Неудачник

***

Чонгук сидел на диване, согнувшись, упершись локтями в колени, и смотрел в пол. Перед глазами всё ещё стояли картинки со склада: связаныe пациенты, холодный металлический блеск, тяжёлый запах крови и страха. Он попытался моргнуть, отогнать видения, но вместо этого сердце только сильнее сжалось. Спать он так и не смог. Даже закрыв глаза, видел всё заново. В груди копошилась смесь паники и злости — он не мог просто отмахнуться, как будто ничего не произошло. «Я что, должен сидеть и делать вид, что всё нормально? — с горечью подумал Чонгук. — Снова принимать пациентов, измерять давление и улыбаться, как будто людей не увозят на органы прямо из стен этой больницы? Как тогда я могу называться врачом?» Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Единственный выход был — вернуться на смену. Притвориться, что он такой же, как всегда. Ничего не знает, ничего не видел. Играть роль, быть незаметным. Но одновременно искать ответы. Если он откажется, спрячется — значит, он просто предаст тех, кого клялся защищать. Собравшись, он закинул рюкзак на плечо. Ноги будто налились свинцом, но всё равно понесли его вперёд. Впервые за долгое время ему было всё равно, что его ждут усталость, недосып, ворох бумажной работы.

***

Дверь больницы закрылась за его спиной, и привычные коридоры показались вдруг чужими. Белый свет ламп, запах антисептика, приглушённый гул голосов — всё это раньше давало чувство стабильности, рутины. Теперь же каждое лицо, каждое движение казались подозрительными. Он ловил взгляды сотрудников, и в каждом пытался найти что-то лишнее. Может, медсестра Чхвэ? Она слишком уж дружелюбна, слишком открыта… А вдруг это лишь маска? Отличный способ собирать сплетни, контролировать информацию, отводить подозрения. Или доктор Инага? Тщательный до болезненности, педантичный, будто боится оставить даже малейшую ошибку. Может, именно это и есть признак — человек, который привык заметать следы. Чонгук поймал себя на том, что начинает сходить с ума. Если так пойдёт дальше — он заподозрит всех без исключения, даже друзей. Он резко встряхнул головой, будто выталкивая лишние мысли. В раздевалке он переоделся, привычно натянул халат, повесил стетоскоп на шею. Движения были отработанные, механические, но внутри всё сжималось сильнее с каждым шагом. Он словно надел маску: снаружи обычный врач скорой помощи, внутри — сгусток тревоги, постоянно оглядывающийся через плечо. Выйдя на пост неотложки, Чонгук остановился, сделал глубокий вдох. Вчера ночью. Это произошло ночью, значит замешаны те, кто был на вчерашней смене. Он прошёл к посту, стараясь выглядеть так, будто у него нет ни одной тревожной мысли. Лёгкая улыбка, чуть расслабленная осанка — всё, чтобы не выдавать того, как сердце колотилось в груди. — Привет, Ли Су, — произнёс он почти буднично, опершись на стойку. Девушка подняла взгляд от кипы документов, которые только что перебирала, и тут же расплылась в дружелюбной улыбке. — Доктор Чон! У вас опять смена? Вы просто неисправимы. Такое чувство, будто вы тут живёте. Чонгук тихо рассмеялся, стараясь, чтобы это выглядело естественно: — Ха-ха, ну что поделать. Нужно же нарабатывать опыт. Да и потом… докторов в отделении не так уж много. Кто-то ведь должен помогать, чтобы мы не рухнули все от усталости. Ли Су одобрительно кивнула, чуть понизив голос: — Это правда. В последнее время всё меньше приходит толковых специалистов. Молодёжь сейчас вообще распоясалась… — Ну, формально мы тоже молодёжь, — усмехнулся Чонгук, лениво облокотившись на стойку. — Просто нас оставили здесь, а остальных переманивают. Куда интереснее ведь попасть в хирургию к Мин Юнги, или изучать психологию у Ким Намджуна. Ли Су оживилась: — Ты прав! Психологи сейчас зарабатывают баснословные деньги. Слышала, в клинике Хамуры доктор за один приём берёт такую сумму, что у меня голова кругом пошла! — Ого… — Чонгук слегка присвистнул, даже сделал вид, что приподнял брови. — Неплохо. Хотя, если подумать, ковыряться в чужой голове не так-то просто. В своей бы сначала разобраться, а потом уже в чужие лезть. — Это да, — девушка фыркнула, чуть нахмурив лоб. — Сколько только психов не бывает. Вот у моей соседки сын… Представляешь, он двадцать лет сидит в своей комнате и не выходит. Ему сейчас тридцать шесть. — Хм… — Чонгук почесал висок, делая вид, что задумался. — Наверное, он просто очень любит одиночество. — Либо он больной, — безапелляционно подытожила Ли Су, сама себе кивнув. Чонгук, воспользовавшись моментом, чуть придвинулся ближе и заговорил заговорщицким шёпотом: — Слушай, я чего подошёл-то… Девушка тоже сразу наклонилась, на лице мелькнула хитрая улыбка: — Хотите втихую скинуть смену на Тэхена? Чонгук едва удержался, чтобы не рассмеяться слишком громко, и только фыркнул, покачав головой: — Нет, пока что нет. Дело в другом. Тут такая ситуация… — он сделал паузу и сокрушённо вздохнул. — Представляешь, кто-то начал воровать мои бутерброды из общего холодильника. — Что?! — Ли Су возмущённо округлила глаза и сразу зашептала злобно: — Вот гады! У меня недавно йогурт кто-то выпил! Я специально его купила, прям мечтала о нём весь день, а пришла на перерыв — бутылочка наполовину пустая! Это же надо такой наглостью обладать! — Ох… — Чонгук развёл руками, делая вид, что искренне сочувствует. — Я даже не знал, что страдаю не один. Он сам удивился, насколько удачно попал с темой — девушка завелась, как надо. — Так вот… — Чонгук понизил голос ещё сильнее и наклонился ближе. — Это случилось на прошлой ночной смене. И я подумал, может, ты сможешь дать мне список тех докторов, что тогда дежурили. Хочу вычислить этого… преступника. Ли Су даже не стала задумываться. С решительным видом развернулась к компьютеру и принялась что-то быстро печатать. — Конечно помогу! — пробормотала она, не отрываясь от экрана. — Если ты его поймаешь, я тебе не только йогурт куплю, я целую коробку притащу! У меня рядом с домом бабушка продаёт домашний. Такой вкусный, просто пальчики оближешь. Чонгук кивал, изображая заинтересованность, хотя на самом деле всё его внимание было приковано к тому, как на принтере медленно выползал список. Когда печать закончилась, Ли Су аккуратно сняла листки, оглянулась по сторонам и, пригнувшись, протянула их Чонгуку. — Я ничего тебе не давала. — шёпотом предупредила она, хитро прищурившись. Чонгук подмигнул в ответ, ловко перехватив листки. Девушка поправила волосы, снова склонилась к документам, а Чонгук, получив бумаги, отошёл в более тихий угол. Сердце у него всё ещё билось чуть быстрее, чем хотелось бы, но он заставил себя сосредоточиться. Раскрыв листки, он начал внимательно читать. Его взгляд тут же зацепился за имя Мин Юнги. Чонгук на секунду задумался, решительно вытянул ручку и вычеркнул его имя, даже не сомневаясь. Список оказался не слишком большим, но всё равно достаточно увесистым. Около десятка медсестёр — по двое в каждом отделении. Затем дежурные доктора. Два врача в неотложке, включая самого Чонгука, и, конечно же, Мин Юнги в хирургии. «Кстати, Юнги-хен…» — Чонгук замер, обдумывая. Он ведь мог помочь с этим. Кто как не он? Живёт в больнице, знает всех, и уж точно сможет сказать, кто из коллег может быть замешан, а кто — нет. «Хен умный, надо найти работу для его гениального мозга», — хмыкнул Чонгук про себя и направился в отделение хирургии.

***

Он не успел даже постучать, как со стороны кабинета донёсся раздражённый рык: — Меня нет! Чонгук дернул уголком губ. Голос был предельно хмурый, но стук в дверь продолжился. С другой стороны послышался тяжёлый вздох. Юнги уже понимал, кто это. В больнице было ровно три идиота, которые вечно барабанили по его двери, будто хотели её снести. Тэхен, Хосок и… Чонгук. И по силе удара было ясно: сейчас пришёл именно Чонгук. — Входи. Дверь распахнулась, и Чонгук влетел внутрь, будто его кто-то преследовал. Он быстро пересёк кабинет и бухнулся на стул напротив Юнги, не мигая уставившись на него, словно от этого взгляда зависела жизнь всего мира. Юнги, нахмурившись, отложил ручку и чуть отодвинул кипу бумаг. — Ну что это ещё? Чонгук даже не стал юлить. Достал пару листков и положил их прямо перед Юнги. Тот поднял их, развернул к себе, пробежался глазами и хмыкнул: — Ммм… список ночной смены. И что? — Хен, — Чонгук подался вперёд, — вычеркни тех, кто, по-твоему, хорошие люди. Или тех, кто точно не может быть замешан в… плохом. Юнги медленно поднял взгляд, чуть приподняв бровь. — Ты что, ещё что-то нашёл? Помимо того, что мы уже знаем? — Всё потом, хен. — С чего ты вообще решил, что я разбираюсь в людях? — недовольно протянул Юнги, откинувшись в кресле. — Хен, — повторил Чонгук тоном, от которого было понятно: спорить бесполезно. Юнги закатил глаза и, вздохнув, всё же взял ручку. Долго он не раздумывал: уверенной рукой начал вычёркивать имена. Одно за другим. Тех, кого знал достаточно давно и был уверен в их честности. Тех, кто ещё совсем стажёры и только осваивались. Тех, кто работал рядом с ним и вызывал у него уважение. Закончив, он толкнул листки обратно к Чонгуку. — Вот. И что дальше? — Хен… — Чонгук сжал бумаги в руках и почти шёпотом добавил: — Не говори, пожалуйста, Намджун-хену. — Что? С какой стати?.. Он не успел договорить, как Чонгук подался вперёд и уставился на него своим самым искренним, полным преданности взглядом. — Потому что я люблю тебя, хен. Мгновение — и лицо Юнги перекосилось так, будто он только что сунул в рот тухлую рыбу недельной выдержки. Он резко отпрянул назад, прикрыв рот ладонью, чтобы не выругаться слишком громко. — Проваливай! — сдавленно процедил он. Чонгук улыбался во все тридцать два зуба. Подскочил со стула и уже на бегу крикнул: — Ты лучший хен! Дверь захлопнулась с гулким звуком.

***

Машина стояла в тени между двумя зданиями, мотор урчал ровно, будто дремал. Рен У сидел в кресле, пальцы лениво теребили переключатель стеклоподъёмника — туда-сюда, туда-сюда. Окошко медленно съезжало вниз, затем поднималось, и в этом монотонном движении было что-то гипнотическое: вглядываться в улицу, где люди мелькали, как муравьи, и не видеть в них ничего, кроме фона. Он смотрел без выражения. Лёгкий отблеск солнца бегал по хромированной кромке переключателя; в салоне пахло пластиком и остатками табака. Дверь открылась. Волк сел внутрь, кряхтя — коротко вдохнул, как будто наелся дурной новости. В руках — пакет с едой, весь такой рабочий, грубый, без церемоний. Он плюхнул пакет на сиденье рядом и вытянул оттуда булку, подхватил себе половину, а вторую тихо протянул назад, к Рен У. Рен У даже не свёл глаза с опускающегося окна, но пальцы потянулись к еде. — Мозговым штурмом тут не поможешь, — промычал Волк между укусами. — Надо ждать информацию. Всё, что можно было, уже проверено. Рен У, наконец, отставил переключатель в нейтральное положение и, не спеша, откусил кусок кимбапа. Голос его был тих и ровен: — Все те, кто был под подозрением — уже прочёсан. Остались только свиты семьи Квон. Это ж полная задница. Волк смачно фыркнул, проглотил и бросил: — Ты вроде легкости не любишь, да? Он покрутил в руках ещё один кусочек кимбапа, затем выплюнул мысль, которой, кажется, было тяжело делиться: — Я уже попросил Сун Ёна — порыться на советника Ли. Он сейчас самый возможный кандидат. Но, чёрт возьми… На лице Рен У вспыхнула гримаса — почти хнычущая жалоба: — Не хочу. Волк откашлялся, жуя бургер, и посмотрел на него с тем мягким пренебрежением, что всегда заменял у него слова: — Всем плевать, Рен. Надо. Рен У вздохнул, сложил бумажную обёртку и наконец проглотил. — Ладно. Тогда назнач встречу с советником. Потрогаем его в разных местах. Волк поморщился: — Я щупать не буду. — Будешь, — фыркнул Рен У. — Нет. — Волк скривился, неохотно. В тот момент машина тронулась: водитель плавно дал газ, и железный корпус начал неспешно съезжать с парковки. Город за окном прошёл в потоке — люди, витрины, свет — а в салоне разговор вертелся вокруг одной и той же точки. Рен У посмотрел на Волка и тихо, но с неизменной уверенностью повторил: — Будешь. Прощупаешь во всех подробностях. Волк бросил на него взгляд: — Чёрт. Волк отложил еду, собираясь набрать кого-то на телефоне, но в этот момент сам аппарат у него в кармане завибрировал. Он глухо промычал, вытащил трубку и нажал на вызов. Короткий разговор, состоящий из пары «угу» и «понял», закончился так же быстро, как начался. — Те придурки, которых мы взяли со склада… Сдали адрес своего начальства. В машине воцарилась тишина. Рен У прищурился, слегка наклонив голову, словно взвешивал полученное известие. Потом усмехнулся уголком губ.

***

Чонгук выглядел так, будто снимался в какой-то нелепой комедии про частных детективов-неудачников. Он, прижимая к груди блокнот, то прятался за углом, то вдруг с серьёзным видом выглядывал из-за шторки поста медсестёр, а то просто делал вид, что поправляет халат, в то время как исподтишка наблюдал за одной из медсестёр из списка. Но всё шло не так. Никто не вёл себя подозрительно. Никто не ронял тайком записку в мусорку, не подмигивал заговорщически соседу, не ускользал в подвал с мешком на плече. Все просто занимались своей рутиной: бегали с капельницами, записывали показатели пациентов, жаловались на вечные переработки. — Да как вообще это вычислить? — Чонгук буквально чесал затылок, сидя в углу коридора. — Что они, с табличкой «Я предатель» ходить будут?.. Пару часов беготни сделали своё дело: он устал, а чувство тупика повисло над ним тяжёлым облаком. В этот момент рядом на лавку рухнул Хосок. Тот вытирал пот со лба и выглядел так, будто его только что таскали по всем этажам в режиме «без остановки». — Робот совсем сошёл с ума, — пробормотал он сдавленным голосом. — У меня уже ноги отваливаются. Юнги-хён решил, что я могу быть в двух местах одновременно. Чонгук взглянул на него с задумчивым видом. Он пытался сложить кусочки головоломки, но картинка не сходилась. И как бы между делом, в полголоса, он задал вопрос: — А скажи… ну вот чисто теоретически… как бы ты вычислил предателя? Хосок моргнул, посмотрел на него с лёгким недоумением и потёр затылок. — Хм… ну… по повадкам, может? Знаешь, когда человек начинает вести себя как-то странно, лишнее слово, лишний взгляд. Или просто подождал бы, пока он сам где-нибудь опростофырится. — А если вот никак? — нахмурился Чонгук. — Тогда… — Хосок пожал плечами. — Всегда ведь есть кто-то, кто знает больше. Всегда есть «друг», который в курсе всего обо всех. Чонгук вздохнул. — У меня такого нет. — Ну… тогда, боюсь, ничем не помогу, — развёл руками Хосок и снова привалился спиной к стене. Но в этот момент в голове Чонгука будто щёлкнуло. Лицо Чонгука засветилось от внезапной надежды. Он резко развернулся и крепко обнял Хосока. — Спасибо, хён! — А?.. Что? Я?.. Да нез-за что… — Хосок застыл в полной растерянности. — А что я сделал?.. Но Чонгук его уже не слушал. Он пулей вскочил и убежал в комнату отдыха. Закрыв дверь, он вытащил телефон, включил экран и уставился на единственный номер в контактах. Пальцы дрогнули — и он нажал «вызов». Два гудка. — Пацан, сейчас не очень удобно, чего случилось? — голос был хрипловатый, ленивый, и на фоне слышался какой-то грохот, будто человек разговаривал в самой гуще беспорядка. Чонгук прошептал, едва слышно: — В больнице пытались похитить людей. На органы… — И? — сухо хмыкнул мужчина. Чонгук сжал зубы, сорвался: — Как «и»?! Нужно что-то делать! — А мне-то ты зачем звонишь? — лениво отозвался голос. На фоне — резкий окрик, потом короткое ругательство, словно он отвлёкся на что-то и отогнал кого-то прочь. — Послушай! — Чонгук едва не сорвался на крик. — Это серьёзно! Люди в опасности! — Парень, — голос стал чуть жёстче, с тенью усмешки, — ты не Чак Норрис. Не лезь туда, куда не надо. Пусть этот пёс там роется. Чонгук моргнул, неуверенно: — Пёс?.. Какой пёс? Мужчина вздохнул, словно устал от наивности собеседника: — Ну этот твой Рен У. Упрямый как локомотив. Пусть копается. Он справится. Чонгук сидел, сжимая телефон так, что пальцы побелели. Его дыхание сбилось, а сердце колотилось в висках. Несколько секунд он молчал, но потом не выдержал: — Я не смогу быть в стороне, — выдохнул он. — Я уже замешан. Я не буду сидеть, будто ничего не происходит. На линии воцарилась тишина. Три секунды. Четыре. Пять. Затем — короткий смешок, фырканье: — Тьфу, вы два дебила как под копирку, — буркнул мужчина. — Ладно, слушай сюда. Чонгук замер, напрягшись. — В деле замешаны все, кто выше по лестнице. Руководители больницы, совет директоров, главврач. Не трогай их. На них у тебя ничего не выйдет. А если даже и выйдет — это будет смертный приговор. На секунду послышался какой-то грохот на фоне, будто мужчина оттолкнул стул или кого-то ударил. Он вернулся к разговору так, словно ничего не произошло: — Если хочешь информации — копай в сторону Чон Эхван. Сорок шесть лет. В больнице значится как терапевт. Замужем за бизнесменом Чхве Донгсиком. Брак по расчёту. Её муж — поставщик фармацевтики, крутится вокруг тендеров, постоянно «кормит» политиков и чиновников. Она через него имеет доступ к деньгам и крышам. Чонгук слушал, не мигая. — У неё связи в частных клиниках по всему Сеулу. Под её «кураторством» проходят серые операции: продажа списанных препаратов, махинации с документами, и поставки органов на чёрный рынок. Сама лично в этом участвует. Чонгук сжал губы, чувствуя, как его пробирает холодный пот. — И… и что мне делать? Несколько секунд тишины. Потом мужчина фыркнул раздражённо: — Ты что, младенец? Чтобы я ещё и за ручку тебя водил? С меня детей хватит. Чонгук моргнул. — Я... Я не ребенок!.. Секунда паузы. И короткое: — Держись подальше от глупостей. Щелчок. Линия оборвалась. Чонгук остался один, глядя на тёмный экран телефона.

***

Чонгук сидел в коридоре, лениво попивая яблочный сок через трубочку. Его взгляд был прикован к заведующему отделением и к доктору Чон Эхван, которые оживлённо переговаривались в стороне. Трубочка тихо поскрипывала между зубами. — Ну-ну… — пробормотал он почти беззвучно. Стоило женщине отвлечься, уйти по коридору с кипой бумаг в руках, Чонгук поднялся и двинулся следом. Он шагал медленно, будто просто шёл по делам, но в какой-то момент нырнул в сторону и скрылся за дверью её кабинета. Внутри пахло кофе и антисептиком. Кабинет выглядел слишком идеальным — ни пылинки, ни лишнего предмета. Чонгук начал рыться: папки, ящики стола, стопки бумаг. Он не знал, что именно ищет — документы, письма, хотя бы одну записку, намёк на то, что она замешана в грязных делах. Но чем дальше он искал, тем больше ощущал раздражение. — Да чтоб тебя… — шикнул он себе под нос, захлопнув ящик. Шансов найти что-то стоящее здесь не было. Он выдохнул, провёл рукой по лицу и осторожно приоткрыл дверь. Коридор был пуст. Чонгук вышел и, крадучись, двинулся к ближайшему углу. И едва не подпрыгнул от шока. Прямо нос к носу он столкнулся с Намджуном. Сердце у Чонгука ухнуло куда-то в пятки, и он машинально схватился за грудь. — ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ХЁН! — зашипел он, едва не свалившись на пол. Намджун, будто ничего не случилось, широко улыбнулся. — А я думал, это ты здесь кого-то напугать пытаешься. — Я? — Чонгук задыхался, прижимая ладонь к сердцу. — Ты чуть меня на том свете не похоронил! Намджун приподнял бровь, глядя на него с лёгким смешком. — У тебя вид такой, будто ты из кладовки только что выполз. Чонгук, ты что натворил? Намджун задержал взгляд на нём чуть дольше обычного. Глаза сузились, улыбка стала мягче, но в ней читался намёк: «я что-то знаю». — Ты, — протянул он, — точно что-то мутил. Чонгук напрягся, опустил глаза, будто ребёнок, пойманный за чем-то запрещённым. — Хён… просто… не спрашивай сейчас, ладно? Я расскажу. Позже. Намджун пару секунд молчал, явно обдумывая ответ. Потом кивнул коротко, с той взрослой серьёзностью, что всегда сбивала Чонгука с толку: — Хорошо. Тогда устроим совет. Соберёмся все вместе, и ты расскажешь. Слово совет прозвучало особенно тяжело. Маленькое собрание их компании, которое они шуточно называли почти как «военный штаб». Но каждый раз, когда они собирались — разговор был серьёзный, до мурашек. Намджун кивнул, но вдруг обернулся, словно вспомнив что-то. — Кстати, тебя ищет начальник. У Чонгука сердце ухнуло вниз, а потом резко подпрыгнуло к горлу. Кровь будто застыла. Он даже моргнуть забыл. Зачем? Почему именно сейчас? Что они узнали? Ноги на секунду стали ватными. Намджун заметил, как он побледнел — или даже позеленел — и тут же шагнул ближе, положил ладонь на плечо. — Эй. Ты чего? Чонгук сглотнул, с трудом выдавив: — Всё в порядке. Он попробовал улыбнуться. Губы дрогнули, но получилось криво, так что больше походило на болезненную гримасу. — Ладно… — пробормотал он, чуть наклонив голову, — нужно идти. Намджун скептически приподнял бровь, но не стал спорить. Вместо этого шагнул рядом, будто невольно защищая, хотя Чонгук явно пытался быть взрослым и самостоятельным. Коридор перед ними был пустой, и тени от люстр ложились на стены, создавая странную иллюзию движения. Чонгук старался шагать тихо, будто он маленькая мышка, крадущаяся по чужому дому. Но сердце стучало так громко, что казалось, его могли услышать даже на другом конце больницы. — Ты точно в порядке? — осторожно спросил Намджун, чуть наклонившись к нему. — Да, — выдавил Чонгук, хотя его голос дрожал. — Просто… ночь была тяжёлой. Намджун промолчал, но его взгляд стал внимательнее. Он видел, как Чонгук сжимает руки в кулаки, как каждая мышца напряжена. Они подошли к двери кабинета начальства. Чонгук на секунду замер, глубоко вдохнул. — Ладно… — пробормотал он сам себе. Он сделал шаг внутрь, но тут же почувствовал, как напряжение сковывает спину, а ладони потеют. За столом сидел заведующий отделением — доктор Со Джэ Мин. Мужчина лет сорока, высокий, подтянутый, с правильными чертами лица и ухоженной сединой на висках. Красивый настолько, что это бросалось в глаза, но в его красоте не было тепла. Лишь холодная гармония. Его губы чуть изогнулись в улыбке, от которой становилось только хуже. — Ну что ж, доктор Чон — протянул он, переплетая пальцы и положив руки на стол. Голос звучал мягко, вежливо, даже дружелюбно. Но за этой мягкостью угадывалось что-то опасное. — У тебя вчера было дежурство? Чонгук едва заметно выпрямился, стараясь скрыть дрожь в пальцах. — Да, сэр. — Хм. — Со Джэ Мин чуть склонил голову, улыбка не исчезла. — Странно. На посту тебя не нашли. Секунда повисла тягучей паузой. Сердце Чонгука билось так сильно, что казалось — заведующий сейчас услышит. — Я… проверял пациентов, — выдохнул он, заставляя голос звучать ровно. — В хирургии были жалобы. Брови заведующего едва заметно приподнялись. — В хирургии, значит? Любопытно. Он медленно взял кружку с остывшим кофе, сделал небольшой глоток и снова поставил её. Всё — не сводя глаз с Чонгука. — Знаешь, — сказал он почти буднично, будто между прочим, — я вчера смотрел камеры. Очень удобная вещь, камеры. Они видят всё. Чонгук почувствовал, как его ладони вспотели ещё сильнее. — Камеры? — переспросил он, и губы чуть дрогнули. — Ну… это хорошо. Безопасность. Уголок губ заведующего чуть приподнялся. — На них видно, что ты бегал по коридорам. Не один. С каким-то мужчиной. Имя Рен У будто вспыхнуло в голове огнём. — Ах… — Чонгук поспешно изобразил, будто только что вспомнил. — Муж родственницы одной пациентки. Он потерялся, я его проводил. Со Джэ Мин наклонил голову чуть набок. Его взгляд стал ещё холоднее, ледяной, будто он просвечивал Чонгука насквозь. — Потерялся. В час ночи? Чонгук позволил себе коротко усмехнуться, виновато, будто щенок, залезший на диван. — Люди разные бывают, сэр. В панике легко заблудиться. Тишина. — Посещения ночью запрещены, — продолжил заведующий. — Ты это знаешь. Родственники, друзья, кто бы то ни было — ночью они не должны находиться в больнице. Есть правила, и они существуют не для красоты. Чонгук кивнул, сжав руки в карманах халата. — Я понимаю, сэр. Это моя ошибка. Со Джэ Мин откинулся в кресле Его взгляд всё так же не отрывался от Чонгука, будто просвечивал его насквозь. — Официально я обязан вынести тебе выговор, — сказал он ровно, без нажима. — С удержанием из зарплаты. Таковы правила. Чонгук закусил губу, но снова кивнул. — Да, сэр. Я приму наказание. Улыбка заведующего стала чуть шире. — Хорошо. Но, — он наклонился вперёд, сложив руки в замок, — я не идиот, Чонгук. И ты должен понимать, что этот выговор — самое малое, что ты получил. Сердце юноши глухо ударилось о рёбра. — В следующий раз будь осторожнее, — произнёс Со Джэ Мин тихо, но отчётливо, так, что каждое слово будто вырезалось лезвием. — Запомни, Чонгук, ложь в больнице всегда смертельно опасна. Чонгук сглотнул, сдерживая дрожь. — Спасибо, сэр. Я буду внимательнее. Со Джэ Мин посмотрел на него ещё пару секунд, затем неожиданно мягко махнул рукой: — Свободен. Чонгук выдохнул только за дверью. Спина промокла от пота, сердце всё ещё колотилось так, будто он пробежал марафон.

***

Хван сидел на крыльце, медленно затягиваясь сигаретой и глядя в спокойное ночное небо. Его каменное лицо не выражало никаких эмоций, только лёгкая задумчивость. Рядом подошёл один из его людей, остановился чуть в стороне и коротко доложил: — Мы допросили всех. Хван выдохнул облако дыма, его низкий, рокочущий голос разрезал тишину: — И? — Ничего, сэр. Хван устало вздохнул, бросил окурок под ноги и медленно поднялся, тихо кряхтя. Поднявшись на крыльцо, он одним резким ударом ноги распахнул дверь. Внутри пахло потом, кровью и страхом. Хван шёл по коридору с руками в карманах, его шаги гулко отдавались в полупустом помещении. По обе стороны валялись мужчины лицом в пол, избитые до полусмерти. Пройдя дальше, он прошел мимо кучки испуганных, почти голых девочек, жмущихся друг к другу у стены. Слишком худые, слишком маленькие — им едва ли было больше двенадцати. Хван даже не задержал на них взгляда, лишь чуть сильнее сжал челюсть, продолжая путь. В дальнем конце коридора, опираясь спиной на стену, стоял Джи Хен. Его сутулые плечи и пустой взгляд выдавали скуку и равнодушие. — Как успехи? — спросил Хван. Тот промычал без интереса: — Никак. Хван лишь кивнул и толкнул дверь в соседнюю комнату. Внутри царила тишина, прерываемая хрипами. На полу корчился мужчина, обе его глазницы были пусты и залиты кровью. Перед ним, сидя на корточках, спокойно находился Рен У. Он наблюдал за его агонией так, будто смотрел на издыхающее животное. Хван шагнул внутрь и хрипло сообщил: — Ничего нет. Рен У поднял на него взгляд. Его голос прозвучал сухо, почти равнодушно: — …Волк. Дверь скрипнула, и в комнату вошёл Джи Хен. Его походка была вялой, плечи опущены, лицо выражало скучающее безразличие. Он даже не посмотрел на истерзанного мужчину на полу. — Твой вердикт, — коротко бросил Рен У. Волк лениво почесал затылок и пробормотал: — Не их дело. Тут явная проституция, возможно, работорговля. Но не органы. Черный рынок — не их профиль. Несколько секунд Рен У молчал, глядя на изуродованного пленника. Затем он медленно поднялся, достал пистолет из кабуры и, не моргнув, одним выстрелом оборвал его мучения. Он вышел в коридор, не убирая оружия. Мужчины, лежащие лицом в пол, даже не поднимали голов. Рен У проходил мимо, и каждый шаг сопровождался выстрелом. Холодно, спокойно, без лишних эмоций. Когда последний глухой хлопок стих, он, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Девочек в дом утех. — Понял, — коротко ответил Волк. Рен У не сказал больше ни слова. Он вышел наружу, сел в машину. В салоне было тихо, только мягкое постукивание кремня в зажигалке нарушало тишину. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Рен У сидел на заднем сиденье, полуобернувшись к окну, откуда стекло отражало блеклый свет улиц. Пальцы небрежно вертели металлическую зажигалку между щелчками. Он молчал. На переднем сиденье Волк с усталостью сел в машину, разговаривая с кем-то по телефону. Закончив разговор он глянул в зеркало заднего вида, докладывая: — Печать уже поставили. Здание под контролем госслужбы. Иск приняли к рассмотрению. Тот тип, которого мы посадили директором, не пришёл. Его похитили — скорее всего, подставное дело. Суд вынес предварительное решение без его участия. Рен У промолчал, щёлкнув снова. — Компания приостановлена. Доступ к счетам закрыт. Поставщики… Трое из шести расторгли контракт. Молчание повисло в воздухе. Только всё то же тихое: щёлк. щёлк. Ни один мускул на лице Рен У не дрогнул. Он продолжал смотреть в тёмное стекло, будто бы не слышал. — Влияние… — Волк заговорил вновь, чуть тише. — Начало проседать. По западной стороне заметна активность. Некоторые из тех, кто раньше сидел тихо, начали шевелиться. Банды чувствуют. Пошёл запах слабости. Рен У прекратил щёлкать. Медленно, он достал из внутреннего кармана телефон, провёл пальцем по экрану, открыл чат. [Рен У]: Готово? Ответ пришёл не сразу. [Информатор]: Почти. Скоро будет. — Передай весточку, — сказал Рен У, не отрывая взгляда от окна. — Всем. Он щёлкнул зажигалкой ещё раз и на этот раз оставил огонёк гореть. Слегка покачал его в пальцах, наблюдая, как пламя колышется. — Назначь встречу. Они должны явиться. — Понял, — коротко кивнул Волк. Рен У тихо хмыкнул и погасил пламя. — Сложная будет неделя. На мгновение в салоне снова воцарилась тишина. За окнами мелькали силуэты зданий, вывески, тени людей. Мир снаружи жил своей суетной жизнью, не подозревая, что над ним уже нависла новая расстановка сил.

***

Чонгук ещё минуту ходил по отделению, будто привидение — слова заведующего об их «наблюдении» раздирали голову, и каждый звук теперь казался слишком громким. Он пытался вновь влиться в рутину: бинты, назначения, быстрые манипуляции, но мысль, что за ним следят, не отпускала. Как теперь быть? Как работать, если каждое действие может быть вырвано из контекста и использовано против него? И тут коридор разнесся криком. Медсестра влетела, волосы растрёпаны, лицо бледное, руки дрожали, голос дребезжал: И он услышал, как девушка выпалила, сбив дыхание: — У мальчика опять остановка сердца! Его маму вывели силой… и, боже, это ужас… бедный ребёнок... Сердце Чонгука ухнуло вниз. Он вспомнил этого мальчика. Тонкие руки, огромные глаза, сложный диагноз. Он уже спасал его, уже получал за это выговор. Документы об отказе от реанимации. Подпись матери, вынужденной обстоятельствами. Смерть по расписанию. Чонгук резко бросил бинты на стол. Пациент, которому он перевязывал руку, удивлённо воскликнул: — Эй! Доктор! Но он уже рванулся по коридору, будто ветер подхватил. Ноги стучали по полу, дыхание сбивалось. Он несся так, будто от этого зависела его собственная жизнь. Толпа у палаты. Люди в белых халатах, зеваки, напряжённые взгляды. Чонгук растолкал их, едва не спотыкаясь, и влетел внутрь. Картина ударила в грудь. На кровати мальчик. Без движения. Врачи стояли вокруг. Смотрели. Ждали. — ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ?! — закричал Чонгук, кидаясь к ребёнку. Он уже срывал перчатки, наваливался грудью, ставя руки на маленькую клетку. Начал давить, вжимать, вбивать жизнь обратно. — Дыши! — выдохнул он. — ДЫШИ! Но руки сзади схватили его, рванули назад. — Прекрати! — кричал один из врачей. — Ты нарушаешь протокол! — У него отказ! — орал другой. — Оттаскивайте его! Чонгук дёргался, как зверь в клетке, срываясь вперёд. — Он ребёнок! — выкрикнул он, изо всех сил пытаясь вырваться. — Он ЖИВОЙ! Чонгук рвался из рук, как дикий зверь. Его держали двое, но он был сильным, жилистым, и страх только подливал ярости. — Пустите! — хрипел он, дёргаясь. — Он ещё жив! Рывок, ещё один — и хватка ослабла. Чонгук вырвался, споткнулся, рухнул на колени, но пополз к койке. Только бы успеть… только бы хоть секунду… Он взлетел к мальчику, ладони метались по маленькому телу, проверяя пульс, дыхание, хоть крошечный шанс. И всё понял. — Нет… — прошептал он, словно ударом выбило воздух из груди. — Нет, нет, нет… Но сдаваться он не собирался. Руки сами опустились на грудь ребёнка, и он снова начал вжимать ладонями, пытаясь вытолкнуть жизнь обратно. — Медсестра! — закричал он, голос сорвался на крик отчаяния. — ДЕФИБРИЛЛЯТОР! Немедленно! Она дёрнулась, готовая бежать, но сразу же рык разнёсся по палате: — Я запрещаю! — другой врач шагнул вперёд, словно надсмотрщик. — Немедленно прекрати, Чонгук! — Да пошёл ты! — сорвался он, давя сильнее, чувствуя, как ломаются его собственные пальцы от напряжения. Но мальчик не отвечал. Маленькое тело оставалось безмолвным. Он снова пытался, ещё и ещё, вбивая ритм руками, давя до боли, будто своей яростью мог победить смерть. Но грудь не поднималась. Пустота. В конце концов силы оставили его. Руки дрожали, пальцы онемели. Чонгук застыл, опустив ладони на крошечную грудь, и смотрел на ребёнка. Мир вокруг растворился. Остались только они двое — он и тот, кого не смог спасти. И вдруг глаза предательски заслезились. Горячие капли падали прямо на бледную кожу мальчика. — Прости… — выдохнул он, хрипло, с надрывом. — Прости меня… Он даже не заметил, как плечи задрожали, а губы начали кривиться. Слёзы текли по щекам, и он уже не сдерживался.

***

Чонгук сидел в самой дальней части комнаты отдыха, сжавшись на кресле, как маленький ребёнок, который ищет угол, чтобы спрятаться от всего мира. Его плечи вздрагивали в рыданиях, он закрывал лицо руками, но слёзы всё равно текли сквозь пальцы, оставляя тёмные пятна на ткани брюк. Ему казалось, что грудь рвётся на части — воздух застревал где-то внутри, не выходя наружу, и от этого плач становился громче, пронзительнее. Скрипнула дверь. Чонгук вздрогнул, но не поднял головы. В комнату вошёл Намджун. Он остановился на мгновение, будто решая, стоит ли приближаться, а потом осторожно сел рядом. Его ладонь легла на плечо младшего, мягко, уверенно. — Эй… — голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Иди сюда. Чонгук не стал сопротивляться. Он словно рухнул в объятия хёна, прижимаясь к его плечу, заливая мокрыми слезами белоснежный халат. Намджун ничего не говорил — только держал, гладил по спине, позволяя выговориться, вырыдаться, выплеснуть всё то, что жгло изнутри. Минуты тянулись, прежде чем дыхание Чонгука стало хоть немного ровнее. Он всё ещё всхлипывал, но смог тихо выдавить: — Кто… кто меня сдал? Намджун слегка улыбнулся краешком губ, погладил его по волосам. — Юнги узнал первым. Но он сказал, что будет только хуже, если попытается тебя утешить. Ты же знаешь, как он с эмоциями. Чонгук дрожащим голосом фыркнул, сквозь слёзы мелькнула слабая улыбка. — Да… Хён, который скорее умрёт, чем скажет «люблю». — Ха, правда то правда, — хмыкнул Намджун, чуть крепче прижимая младшего к себе. Повисла тишина. Чонгук снова всхлипнул, потом, уткнувшись носом в халат хёна, прошептал: — Мне так плохо… Он умер у меня на глазах. Я мог… я должен был… Я обязан был что-то сделать! Намджун нахмурился, но его голос остался мягким, спокойным: — Чонгук. Ты сделал всё, что мог. Всё. Ты не Бог, не чудо-лекарь. Ты врач, всего лишь человек. И иногда… иногда мы бессильны. — Но он был ребёнком, — выкрикнул Чонгук, всхлипывая так, что голос сорвался. — Маленьким… И я держал его руки… Я… я не могу это забыть… Намджун крепче обнял его, давая опору. — Я знаю. И ты не забудешь. Это всегда останется с тобой. Но ты должен научиться жить дальше, даже с этой болью. Я психолог, и я работаю со смертью только со стороны. А ты — врач, и у тебя это будет не раз. Но это не делает тебя виноватым. Намджун сидел рядом, не торопясь отпускать Чонгука. Его большие ладони ободряюще поглаживали младшего по плечам, и постепенно дрожь в теле парня утихала. Рыдания становились реже, срывающийся вздох сменялся тягучим молчанием. Чонгук наконец приподнял голову, глаза красные, ресницы слиплись от слёз. Он неловко заворочался в объятьях, словно собираясь встать. — Мне… мне надо найти хёна, — промычал он. Намджун вскинул брови. — Зачем? Чонгук шумно втянул носом, с трудом сдерживая очередную слезу. — Потому что… Юнги-хён… он хоть и не умеет говорить «я люблю», — губы тронула грустная, почти детская улыбка, — но он точно переживает. Я же знаю. Он всегда делает вид, что ему всё равно, но… Намджун слегка усмехнулся, похлопал Чонгука по спине. — Отлично. Тогда ты иди к Юнги, а я поговорю с начальством. Не думаю, что тебя будут сильно ругать. Ты новичок, это нормально — ошибаться, даже если ошибка в том, что ты слишком сердцем живёшь. Чонгук нахмурился, упрямо потерев кулаком глаза. — Эти гады… они заставили мать подписать отказ от реанимации! Это же бесчеловечно! Лицо Намджуна омрачилось, он кивнул. — Это правило жестоко, но оно есть. Подписала — значит, понимала, что может произойти. — А если у неё не было выбора? — голос Чонгука дрогнул. Намджун мягко похлопал его по голове, как младшего брата. — Обсудим это позже. Сейчас не время. А пока иди найди Юнги. Знаю его — он наверняка где-нибудь спрятался и переживает о тебе. Чонгук кивнул, глубоко вздохнул и, вытирая ладонями глаза, выбрался из объятий. — Спасибо, хён. — Всегда, — спокойно ответил Намджун. Чонгук поднялся и, покачиваясь от усталости, вышел из комнаты отдыха, оставив за спиной запах успокаивающего чая и тяжёлое молчание. Впереди его ждал Юнги — молчаливый, упрямый и, как всегда, по-своему заботливый. Чонгук шёл по коридору больницы, не спеша и всё же уверенно. Первое место, что пришло в голову — парк. Там, где он сам не раз прятался, когда нужно было перевести дух. Там, где было тихо и пусто. И он был уверен: хён не в кабинете. Не в этих четырёх стенах. Сумерки уже окутали больничный двор, лампы бросали мягкий свет на дорожки. Чонгук свернул к знакомой тропинке, и сердце дрогнуло: за листвой мелькнула беседка. Старая, полузабытая всеми. Юнги сидел там. Согнувшись, уткнувшись взглядом в землю. Со спины казалось — он просто задумался. Но Чонгук сразу заметил: плечи хёна подрагивали. Дрожали так, будто он пытался это сдержать. У Чонгука пересохло в горле. Ему стало щемяще больно от того, что его сильный, спокойный Юнги сидит вот так — один, без привычной холодной маски. Плачет из-за него. Он не стал ничего говорить. Просто подошёл и плюхнулся рядом, так, чтобы скамейка скрипнула. Несколько секунд молчал, потом тихо, как будто сам собой, опустил голову на плечо хёна. Юнги вздрогнул, будто очнулся от мыслей. Голос его был хриплым: — Ты что тут делаешь? Вечером холодно. Чонгук ничего не ответил. Вместо этого слегка боднул его лбом в плечо, как бы выпрашивая объятия. Но ждать он не стал — сам обнял, крепко, отчаянно. Сжал так, будто боялся, что его оттолкнут, и тут же тихо захныкал, снова уткнувшись лицом в его плечо. Юнги тяжело вздохнул. Он не обнял в ответ сразу — просто замер, позволив Чонгуку цепляться за него. А потом осторожно, почти неловко, обвёл его руками и прижал ближе. — Идиот, — прошептал он. — Думаешь, я не знаю, как тебе больно? Чонгук всхлипнул ещё громче, но прижался сильнее, словно нашёл наконец безопасное место, где можно не держать себя. Нос был красный, глаза опухли. — Я понимаю, — пробормотал он глухо, едва слышно. — Понимаю, что это… случается. Что есть вещи, которые от нас не зависят. Но… это тяжело, хён. Невыносимо тяжело. Юнги выдохнул, глядя куда-то в темноту парка. Листья чуть шуршали на ветру. — Конечно, тяжело, — сказал он ровно. — И будет тяжело всегда. — А ты? — Чонгук чуть приподнял голову, посмотрел на него снизу вверх. В глазах дрожали слёзы. — Как ты справляешься? Ты же видел таких случаев… десятки, сотни, наверное. На губах Юнги появилась кривоватая, усталая усмешка. — Я не справляюсь. — Он пожал плечами. — Я просто научился с этим жить. Чонгук нахмурился, будто не понял. — Как? Юнги отвернулся, подбирая слова. Его голос был хрипловатым, но спокойным: — Каждый раз, когда кто-то умирает у меня на столе, это остаётся. Не уходит. И не важно, сколько лет пройдёт — лица всё равно возвращаются во сне. Голоса иногда слышатся. И знаешь… никакие практики, никакие разговоры об этом не помогают. Оно просто остаётся с тобой. Но… со временем учишься не позволять этому разорвать тебя изнутри. Учишься вставать утром, надевать халат и идти в операционную снова. Потому что есть другие пациенты, которых ты ещё можешь спасти. Он посмотрел на Чонгука, и в его взгляде мелькнула твёрдость: — Наша задача не в том, чтобы спасти всех. Это невозможно. Наша задача — спасти столько, сколько сможем. Чонгук сжал губы, уткнувшись взглядом в свои ладони. — Знаю. — Голос дрожал. — Но это невыносимо. Он был ребёнком, хён. И он умер у меня на глазах. — Это всегда невыносимо, — перебил его Юнги мягче. — И ребёнок, и взрослый. Никогда не становится легче. Если когда-то станет — вот тогда надо бояться. Потому что значит, что ты уже не чувствуешь ничего. Тишина повисла на пару секунд. — Я просто не знаю, как быть, — прошептал Чонгук. — Как дальше выходить в смену, улыбаться пациентам… будто ничего не произошло. Юнги чуть покачал головой. — Не надо улыбаться, будто ничего не произошло. Пациенты не дураки. Они видят. Быть честным — не значит быть слабым. Ты можешь быть усталым, можешь быть грустным. Главное — чтобы руки оставались твёрдыми, когда работаешь. Чонгук хлюпнул носом и буркнул: — А у тебя всегда твёрдые руки? Юнги хмыкнул. — Нет. Иногда дрожат. Но никто этого не должен видеть. Он положил ладонь на затылок Чонгука, чуть сжал — неловко, но твёрдо. — Слушай, Кук. Ты сделал всё, что мог. Даже больше. Ты полез туда, где остальные стояли и смотрели. И знаешь, что это значит? Что у тебя правильное сердце. А правильное сердце — это то, что делает из врача настоящего врача. Чонгук тихо заплакал снова, но уже иначе — слёзы катились сами, без истерики. — Спасибо, хён… Юнги вздохнул, усмехнувшись устало: — Не благодари. Просто знай: впереди ещё будут такие дни. Будет хуже. И будет лучше. Но каждый раз тебе придётся выбирать — сдаваться или идти дальше.

***