза скучающие, усталые. Лёгкая апатия, почти равнодушие к миру вокруг. Парень сидел в машине, без цели, без улыбки. И взгляды их встретились. На мгновение — тишина. Мир вокруг остался, но они её почти не заметили. Машина загудела, тронулась с места, уехала, оставляя Джи Хена стоять. Он долго смотрел вслед. Не уходил взглядом, будто что-то внутри его задержало. И именно этот взгляд, спокойный, почти пустой, но с какой-то скрытой силой, задержался в памяти Джи Хена. Он не знал почему.

***

Он так и не смог найти работу. День за днём тянулись одинаково, словно один длинный и серый коридор без конца. Он сидел за столом. Молчал. В комнате звенела тишина, и в ней было слышно, как тикают часы. Тик. Тик. Тик. Каждая секунда прорезала воздух, давила, вытягивала из него силы. Он ложился спать. Сон приходил рывками. И среди ночи его выдернуло из сна. Он подскочил, тяжело дыша. Сидел в темноте, ладони сжимали простыню, глаза не могли привыкнуть к темноте. Воздух жёг лёгкие, сердце гулко колотилось. Но вокруг стояла лишь тишина. Тик. Тик. Тик. Он сел, протёр лицо. Долго сидел, слушая только своё дыхание и звук часов. Веки опускались, но сна больше не было. Утро. Будильник. Обычная процедура — умыться, приготовить еду, поесть молча. Собраться. Выйти. Искать работу. Отказы. Холодные взгляды. Закрытые двери. Возвращение домой. Он снова садился в кресло. Смотрел в одну точку. Тишина. Тик. Тик. Тик. Вечер. Медленный ужин. Чистая посуда. Вытертый стол. Он снова ложился в постель. Закрывал глаза.

***

Он шёл в сторону дома. Пакет с покупками тянул руку вниз, и в голове не было ни одной мысли, только пустота. Обычный вечер, такой же, как и все. Вдруг впереди послышался шум — негромкий смех, звон посуды, сдвигаемой по пластиковому столику. Он остановился, машинально обернувшись. За уличным столиком, прямо под тусклым светом фонаря, сидел парень. Его лицо было разбито — синяк под глазом, рассечённая губа, сбитые костяшки пальцев. Он пил соджу прямо из бутылки, заедая её дешевым кимбапом из ближайшей лавки. И когда его взгляд лениво поднялся, он заметил чужое внимание. Их глаза пересеклись. Парень слегка качнул бутылку в его сторону, как бы в небрежном салюте. Улыбки не было — только этот пустой, отстранённый жест. Джи Хен моргнул. Отвернулся. И пошёл дальше. Сделал несколько шагов. Остановился. Будто что-то внутри его самого замерло вместе с ним. Развернулся. Вернулся к столику. И сел напротив. Молчание. Ни приветствия, ни лишних слов. Просто тишина, нарушаемая только звуками ночного города. Парень молча пододвинул бутылку ближе, не глядя на него, и сам нанизал палочкой кусочек кимбапа, бросив его себе в рот. Джи Хен положил пакет рядом на землю. Взял бутылку. Отпил, медленно, без привычки к этому вкусу. Жгучая горечь соджу разлилась внутри, но легче не стало. Парень снова зацепил кимбап и, не говоря ни слова, придвинул контейнер ближе, будто разделяя с ним своё скудное угощение.

***

Жизнь снова вошла в круг. Джи Хен нашёл работу. Не лучше прежней — просто другая. Подъём в пять утра, завтрак, дорога, офис, бесконечные бумаги, голоса начальства, равнодушие коллег. Вечером — дорога домой. Всё то же самое. С одним исключением. Теперь каждый вечер, прежде чем вернуться домой, он останавливался у знакомого столика под уличным фонарём. Парень всегда был там раньше него. Сидел, словно ждал. С бутылкой соджу и дешёвым кимбапом, с новыми синяками на лице, с разбитыми костяшками и с глазами, в которых тлела та же самая пустота. Они не обменялись ни именами, ни приветствиями. Не задавали вопросов. Просто садились друг напротив друга и молча выпивали. Глоток за глотком, кусочек за кусочком. И уходили каждый в свою сторону, ничего не обещая на завтра, но снова встречаясь там же. Так прошло несколько недель. Новая цикличность. Теперь тишина уже не казалась такой оглушающей. Но однажды вечером столик оказался пустым. Джи Хен остановился. Оглянулся, словно проверяя, не сидит ли тот где-то рядом. Нет. Фонарь светил так же, улица шумела так же, но напротив него никого не было. Он сел. Молча, без выражения на лице. Поставил локти на стол, сжал руки. Сидел, смотрел в пустоту, слушал, как где-то вдалеке проезжают машины. И сидел так до тех пор, пока не стало ясно — сегодня он не придёт. На следующий день столик снова был пуст. И ещё один день. Привычка разрушилась. Он вернулся к прежнему циклу — работа, дорога, еда, сон. Но теперь пустота снова ощущалась сильнее, чем прежде. И вдруг, однажды вечером, он остановился. У столика снова сидел парень. Разбитый хуже, чем когда-либо. Синяки расползались по лицу, губы вспухли от ударов, на шее краснели следы. Он сидел неровно, словно тело не слушалось, но всё равно поставил на стол две бутылки соджу и два контейнера кимбапа. Для себя. И для него. Джи Хен подошёл, опустил пакет рядом и сел напротив. Парень не улыбался, но в его движении, когда он подтолкнул бутылку ближе, было что-то — привычное, будто в этом была их негласная договорённость. Джи Хен взял. Они выпили. Они ели. Молчали. Они сидели напротив друг друга. Соджу тёпло растекалось по телу, оставляя за собой только тяжёлую пустоту. Кимбап уже потерял вкус, словно был сделан из бумаги. Парень напротив, до этого молчавший, наконец подал голос. Хриплый, надорванный, будто кто-то сжимал его горло ещё недавно и до конца так и не разжал. — Ты… бухгалтер или экономист? Джи Хен поднял взгляд. Глаза — пустые, вялые, будто не отражали света фонаря, что горел прямо над ними. Голос прорезал тишину таким же хрипом, будто им давно не пользовались: — Бухгалтер. Парень чуть дёрнул уголком губ, не улыбка — скорее механический жест, похожий на тик. — И как? Пауза. Шум улицы тянулся фоном, но за этим столиком всё было будто в вакууме. Джи Хен ответил так же сухо, отрывисто, словно это был не разговор, а факт, который он просто озвучил: — Никак. Парень хмыкнул, коротко, больше в нос, чем вслух. Опустил взгляд на кимбап, ковырнул палочками, будто искал в еде то, чего там никогда не было. Тишина снова вернулась между ними. Джи Хен подал голос. Хриплый, сдавленный, будто ржавчина сошла с голосовых связок: — С чего ты взял?.. Фраза не закончилась, вопрос повис, но не нуждался в продолжении. Парень напротив посмотрел на него, нахмурившись, словно не сразу понял, о чём речь. А потом усмехнулся, обведя Джи Хена палочкой, лениво, почти небрежно: — По тебе видно. Джи Хен кивнул. Коротко. Словно согласился. Он промычал в ответ, чуть ниже, чуть глуше: — А ты… просто хулиган? Парень замер. Взгляд его медленно скользнул по Джи Хену — от плеч, от пустого лица, к глазам. И как будто между делом, без пафоса, бросил: — Я мафиози. Джи Хен поднял глаза. Они встретились взглядом. Тяжёлым, прямым. Джи Хен кивнул, и слова прозвучали так же сухо, как когда-то о нём самом: — По тебе видно. Парень замер. На долю секунды — будто что-то сдвинулось в его лице. А затем неожиданно разразился хриплым, резким хохотом. Смех звучал так, словно прорезал всю эту застоявшуюся тишину, неуместный и слишком живой для их двоих. Джи Хен хмыкнул. Отпил ещё соджу. И уголок его губ дрогнул — почти незаметно, но это всё равно было похоже на улыбку. — Я Квон Рен У, — бросил парень как-то между делом, будто имя для него ничего не значило. — Пак Джи Хен, — отозвался тот же сухо. И на этом всё. Но время шло. Они продолжали встречаться за одним и тем же столиком, каждый вечер, как будто расписание не требовало ни напоминаний, ни звонков. Они просто приходили — и садились. Разговоры становились дольше. Поначалу слова были редкими, скупыми, словно камни, брошенные в реку. Но постепенно всё чаще раздавался тихий хмык, лёгкая усмешка, сухая реплика, на которую следовал ответ. Они рассказывали о себе, но не о том, что болит. Без личного. Без признаний. Просто трёп, словно уставшие люди нашли случайного собеседника, с которым можно было разделить тишину и иногда вымолвить что-то, что не имеет никакого значения. И вот они снова сидели напротив. Вечер. Бутылка соджу наполовину пуста. Рен У лениво жевал кимбап и задумчиво рассуждал, размахивая руками: — Есть такая рыба, капля, со дна океана… — он показывал размер руками, — …вот такая. Говорят, на вкус мерзость редкая, но выглядит забавно. Джи Хен слушал молча, взгляд его скользил мимо, но уголки губ чуть дрогнули. Словно это был их привычный ритуал — бессмысленный разговор о чём угодно. И тут — Пронзительный хлопок. Воздух дрогнул. Резкий свист пули. Рен У резко откинуло назад. Его тело ударилось о спинку стула и рухнуло, расплескав на асфальте бутылку соджу. Джи Хен дёрнулся, развернулся на звук. Прямо напротив, в нескольких шагах, остановился мужчина, держа пистолет. Дуло было направлено в грудь Рен У. Тот лежал без движения, словно мёртвый. Джи Хен медленно поднял руки. Выражение его лица не изменилось — всё так же пустое, каменное. Он смотрел прямо в глаза стрелку. Рядом остановился чёрный джип. Двери распахнулись. Вышли люди, весело переговариваясь: — Вот и всё? Так просто? — Да уж, и говорили, что он страшный зверь. Чепуха. Смех. Лёгкость. Будто они пришли на спектакль, а не на убийство. Один из них подошёл ближе и занёс ногу, собираясь пнуть тело Рен У. И в тот же миг — Тот извернулся, как пружина, ударил снизу, выбивая колено нападавшему. Хруст костей перекрыл все их разговоры. Джи Хен метнулся вперёд. Резко, слаженно, как будто тело вспомнило то, что он пытался похоронить в себе. Ладонь врезалась в горло ближайшему противнику. Короткий, резкий толчок — и кадык хрустнул. Человек упал, захлёбываясь. Началась заварушка. Раненый, с простреленной грудью, Рен У двигался как загнанный зверь, отчаянно, с дикой яростью. Он бросался на врагов, рвал, бил, кусал землю, лишь бы подняться снова и снова. Джи Хен двигался иначе. Хладнокровно. Каждый удар точен. Каждый шаг — рассчитан. Ни одной лишней траты движения, словно он не пил, не сидел в апатии всё это время, а только ждал этой минуты. И вдвоём они уделали всех. Крики стихли. Осталась лишь тяжёлая тишина, в которой слышалось только тяжёлое дыхание и капли крови, стекающие на асфальт. Рен У, держась за грудь, тяжело дышал. Его ладонь скользила по окровавленной ткани, и хрип сорвался с губ: — А ты… не плох. Джи Хен хмыкнул, вытирая костяшки о собственные брюки. — Ты сейчас сдохнешь. Рен У усмехнулся, едва приподняв уголок губ: — Не впервой. Он шатко двинулся к машине, на которой приехали их противники, почти падая на каждое второе движение. Уперевшись в капот, пробормотал, глядя на Джи Хена: — Надо съездить по делам… заштопаться. Завтра увидимся. Дверь хлопнула. Двигатель заурчал, и автомобиль уехал в ночь. Джи Хен остался один. Вздохнул. Окинул взглядом улицу: перевёрнутые стулья, разбитые бутылки, тела людей, которых они оставили лежать на асфальте. Перешагнув через одного из них, он поднял с земли оставшийся кимбап, сунул в пакет и молча пошёл домой.

***

Тёплая вода текла по плечам, стекала по телу, обрисовывала старые шрамы — едва заметные линии прошлого, которое он никогда не обсуждал. Он стоял неподвижно, глядя на костяшки. Кожа сбита, красноватая. Забытое ощущение. Память о том, что он был не только бухгалтером. Он сжал кулак, и вода заструилась по пальцам. Нестерпимо хотелось задержать это чувство ещё на секунду. Через время он выключил воду. Пар заволок зеркало. Он вышел, полотенце небрежно висело на плечах. Прошёл в комнату. Открыл верхний ящик стола. Там, среди аккуратно сложенных квитанций и ненужных бумаг, лежала вещь, которую он не доставал годами. Чёрный армейский нож в потерянных потертостях. На рукояти — следы износа, мелкие царапины. На лезвии — тонкая линия, едва заметная, но оставленная временем. Он взял нож в руку. Металл был холодным, тяжёлым. Привычный вес. Рука сжала рукоять так, будто тело вспомнило само — без участия сознания. На секунду ему показалось, что запах влажного металла и масла вытеснил всё: апатию, пустые офисные клетки, цифры. Осталось только это чувство. Как в прошлом.

***

Он ел молча, без спешки, вышел из дома и сел в автобус. Потом метро. Те же остановки, тот же путь. В офисе всё кипело, но не менялось: коллеги обсуждали детей, отпуск на море, жаловались на начальство и смеялись над чужими ошибками. Он прошёл мимо них, будто через фон. Сел за стол. Развернул лист бумаги. Написал заявление об увольнении. Подписал. И пошёл к начальнику. — Увольняюсь. Сегодня. — Голос был ровным. Начальник вскинулся, побагровел. — Ты с ума сошёл? Будет отработка! Две недели! Я тебе ничего не подпишу! И вообще — зарплату не получишь! Джи Хен даже не обернулся. Он бросил заявление на стол и, двинувшись к двери, произнёс так же сухо: — Пошёл нахуй. И вышел. Из кабинета. Из офиса. Не забрав ни одной вещи.

***

Рен У шёл по улице, слегка насвистывая под нос, в руке бутылка соджу, в пакете кимбап. Грудь ныла и саднила, но он давно привык к боли — для него это было таким же обыденным состоянием, как голод или усталость. Завернув за привычный угол, он замедлил шаг и усмехнулся. За уличным столиком уже сидел Джи Хен. Скрестив руки на груди, голова слегка опущена — казалось, будто он спит. Рен У шлёпнул пакет на стол, хмыкнув: — Прогуливаешь? Джи Хен не открыл глаз, только промычал: — Уволился. Рен У приподнял брови: — Ого. И что же, теперь будешь искать работу? — Уже нашёл, — отозвался Джи Хен. Бровь Рен У дёрнулась выше. Он доставал упаковки с кимбапом, ставил две бутылки соджу — одну для себя, одну для собеседника. — И что за работа? Джи Хен лениво разлепил губы: — Сам пока не знаю. Но что-то грязное. Рен У прищурился, не поняв, что именно тот имел в виду. Джи Хен открыл глаза и хмыкнул, уголок губ едва заметно дрогнул: — Надеюсь, это не связано с проституцией? Рен У моргнул ошеломлённо, потом усмехнулся, качнув головой: — С чего ты взял? Джи Хен посмотрел прямо на него. Голос звучал лениво, но в словах была сталь: — Я не видел тебя раньше в этом районе. Значит, ты не из местных банд. А мафиози, насколько помню, очень щепетильны к своим территориям. Просто так ошиваться тут ты не мог. Остаётся вопрос: зачем ты оказался именно здесь, именно в этот день и почему я? Ты знал, кто я, верно? Рен У замер, взгляд на секунду потяжелел. Потом усмехнулся, будто признавая попадание в цель: — Вообще-то, нет. Сначала не знал. Но потом… кое-кто напел про опытного спецназовца. С большим послужным списком. Ну и бонусом — ПТСР. Джи Хен хмыкнул, лениво отпивая соджу: — Мне, видимо, лучше не знать, что за птичка так щебетала? Рен У щёлкнул пальцами, будто подтверждая: — Именно так. Некоторое время они молча жевали кимбап, каждый в своих мыслях. Джи Хен заговорил снова, глядя на собеседника сквозь пустоту в глазах: — Так всё-таки… что ты преследуешь? Если ты хочешь, чтобы я пошёл за тобой, я хотя бы должен понимать, за кем иду. Рен У качнул бутылку, хрипловато ответил: — Я? Я просто пытаюсь выжить в этом мире. В дерьме, полном предательства, шлюх, наркотиков и политиков. — Значит, хочешь власти? — прищурился Джи Хен. — Наоборот. — Рен У усмехнулся уголком губ. — Хочу её всеми силами избежать. Джи Хен фыркнул, отпив ещё: — Необычное желание. — Держу себя в тонусе своим нестандартным поведением. Но это правда. Всё, чего я хочу — просто протянуть как можно дольше. Джи Хен посмотрел на него дольше обычного, и в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка: — По твоему взгляду вообще не скажешь, что ты держишься за жизнь. На мгновение улыбка Рен У дрогнула. Взгляды встретились. В них не было вызова, только узнавание — словно каждый смотрел в зеркало, в отражение собственной пустоты. — Ты ведь тоже не держишься за эту жизнь. — тихо сказал Рен У, не отводя глаз. — Поэтому ты мне и нужен. Джи Хен хмыкнул, губы скривились в что-то похожее на усмешку: — Зачем тогда ты борешься за неё, если сам её не желаешь? Рен У не колебался ни секунды. Уголок его рта дёрнулся, но голос был твёрдый: — На зло кое-кому. Пусть видит. Пусть глаза мозолит, что я всё ещё жив. И буду жить так долго, как смогу. Он не уточнил, кому именно хотел насолить, и Джи Хен не стал спрашивать. — А ты? — в ответ спросил Рен У, чуть склонив голову. — Почему ты ещё жив? — Я задолжал чужую жизнь. Повисла пауза. В ней было больше слов, чем в любом разговоре. Рен У медленно кивнул, будто принял его ответ. Потом отставил бутылку, и в голосе его появилось странное, сухое тепло: — Я не имею дел с проституцией. И никакого насилия над гражданскими. Женщин и детей трогать нельзя. Вести себя культурно. Нос не задирать и свои права не качать в чужих заведениях. Такие правила. Он выдержал паузу, и уголки его губ дрогнули в усмешке: — Но если хочешь, можем сыграть в игру. Пари. Джи Хен приподнял бровь, молча. — У меня дома стоит бутылка «The Macallan 1926 Fine and Rare». Стащил у Клоуна. — ухмыльнулся он, не объясняя, кого именно имел в виду. — Тот, кто выживет, и выпьет её. Джи Хен посмотрел на него. Долго. Затем коротко кивнул: — По рукам. Они чокнулись бутылками соджу.

***