Неудачник

***

Витрины уже начали гаснуть, продавщица нервно поглядывала на часы, но Рен У и Чонгук успели буквально в последний миг — дверь щёлкнула за их спинами, когда табличка на ней перевернулась на «Closed». Они вышли наружу, каждый с нагруженными руками. У ног громоздились пять коробок — когтеточки, корм, игрушки, переноска, лоток, лежак и ещё бог весть что. Рен У лениво набирал кого-то и промычал в трубку: — Рико, где дам Ковальски? На другом конце хмыкнули с характерным раздражением. — Волк ушёл домой, — буркнул Хван, голос звучал лениво, но с металлическим привкусом, — сказал, что ебал в рот эти бумаги. Рен У завис на секунду, нахмурился и потом коротко прыснул от смеха. — Он это… вслух сказал? — Ага. — Ладно, тащи свой зад к зоомагазину Pet Lover в районе Каннам. Хван не стал отвечать — просто короткий сигнал отбоя. Рен У сунул телефон в карман и глянул на Чонгука. — Через десять минут будет. — Вот это я понимаю, друг, — искренне восхитился Чонгук. — Преданность, мгновенная реакция, готов прийти на помощь… Рен У хмыкнул. — Он мой телохранитель. — Что? — Чонгук чуть не выронил коробку, моргнув. — У тебя телохранитель есть? — Ага. — Рен У пожал плечами так, будто речь шла о чём-то вроде пылесоса. Чонгук тихо присвистнул. — Нифига себе. Что ж ты тогда за вышибала такой элитный? — Я вышибала чистых кровей, — сухо отозвался Рен У, но уголок губ предательски дёрнулся. Чонгук фыркнул, но не сдержал улыбки. Они стояли посреди почти пустой улицы, уличные фонари лениво бросали тёплые отблески на их коробки, ветер шумел в листве, а где-то вдали хлопнула дверь закусочной. Они стояли под неоновым светом вывески, когда спустя десять минут, ровно как и обещано, послышался глухой рёв мотора. Из-за поворота выехал чёрный внедорожник, блестящий, как свежая гроза. Тот тип машины, рядом с которой чувствуешь себя студентом на самокате. У Чонгука отвисла челюсть. — Ого… Это твой друг на танке приехал? Рен У довольно хмыкнул, щурясь на приближающийся автомобиль. — Не танк. Это Хван. Машина плавно остановилась прямо перед ними. Дверца открылась, и из салона вышел Хван — руки в карманах, воротник приподнят, взгляд недовольный и сонный. Он оглядел коробки, потом перевёл взгляд на Рен У. — Что это? — буркнул он сухо. — И тебе привет, — лениво протянул Рен У, расплываясь в ухмылке. — Не часто тебя вижу за рулём. Это всё для Волка. Построим ему уголок рая. — Волку? — переспросил Хван, глядя на кучу коробок, будто пытаясь осознать, зачем убийце нужен рай. — Хм. Забавно. Рен У фыркнул, махнул рукой: — Давай, неси это домой. А я — гулять. Хван только приподнял бровь, но спорить не стал. — Принято, — коротко ответил и направился к машине, будто таскать пять коробок с кошачьими игрушками — это его священный долг. — Эй, а мы куда? — неуверенно спросил Чонгук, глядя вслед Хвану. Рен У потер ладони, глаза блеснули с какой-то подозрительной искоркой. — Умеешь танцевать ламбаду? — Что? — Чонгук моргнул, глядя на него так, будто тот только что предложил вскрыть сейф мэрии. Рен У только усмехнулся.

***

Они вышли на узкую аллею, где ночь пахла влажной листвой и тёплым электричеством. Было уже далеко за полночь — город выдохся, но в его паузах всё ещё звучала жизнь. Тихий шорох шагов. Луна — где-то между облаками. Рен У держал Чонгука за руку. — Сейчас, — сказал он и отпустил ладонь. — Сейчас всё сделаю. И прежде чем Чонгук успел что-то спросить, Рен У исчез в темноте. — Эм… — протянул Чонгук, стоя посреди темноты, не видя почти ничего. — И что теперь?.. Ответом стал мягкий щелчок. Потом второй. И вдруг — вспышка. По одной, цепляясь друг за друга, зажглись гирлянды, растянутые вдоль аллеи. Тёплый золотой свет осыпал пространство, будто стая светлячков решила устроить парад. Дальше — трибуны. И сцена. Настоящая, хоть и уличная, увешанная лампочками и проводами. Чонгук замер, поражённый, рот приоткрыт, глаза бегают — всё это выглядело так, будто кто-то включил целую Вселенную ради одного зрителя. А в глубине сцены — Рен У, сидящий на корточках у колонки, возился с телефоном. Щелчок, короткий гул — и заиграла музыка. Живая. Ритмичная. Что-то вроде румбы, горячее и лёгкое одновременно. Рен У выпрямился, резко подскочил, оглянувшись на Чонгука. Его губы расползлись в хищно-весёлую ухмылку. Он встал в позу для танца, отбил ритм носком, подмигнул — и, пританцовывая, начал приближаться. Чонгук невольно рассмеялся, прикрывая рот рукой. — Ты что творишь?! — Прошу прекрасную печеньку на танец, — торжественно объявил Рен У, протягивая ладонь. — Я не умею, — всё ещё смеясь, ответил Чонгук. — Я тоже не умею, — совершенно спокойно сказал Рен У, — но это же не мешает выглядеть, будто я знаю, что делаю. Чонгук взорвался смехом, но всё-таки вложил ладонь в его руку. И стоило ему сделать шаг — Рен У тут же потянул его за собой, ловко, словно на сцене всю жизнь. Свет гирлянд отражался в глазах, воздух пропитался ритмом, и они закружились. Музыка сменяла ритм, но смех — нет. Чонгук сбивался в шагах, но с каждым разом становился увереннее, пока Рен У не понял — он танцует не хуже многих, кто умеет. Просто, легко, будто тело само знает, куда повернуться, когда рядом этот мужчина, что держит его за руку. Он кружил Чонгука по залу, мягко направляя, а тот смеялся — искренне, звонко, даже немного детски. Его глаза сверкали, как будто всё плохое вдруг перестало существовать, будто этот вечер был соткан из света и тихого счастья. Рен У ловил себя на том, что не может отвести взгляд — каждый раз, когда Чонгук смеялся, в груди что-то сладко щёлкало, заставляя сердце биться быстрее. — Да ты, оказывается, талант, — хмыкнул он, подхватывая Чонгука за талию, когда тот чуть не оступился. — Ничего подобного, — запыхавшись, ответил тот. — Это ты просто хорошо учишь. — А ты быстро схватываешь. — Рен У склонил голову чуть ближе, их лбы почти соприкоснулись. — Опасное сочетание. Они снова засмеялись, и музыка, будто почувствовав момент, перешла на другую мелодию — мягкую, медленную, с глубокими аккордами фортепиано и тихими струнными. Рен У, чуть прищурившись, спросил тихо: — Знаешь какие-нибудь медленные танцы? Ну... кроме вальса. Вальс — это банально. Чонгук покачал головой, но не успел ответить — Рен У уже шагнул ближе, его ладони легли на плечи врача, потом медленно спустились к его талии. — Тогда я покажу, — прошептал он, и между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. Шаг за шагом, движение за движением — они будто перестали существовать по отдельности. Музыка текла, как дыхание, медленно, спокойно, а Рен У вёл, не торопясь, позволяя Чонгуку чувствовать каждое движение. Тот сначала неловко сжимал пальцы на спине партнёра, потом расслабился — и их шаги стали едиными. Рен У смотрел на него — в глаза, где отражалось свет и мягкость. Чонгук поднял взгляд, встретился с ним и вдруг понял, что всё вокруг растворилось. Больше не было ни сцены, ни пола под ногами — только он и этот мужчина, что держал его так, будто боялся отпустить. Песня заканчивалась. Рен У едва заметно улыбнулся, наклонился чуть ближе и прошептал: — Идеально. Рен У едва заметно склонился к Чонгуку, взгляд зацепился за его губы — на миг всё будто стихло. Музыка смолкла, дыхание сбилось, и пространство между ними стало тоньше воздуха. Он уже потянулся ближе, на пару сантиметров — и вдруг… — Эй! Кто тут ошивается?! — громкий мужской голос, грубый, с явным раздражением, прорезал тишину. Рен У мгновенно распрямился. Чонгук, ошарашенно моргнул, будто не сразу поняв, что происходит. Рен У метнулся к колонке, где мигал его телефон, сорвал провод — и, повернувшись к Чонгуку, со вспыхнувшей на губах ухмылкой, тихо, почти с мальчишеским восторгом шепнул: — Бежим! Чонгук не успел даже спросить почему — Рен У уже схватил его за руку и потянул за собой. Они рванули к выходу, с трудом сдерживая смех, будто два подростка, сбежавшие с вечеринки, где им точно быть не следовало. — Рен У! — выдохнул Чонгук, спотыкаясь, но не отпуская его ладонь. — Потом! — только и бросил тот, сдерживая смех, когда позади послышался сердитый окрик: — Я кому сказал, стоять! Но голос быстро утонул где-то вдалеке — их шаги гулко отдавались в пустом дворе, переходящем в тихие улицы. Они неслись, пока дыхание не сбилось, а потом, остановившись на перекрёстке, оба засмеялись — громко, искренне, с надрывом, будто выдыхая всю накопленную за вечер энергию. Рен У всё ещё держал Чонгука за руку, не отпуская. — Ты сумасшедший, — смеялся Чонгук, пытаясь отдышаться. — Возможно. Но зато тебе не скучно, — отозвался Рен У, с лукавым прищуром. Они пошли дальше, всё ещё держась за руки. Город спал — редкие фонари бросали мягкий свет на асфальт, а тишина казалась почти волшебной. Они шли прямо по проезжей части, где не было ни одной машины, болтая о пустяках и смеясь над тем, как нелепо выглядели их танцы. Рен У не мог отвести взгляд от Чонгука — тот сиял, глаза горели от адреналина и восторга, волосы чуть растрепались. И Рен У подумал, что, пожалуй, никакие вечеринки, никакие клубы и роскошь не сравнятся с этим — просто идти рядом, слышать его смех и чувствовать тепло его ладони.

***

Они поднялись на этаж. Тишина подъезда, шаги по лестнице, лёгкое эхо голосов. У двери своей квартиры Чонгук повернулся, открыл рот, чтобы что-то сказать — но Рен У, конечно, опередил. — Знаю-знаю, — с ухмылкой начал он. — Кофе был отличный, пирожное — отпад, прогулка по лесу — восторг, поход в магазин — просто песня, а компания — вообще отвал всего. Чонгук едва не прыснул. — О, да. А ещё ты меня измотал до состояния овоща. На работу завтра с утра, а выспаться теперь не получится. Кошмар! Он специально сказал это с самым серьёзным лицом, но глаза смеялись. Рен У нахмурился, поджав губы. — Мог бы просто сказать, что вечер был приятным. — Не мог бы, — сразу парировал Чонгук. — Почему? — прищурился Рен У. — Потому что тебе и так слишком хорошо, — ответил тот, усмехнувшись. На секунду между ними повисла короткая тишина. Рен У чуть подался вперёд, всё с тем же прищуром. — Но ты ведь хорошо провёл вечер. — Ну, не знаю… — протянул Чонгук, будто обдумывал, но в уголках губ играла улыбка. — Надо подумать. Рен У качнул головой, глядя на него как на самого упрямого человека в этом городе. — Упрямец. — Ага, — довольно кивнул Чонгук. — Это заразно. Чонгук, всё ещё улыбаясь, пропел мягкое «пока» и захлопнул дверь прямо перед Рен У. Тот уставился на неё пару секунд, моргнул, потом пробурчал себе под нос: — А где мой поцелуй? Я что, не заслужил?.. Он развернулся и поплёлся к лифту, бурча что-то о «неблагодарных врачах». Он раздражённо ткнул в кнопку лифта, потом ещё раз, потом ещё — будто от этого лифт должен приехать быстрее. И тут — тихое, едва слышное: — Псс! Рен У замер. Уши, будто у зверя, сразу навострились. Он обернулся, моргнул, глядя на приоткрытую дверь. А из-за неё выглядывал Чонгук, хитро прищурившийся, с видом, от которого у Рен У моментально тает всё раздражение. Без слов, просто помахал пальцем — мол, иди-ка сюда. Рен У приподнял бровь, недоверчиво усмехнувшись. — Что ещё? — пробормотал, но подошёл. Когда между ними осталось меньше шага, Чонгук тихо выдохнул и потянулся к нему. Всё произошло почти беззвучно: мягкое движение, лёгкое касание губ. Рен У, будто задетый искрой, тут же потянулся ближе, желая углубить поцелуй, но Чонгук, улыбаясь, отстранился ровно на долю секунды, шепнув почти у самых губ: — Пока. И дверь закрылась прямо перед носом Рен У. Настолько близко, что тот едва не ткнулся в неё губами, будто сам, не замечая, потянулся за ним. Рен У застыл, моргнул, потом выдохнул коротко, почти смеясь. — Маленький демон, — тихо проговорил он, улыбнувшись сам себе.

***

На следующее утро Чонгук появился в больнице с красными глазами, сдерживая очередное зевание, и потягивался, как кот, которому слишком хорошо спалось. Он выглядел слегка взъерошенным, но по какой-то странной причине — счастливым. Даже его медленная, сонная походка казалась лёгкой. «Ну вот, — думал он, потирая шею. — Опять пол ночи гулял, а теперь мучайся. Но стоило оно того? Стоило». На губах заиграла тихая улыбка. Вспоминался смех, коты, пирожные, прогулка по лесу, качели... и Рен У, который, сам того не замечая, стал слишком родным. И вот, пока Чонгук шагал по коридору, в попытке дотянуться до кофе-машины, его почти снес с ног вихрь из радости и громогласного визга: — КУКИ!!! Чонгук едва не впечатался в стену, когда Тэхен, сияющий, как новогодняя гирлянда, схватил его за плечи и затряс. — Что... что случилось?! — Чонгук даже протрезвел от этого натиска. — Чимин! — глаза Тэхена блестели, голос сорвался на фальцет. — Чимин очнулся! Чонгук замер, моргнул раз, два — и только потом слова дошли до сознания. Его дыхание перехватило, сердце подпрыгнуло куда-то в горло. — Ч-что?.. — он охнул, уже не чувствуя ни усталости, ни сна. — Серьёзно?! — Да! Да-да-да! — Тэхен буквально подпрыгнул на месте, как ребёнок, которому подарили щенка. — Он в палате! Юнги его уже осмотрел! Пошли! Двое взрослых мужчин, врачи, с таким видом, будто узнали, что сегодня бесплатная раздача кофе и пончиков, бежали по коридорам больницы. Они толкались плечами, спотыкались и чуть не сбили с ног двух медсестёр. У двери в палату они оба одновременно попытались войти — и застряли. — Я первый! — зашипел Тэхен, пихая Чонгука плечом. — Да с какой стати! — возмутился тот, подпирая дверь бедром. С грохотом в палату ворвались два обезумевших от счастья доктора, едва не впечатавшись в каталку с инструментами. Чимин, сидящий на кровати, дёрнулся от неожиданности. Его глаза — тёплые, но пока усталые — расширились. Он уставился на двух парней, что буквально впрыгнули к нему с лицами, сияющими так, будто это их собственное чудо. Медсестры уже аккуратно разминали его руки и ноги, восстанавливая мышцы после долгого времени неподвижности. Рядом сидел Юнги, сосредоточенный, с каким-то спокойным удовлетворением в глазах: он уже проверил рефлексы, дыхание, общее состояние пациента и сейчас лишь наблюдал. — Ты...! — выдохнул Тэхен, чуть не рухнув к кровати. — Боже... ты реально... — Чонгук прикрыл рот рукой, чтобы не заорать на всю больницу. Чимин моргнул. Ещё раз. — Простите... — его голос был хриплым, непривычным после долгого молчания. — Вы... кто?.. Тишина. Чимин нахмурился, моргнул и посмотрел то на одного, то на другого. Тэхен будто получил нож в сердце, театрально схватился за грудь. — Ай! — он сделал вид, что падает на пол. — Неважно. Главное — ты очнулся. — простонал Чонгук, глаза его оставались влажными от радости. А Чимин сидел, всё ещё в недоумении. Для него это были два совершенно незнакомых человека, что смотрели на него так, будто он стал для них смыслом жизни. — А ты... помнишь, что произошло? — Чонгук подался чуть ближе к кровати, стараясь говорить мягко, но от волнения его голос всё равно дрожал. — Как ты оказался здесь? — Где ты жил? Есть ли у тебя родные? — тут же встрял Тэхен, сжав ладони в замок. Чимин моргнул, губы чуть дрогнули — слишком много вопросов сразу, голова шла кругом. Он открыл рот, но не успел ничего сказать. — Вон, — коротко произнёс Юнги, подходя ближе. — Но мы просто... — начал было Тэхен, но осёкся, когда хирург поднял бровь. — «Просто» вылетели отсюда. Сейчас же. — Голос Юнги не был ни злым, ни громким — в нём звучала та самая спокойная строгость, от которой почему-то хотелось немедленно слушаться. Чонгук с Тэхеном переглянулись. И всё равно не двинулись. — Сейчас, — повторил Юнги, и прежде чем кто-то из них успел возразить, он взял обоих за шиворот, как котят, и буквально вытащил из палаты. Дверь мягко закрылась за его спиной, а в коридоре раздались два синхронных «Ай!» — хирург не удержался и щёлкнул обоих лёгким щелбаном по затылку. — Вы что, забыли, как с пациентами обращаться? — он вздохнул, сложив руки на груди. — Человек только очнулся после длительной комы. Ему сейчас тяжело даже просто дышать, не то что отвечать на вашу анкету из ста вопросов. — Мы просто хотели... — начал Чонгук. — Я знаю, что хотели. — Юнги перебил, глядя на них с мягкой усталостью старшего брата, который уже смирился, что младшие не перестанут быть младшими. — Но сначала он должен прийти в себя. Осознать, где он. Привыкнуть. Потом уже будут разговоры о том, что произошло. А сейчас — марш работать. — Да, хён... — одновременно сказали оба, виновато опуская головы. Юнги ещё секунду смотрел на них, будто проверяя, усвоили ли они урок, а потом махнул рукой и ушёл обратно в палату. Оставшись вдвоём в коридоре, Чонгук и Тэхен переглянулись — и их лица тут же расплылись в глупых улыбках. — Он очнулся, — прошептал Тэхен, словно всё ещё не мог поверить. — Он реально очнулся... — Очнулся, — подтвердил Чонгук, и в голосе его звучало тихое, но искреннее счастье. — Я за своего пёсика так не переживал... — Тэхен вдруг театрально прижал руку к груди, закатив глаза к потолку. — Хотя... ладно. Переживал. За моего лапочку-помпусечку, самого лучшего мальчика на свете... Чонгук прыснул от смеха: — Господи, перестань ты его так называть. Ещё чуть-чуть — и у меня сахар в крови подскочит. Они пошли по коридору, возвращаясь в отделение неотложки. Чонгук на ходу зевнул, прикрывая рот ладонью. — Слушай, надо после смены в кафе сходить. Я кофе не пил, а так устал... Тэхен прищурился, бросив на него подозрительный взгляд: — Стоп. А почему ты вообще устал? У тебя вчера не было ночной смены. Ты чего не выспался? — Эээ... — Чонгук отвёл взгляд и почесал затылок, на губах невольно расплылась мечтательная улыбка. — Да так... ничего особенного. — Ничего особенного, — протянул Тэхен, поднимая бровь. — Угу. Зеваешь, улыбаешься как идиот и делаешь вид, что ничего не случилось. Ясно. — Я просто... — Чонгук не удержался и засмеялся, вспоминая вчерашнюю прогулку, смех, кошек и того, кто шёл рядом. — Просто хорошо провёл время. Тэхен недовольно фыркнул, но уголки его губ дрогнули. — Ладно. Потом выжму из тебя всю правду. — Попробуй, — хмыкнул Чонгук.

***

Джи Хён вяло потянулся, зевнув так, что хрустнула челюсть, и, почесав затылок, направился к дому босса. Снаружи всё выглядело обычно… ну, почти. Служанки, проходя мимо, прикрывали рты ладонями и тихо хихикали, переглядываясь. Волк прищурился: ничего хорошего от этого точно ждать не стоило. — Снова бардак, что ли?.. — пробормотал он, поднимаясь по лестнице. Его уже готовая нога врезаться в дверь замерла, когда он увидел Хвана. Тот, как всегда, стоял, облокотившись на косяк, с каменным лицом, будто охранял портал в ад. Но глаза его смотрели внутрь комнаты. Волк, подошел ближе. Волк шагнул к двери, собираясь уже громко объявить: «Подъём, босс, пора работать»… но слова застряли у него в горле. Вместо ожидаемой картины — бутылок, бардака или, на худой конец, пары полуголых девиц, он застал Рен У, сидящего на полу среди… — Это что, за ебать… — протянул он, моргнув. Пол был завален деталями какого-то сложного сооружения, инструкциями, будто вырванными из ада Икеи, маленькими пакетиками с болтами, игрушками с перьями, мячиками, когтеточками, пакетами корма и несколькими мешками наполнителя для лотка. В центре этого хаоса сидел сам Рен У — грозный босс западного Сеула, — сосредоточенно втыкающий палку в дырку, явно не понимая, как собрать многоэтажный кошачий домик. — …кто вообще соорудил эту хрень, — пробурчал он, нахмурившись, и пнул отвертку, которая укатилась под кровать. Волк моргнул ещё раз. Его мозг просто отказывался принять увиденное. — Ты… серьёзно? — спросил он, заходя в комнату и засовывая руки в карманы. — Это что? — Что, не видишь? — Рен У даже не поднял глаз. — Собираю дом для кота. — Для кота. — Для кота, — спокойно повторил Рен У, словно сказал что-то совершенно логичное. Он протянул руку в сторону инструмента: — Дай молоток. Волк перевёл взгляд на Хвана, который всё так же стоял в дверях, будто это его вообще не касалось. Охранник чуть пожал плечами. — Сам свой молоток ищи, — буркнул Волк и, развернувшись, вышел из спальни. — Сначала кофе. За его спиной донёсся сдержанный смешок Хвана. А Рен У, не обратив на всё это ни малейшего внимания, продолжил собирать кошачий рай, который явно пытался победить его волю железными болтами и инструкцией без единого слова на корейском.

***

Рен У спускался по лестнице, устало потирая затёкшую шею — целое утро он провозился с злополучным кошачьим домиком, который оказался куда сложнее, чем на картинке. Шурупы норовили упасть, детали не совпадали, инструкция была будто написана для инженеров NASA. На полпути вниз он услышал голоса — из кухни доносилось недовольное бухтение. Он спустился вниз, зевая, будто не спал двое суток. По дороге его встретили служанки. — Господин Квон! — возмутилась одна, став ему поперёк пути. — Вы опять ничего не ели с утра! — Я не голоден, — буркнул Рен У, проходя мимо, устало потирая шею. — Ага! — вторая присоединилась. — И кому я, спрашивается, готовлю с шести утра?! — Да ладно тебе… — промычал он, но женщина, как буря, уже продолжала: — Сил моих нет! Мужик молодой, здоровый, а ест хуже ребенка! Рен У остановился у дверного проёма, закатив глаза. — Лаааадно, съем я, блин! Женщина, отстань! — Вот и славно, — довольно хмыкнула она, подталкивая его к столу как непослушного подростка. — Сиди, не двигайся. Он обречённо плюхнулся на стул. Кухарка поставила перед ним тарелку, а он, не утруждая себя манерами, схватил ложку и начал буквально втягивать еду, как пылесос. — Вкусно, — промычал он сквозь набитый рот. — Вот теперь порядок, — удовлетворённо произнесла женщина, ставя руки в бока. — Голодным мужик — как бездомный пес. Злющий и несчастный. Рен У поднял палец, словно соглашаясь, и, доедая, поднялся, уходя из кухни под тихое ворчание и довольное бормотание, будто она сыночка накормила. Он прошёл в зал, где атмосфера была совсем другой. В просторной комнате пахло свежим кофе, мягкий свет падал на кожаный диван, на котором, развалившись, сидел Волк. Ноги — на стол, в руках планшет. Он лениво листал новости, периодически отхлёбывая кофе из массивной кружки. — Как там домик для котов? — не отрываясь от экрана, спросил он. — Хрень полная, — рен у опустился в кресло напротив, прикрыв глаза. — Собрал, конечно, но больше этого делать не буду. Ни за что. Волк ухмыльнулся, не поднимая взгляда. — А кот-то хоть какой? Рен У отмахнулся. — Да хрен его знает. Породу не спрашивал. — Не определил? — Волк всё-таки оторвался от планшета, приподнял бровь. — Ты хоть видел его? — Видел. В котокафе. Черный, без уха, без глаза. Такой, знаешь… побитый жизнью. — То есть, ты решил подобрать его, — без намёка на удивление произнёс Волк. — Ага, — ухмыльнулся Рен У. — Есть за мной такое. Люблю подбирать бездомных животных. Он специально сделал акцент, бросив короткий взгляд в сторону Волка. Волк сухо произнёс: — Ха-ха-ха. Остроумно. — Знаю, — невозмутимо ответил Рен У и развалился в кресле, потянувшись. Рен У откинулся в кресле, закинув руку за голову, и глубоко выдохнул. На лице — тёплая, редкая улыбка, такая, что сразу выдавала хорошее настроение. — Эх… — сказал он, глядя в потолок. — Вчера вечером было просто потрясно. Волк, лениво перевёл взгляд обратно на планшет — и протянул с неприкрытой скукой: — Мне не интересно, кого ты трахал. Не надо мне это рассказывать. Рен У фыркнул, приподнявшись на локтях. — Никого я не трахал, извращенец ты, — с упрёком бросил он, но уголки губ всё равно дрогнули в усмешке. В этот момент в комнату вошёл Хван. Он прошёл и встал у стены за спиной Рен У, скрестив руки на груди и наблюдая за сценой с видом человека, которому всё это давно приелось. Никто уже и не реагировал — Хван был как часть мебели. — Мы просто гуляли, — мечтательно протянул Рен У, не замечая, что сам улыбается. — По городу. Ночью. Было круто. Волк повернулся к нему боком и, насмешливо пародируя голос Рен У, протянул: — «Я не буду с ним сближаться, ему опасно со мной быть» — Тихо там! — тут же буркнул Рен У, махнув рукой. — Мы просто гуляли. Что, нельзя, да? — А поцелуй был? — лениво поинтересовался Волк, не отводя взгляда. Рен У замер. — Эээ… ну… — промямлил он, — ну ладно, да был! Волк хмыкнул, откинувшись в кресле и уткнувшись обратно в планшет. — Конечно. Просто прогулка, — с явной усмешкой сказал он, делая вид, что возвращается к чтению. Рен У фыркнул, не в силах сдержать довольной ухмылки. — Ты невыносим, — заявил он, вставая. — Я? — Волк театрально прижал руку к груди и посмотрел на него глазами святого. — Да никогда в жизни! Рен У хохотнул, махнул рукой и направился к лестнице. — Ладно, я собираться, а вы оба идите в жопу! Волк, не поднимая головы, отозвался лениво, но громко: — Тебя давно не было на тренировочной площадке! Где-то из глубины дома, уже с верхнего этажа, донёсся голос Рен У: — Иди в жопу!

***

Двери особняка открылись, и Рен У вышел во двор. На нём была простая, но безупречно сидящая одежда, движения оставались уверенными и спокойными. Он поправил манжеты, проверил часы на запястье и спустился по ступеням. — Ладно, детки, без меня не шалите, — пробросил он, на ходу, почти насмешливо. — Папочка вернётся поздно. Служанки у дверей тихо улыбнулись, кто-то даже прикрыл рот ладонью. Хван, как всегда, шёл чуть сзади и в сторону, Волк — рядом, молча, руки в карманах. У лестницы ждали машины. Водитель даже не дёрнулся — Волк первым занял место спереди. Хван сразу прошёл к соседнему автомобилю. Рен У без спешки сел в салон. Дверца закрылась тяжело, но без лишнего звука. Машины тронулись почти сразу, ровно, без рывков. Над головой глухо прогремел гром — дождя ещё не было, но воздух уже тянуло сыростью, и было ясно, что скоро накроет. — У нас сегодня насыщенная программа, — бросил Рен У в сторону Волка. — Очень рад узнать об этом именно сейчас, — хмыкнул тот, даже не оборачиваясь. Колонна плавно выехала за ворота.

***

Витрины сияли стеклянным блеском, отражая свет хрустальных ламп. Пол был вымощен гладким чёрным мрамором с прожилками, а воздух пах сандалом, мускусом и деньгами. Продавщицы — аккуратные, в бежевых костюмах, сдержанно приветствовали каждого, кто переступал порог. Бутик был просторным и ослепительно белым, как хирургический зал, только вместо запаха антисептика — сладкий шлейф духов, вместо инструментов — шёлк, золото, кожа, блеск. Женский смех отдавался лёгким эхом между зеркалами, развешанными в декоративном беспорядке. Две девушки — юные, красивые, игривые — ходили между стеллажами, рассматривая шарфики, шляпки, очки. Обе — в коротких юбках, с маникюром в стразах, с жемчужными заколками в длинных, ухоженных волосах. Они смеялись, что-то щебетали о какой-то актрисе, параллельно прикладывая себе к плечам лёгкие платки. Типичный день "беззаботных", у которых, на первый взгляд, нет причин задумываться о чем-либо серьёзном. Мягкие жесты, звонкий смех. Обычные девчонки. Или почти. Одна из них — та, что чуть повыше, с лицом нежным и притягательным, с глазами, в которых была едва уловимая глубина — примеряла очки перед зеркалом. Она сдвинула их на нос, приподняла подбородок, оценивая свой профиль, и вдруг — заметила. В отражении, словно появившись из воздуха, стоял мужчина. Высокий. В костюме, который был не просто дорогим, а сшитым с уважением к телу, к линии плеч, к осанке хищника. Он был тем, кого невозможно было не заметить. Как молния на фоне летнего неба — красивая и смертельная. Он лениво перебирал шарфы, словно вовсе не заметил присутствия девушек. Его пальцы неторопливо касались тканей, взгляд скользил по полкам, но не задерживался нигде. Он двигался спокойно, с той особой грацией, которая идёт от уверенности в себе, а не от попытки произвести впечатление. — Господи, ты видела?! — прошептала её подруга, слегка толкнув её в бок. — Он же... вау. Просто вау. — Видела, — шепнула девушка, не отрываясь от зеркала, хотя глаза её скользнули в его сторону. — Какой он... — Костюм... Ты видела костюм? И этот взгляд. Такой, типа... “я всё знаю, а ты — мой завтрак”. Обе прыснули от смеха, пытаясь сделать это тихо, пряча румянец за манжетами. Та, что с очками, неосознанно поправила волосы, и в глазах её зажглось что-то другое — едва уловимое, но узнаваемое. Юношеское восхищение, щепотка страха и то самое предчувствие, которое потом в дневниках называют: "Я встретила его в тот день..." Рен У всё так же равнодушно продолжал копаться в аксессуарах, будто всё это не имело значения. Они ушли. Смущённые, перешёптываясь, прикрывая рты ладонями и украдкой оглядываясь на него через плечо. Девичья тактика: «уйдём — может, подойдёт». Притворная осторожность, в которой на самом деле больше надежды, чем страха. Они скрылись за стойкой с аксессуарами — туда, где на прозрачных подставках выстроились миниатюрные сумки, как ювелирные изделия. Обе делали вид, что рассматривают застёжки, швы, молнии. Но их глаза блестели совсем не из-за блёсток. Они — играли. И ждали. Он это чувствовал. Рен У спустя несколько секунд всё же тронулся. Когда он оказался рядом, девушки вздрогнули едва заметно — не от испуга, а от той самой остроты ощущения, когда объект вожделения вдруг приближается настолько, что становится реальнее, чем хотелось бы. Он остановился рядом. Даже не смотрел прямо на них. Взял с полки самую нелепую, крошечную сумочку в виде жёлтого ананаса и поднёс к лицу, как будто изучая её с особым интересом. — Как думаете, мне пойдёт? — лениво, с усмешкой бросил он, покосившись на них, словно их мнение действительно имело значение. Девушки переглянулись. Одна — та, что с родинкой под левым глазом — захихикала, прикрыв рот ладонью. Другая — та, что пробовала очки — чуть смелее, выпрямилась, но взгляд не отрывала от него. Рен У сразу понял — она. — Ну... она вам как минимум по цвету не подходит, — ответила та, что смелее, чуть наклонив голову. — Серьёзно? — притворное разочарование в его голосе. Он повернулся к ней, полностью разворачивая корпус. — А я-то думал, жёлтый подчёркивает мой... внутренний свет. — Возможно, — пожала плечами девушка, на губах блуждала полуулыбка. — Но она... как будто для кого-то более, мм... эксцентричного. — Эксцентричность — моя религия, — хмыкнул он и наконец позволил себе в упор посмотреть на неё. Прямо. Неотрывно. — Но у вас хороший вкус, раз замечаете такие тонкости. Вы, случайно, не стилист? — Студентка. Дизайн и реклама. — Ах, студентка, — протянул Рен У, будто попробовал это слово на вкус. — Это многое объясняет. В вас есть вот эта... свежесть. Голова, ещё не забитая офисным перегаром и новостными заголовками. Ну и — взгляд. Такой... чистый. Он слегка подался вперёд, будто делясь чем-то интимным: — Вас легко впечатлить — и это восхитительно. Потому что люди, которых трудно удивить, не умеют влюбляться. А те, кого легко — как вы — горят до последнего вдоха. Тишина. Девушка явно не ожидала такого поворота. Она чуть покраснела, отвела взгляд, но не ушла. Не сделала и шагу назад. Это было главное. Подруга снова хихикнула и попыталась втянуть её в разговор, но Рен У и не посмотрел на неё. Он видел цель. Видел, как в глазах девушки мелькнуло то самое — интерес, сдержанный, ещё робкий, но уже опасный. — Меня зовут Рен, — негромко сказал он, будто между делом, как будто она сама спросила. — А вы? — Джиён, — ответила она почти шёпотом. — Красивое имя, — кивнул он, — но, признаюсь, мне всегда казалось, что настоящие имена людей раскрываются только через чувства. Вот у вас, например, может быть второе. Тайное. Которое вы не знаете. Но оно проснётся, когда вы по-настоящему почувствуете. Ну, знаешь… когда мурашки, дыхание замирает, руки дрожат, сердце будто не помещается в груди. Такое имя появляется само собой. Она медленно посмотрела на него. А он улыбался, с тем самым пронзающим, хищным, залипающим взглядом, который никто и никогда не забудет, если хотя бы раз увидит. — Хочешь, я помогу тебе его найти?

***

Свет в спальне включается ровно в 6:30, как и каждое утро. По-автоматической системы, встроенной в «умные» стены, способной реагировать на голос, температуру тела, влажность воздуха и настроение хозяина. Плавный, теплый свет медленно разогнул мягкую полутьму, ласкую глаза, не раня рассветом. Простыни с ароматом египетского и зелёного чая, впитавшийся в стену, звуки тихого шёлестового занавеса из электронных ламп — говорили всё о вкусе, пройденных кругах власти и доказанном совершенстве. Он сел в постели, подтянул к себе планшет с утренней сводкой и неторопливо водрузил очки на переносицу. Сначала — новости. Война где-то далеко, падение акций некой компании в Китае, скандал с мэром в Пусане. Всё, как обычно. Улыбка едва заметно коснулась его губы. Кофе был подан ровно в 6:38 — служанка покатила тележку в комнату, как по нотам. Он даже не взглянул в ее сторону. Слишком давно жил среди таких «чудес». Настоящие чудеса были на бумаге — там, где его подпись выбирала, кто стал банкротом, кто — заключённым, а кто — новым фаворитом элиты. Он встал и направился в ванную. Мрамор, холодный и ласковый, встречал ступни с уважительной прохладой. Краны, окружающие струны арфы, сыграли свою песню. Ароматизированная вода, тщательно подобранная ассистентка по его вкусу — кедр, мускус, легкий шлейф розового перца — укутала тело. Судья Ги Мён закрыл глаза и улыбнулся сам себе. Он был вершителем. Он не верил в богов, потому что знал — он сам был одним из них. Или, по крайней мере, присяжным в их суде. Один из трёх подписей на приказ, приведший к аресту счетов и обыску в корпорации "Квон-групп", был его. Безупречно оформленная, на бумаге с водяным знаком, аккуратно подложенная, как хирургический инструмент. Он не знал все детали, но знал: Квон Рен У слишком долго держал руки в тепле и не кланялся достаточно глубоко. А в их мире даже самый большой лев становится уязвимым, если отвернуться от стаи. И вот теперь — лев ранен, его пасть заткнута законами, его когти — заблокированы приказом. В 7:10 судья уже был одет. Темно-синий костюм ручной работы из Неаполя, белоснежная рубашка, часы за сорок тысяч долларов и галстук с еле заметной серебристой полоской. Эстетика, достойная сцена. Шофёр уже ждал у подъезда, салон был прогрет до идеала, в нем играла классика — не слишком громко, но достаточно, чтобы придать дороге ритм. Он сел в авто и лениво пролистал документы на планшете — сегодня в повестке было два слушания, встреча с мэром, а после — закрытый ужин с небольшим уголком экономики. — Всё, как и должно быть, — проговорил он себе под носом, не замечая, как в зеркале заднего вида водитель едва вздрогнул от этих слов. И пока город за окном медленно просыпался, в судьях уже сформировалась речь для вечернего мероприятия. Он был уверен: всё под контролем. Всё логично. Всё — как должно быть. Он не знал, что эта фраза станет для него реквиемом. Судья Нам Ги Мён прибыл в здание Верховного суда Сеулы в 7:46. Как всегда, на тринадцать минут раньше. Лобби сияло белым мрамором, колонны, потолки и зеркала бросали утренний свет на лакированные ботинки сотрудников и шумные каблуки секретарей. У входа его уже ожидала секретарь, поклонившись. — Судья Нам, ваше расписание на утро. Он молчал и прошёл мимо. Его кабинет располагался на верхнем этаже — за звуконепроницаемыми дверями, в том месте, где на каждом ковре стояла консоль с ценой в сотни тысяч вон, а настенные часы из Швейцарии никогда не спешили. Кофе стоял на столе. Уже налит. Никто не знал, когда именно ассистентка его принесла. Никто и не спрашивал. Всё просто... было . Минуту через пятнадцать, как только он расставил документы для предстоящего прослушивания, за дверью тихо прозвучал тройной стук. Неопределенный. Почти застенчивый. Он приподнял брови. Без приглашения сюда никто не заходил. — Входите, — бросил он, даже не оборачиваясь. Дверь медленно открылась, впуская фигуру мужчины в дорогом пальто из древесной коры. В этом было что-то неуместное — как если бы он пришёл к нему с улицы, забыв, что находится в одном из самых отточенных ориентиров страны. Судья отложил ручку и поднял глаза. — А, господин Хан. Вы рано. Я думал, вы обычно предпочитаете вечерние визиты... Хан Мин Дже, депутат конференции, выглядел осторожно, как человек, у которого что-то застряло между зубами, но это — вовсе не еда, тревожная мысль, растущая внутри. Он опустился в кресло напротив, поправил руки. — Мы ведь всё сделали правильно... да? — тихо начал он. — То, что с Квоном… с младшим, я имею в виду. Это было необходимо? Судья Ги Мён не ответил. Он откинулся в кресле, с интересом разглядывая собеседника. Как врач, смотрящий на пациента, у которого ещё нет диагноза, но уже явные симптомы. — Ты слишком мнителен, Мин Дже, — сказал он наконец. — Это политика. Это рынок. Один сильный игрок — другие его срезают. Так работает весь механизм. Мы не снесли Квона. Мы… просто убрали из уравнений слишком горячую переменную. — Но... — Хан заёрзал. Его голос стал тише, почти шепотом: — Ты ведь сам говорил, что он не похож на других. Что он безумен в гневе! Вспомни семью Чон, это же было безумство... Судья улыбнулся. — Он не единственный с зубами. И уж точно не самый старший из них. Ты забыл, откуда ушли его дядя и отец? Старик Квон не допустил бы, чтобы мальчишка без его ведома распустил когти. Если он и пытался бороться, то делал это без благословения клана. А значит — он не посмеет. — Ты в этом уверен? — Абсолютно. — Судья допила кофе. — Сейчас Рен У просто имя на табло. За ним уже никого нет. Мы отрезали его от финансов, от людей, от общества. Остались только кости. А кости не кусаются. Хан на мгновение замер, но потом, как бы не сдержавшись, добавил: — А если мы ошиблись? Ги Мён рассмеялся. Низко, сдержанно, но с тем зловещим оттенком, который появлялся только у тех, кто слишком долго держал в руках судьбу других. — Тогда это будет последнее, что он сделал. Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Депутат тоже встал, на этот раз чуть быстрее, с порывистостью, которой раньше не было. — Но ты всё же проверь охрану. В наше время паранойя — это просто... форма здравомыслия, — добавил Хан, уже у двери. Судья снова улыбнулся — теперь холодно. — Я не параноик. Дверь закрылась. Оставив кабинет в прежней тишине. Свет падал под тем же углом. Часы продолжали отсчитывать секунды. Воздух в кабинете был неподвижным. С потолка свисала массивная люстра из венецианского стекла — отражения света ложились мозаикой на стол судьи. Нам Ги Мён вновь вернулся к документам. Всё было под контролем. Именно в этот момент дверь снова открылась. Без стука. Секретарь — тот самый, что утром вручила ему расписание — прибежал почти спотыкаясь. Ее лицо было бледным, губы дрожали. — С-судья Нам! Это… это… — она судорожно выдохнула, сглатывая. — Это утечка. Он поднял голову, нахмурился. — Какая ещё утечка? — Все документы. Ваша связь. С банковских счетов. Переводы на офшоры. Протоколы встреч… Даже фото. Переписка! — О чём ты говоришь? — Всё выложено в сети. Уже более тридцати новостных порталов подняли тревогу. Вы в трендах. Господин Нам, вы… вы сейчас в прямом эфире на «JTBC News». Они разбирают… взятую из семьи Ён Чжу за приговор 2019 года! Судья медленно встал. Подошёл к окну. На улице, внизу, уже толпились люди. Пока немного. Камеры, телефоны на штативах. Кто-то держал картонную табличку. «Суд продажен». Кто-то кричал. Из машины новостного агентства на противоположной стороне кто-то размахивал микрофоном. Он побледнел. Вернулся к столу. Подхватил планшет. Ошибка соединения. Попробовал ещё — интернет не работал. Он нажал кнопку на столе — никакого режима. Руки начала дрожать. — Кто… кто это сделал?

***

День выдался ясным, безветренным. Площадь перед зданием соглашения заключалась медленно, масштабно — как и в дни важных заявлений. Белая сцена с флагами, натянутая улыбка пресс-секретаря, операторы подстраивали фокус. Камеры были готовы. Прямой эфир. Депутат Хан Сон Джэ , известная фигура, всегда был змеей, знавшей, как менять кожух. Его выдвижение после «антикоррупционной чистки» в западной части Сеулы дало ему ореол добродетели. Он говорил нужные слова, держался нужных людей. А когда запахло дымом, он одним из первых отошел от клана Квонов. Особенно от Рен У. Теперь он стоял перед микрофоном, одетый в превосходный темно-синий костюм, со сдержанной улыбкой играла на лице, вспоминая, как судья Нам только утром написал ему: «Нас ничто не свалит. Он слишком молод. В этих водах акул постарше». Сон Джэ поправил микрофон. — Дорогие граждане. Сегодня мы говорим о будущем, о стабильности. Коррупция должна быть побеждена, и мы, как представители народа, теперь станем теми, кто… — АХ ТЫ Ж СВОЛОЧЬ! Резкий женский голос пронесся над толпой, словно выстрел. Люди замерли. Камеры дрогнули. И вот она — Чхве Ми Ён , его жена. Известная телеведущая, "лицо нации", женщина, которую любили даже больше, чем его. Она прошла сквозь охрану как ветер. Взгляд — холодный, голос — отчаянный и дрожащий от унижения. — Сколько ты уже трахаешь эту тварь из твоего офиса, а?! — Её лицо горело от гнева. — И ты, мразь, ещё имеешь наглость говорить о морали?! Он повернулся к ней как к фантому. Голос оборвался. Всё вокруг замерло, даже ветер, казалось, прекратился. — Милая… давай поговорим дома… Она влепила пощёчину. Громко. Чётко. Микрофон зазвенел от удара. — Нет дома, Сон Джэ! Ты продал семью за мимолетный секс! И — вот сюрприз — теперь это знает всякая страна! — она вытащила смартфон, показала экран. — Ты отправил ей видео, ты заплатил за молчание из партийных фондов! — Ты — ничтожество! Гул. Камеры затрещали вспышками. Кто-то в толпе присвистнул. Кто-то зааплодировал. Кто-то в ужасе прикрыл рот. И именно в этот момент — когда он едва не потерял сознание от стыда — кто-то из толпы выкрикнул: — «Расскажите и про сеть проституций в Каннаме, депутат! Где несовершеннолетние девочки обслуживали ваших коллег?!» Голос был резкий, отчётливый. Молодой мужчина с ухмылкой на лице. Его лицо было незнакомым. — Вы знали об этом, господин Хан? Или вы лично участвовали? Сколько вы заплатили полиции, чтобы это замяли?! Прокурор округа Сочхо?! Шепот пронесся по толпе, как пожар. Камеры сориентировались, рванули к депутату. Началась давка. Журналисты, охрана, гражданские — всё слилось в одну плотную массу. Вопросы сыпались как пули. — Это правда? — Кто ещё из парламента втянут в это? — Вы спали с несовершеннолетними?! — Вы их насиловали?! — Где ваши декларации?! Охрана расталкивала людей, кто-то падал. Крик. Визг. Раздавленный объективный. Депутат Хан побледнел. Пот выступил на лбу, а шею сдавило, словно петлей. Он попытался сбежать. Он, один из самых влиятельных мужчин Сеула, бежавший от толпы, запинающийся, тяжело дышащий, с лицом человека, которого догнало прошлое. А его жена стояла на сцене, глядя на него вслед, и впервые за десять лет искренне улыбалась. А в гуще толпы, там, где секунду назад гремели выкрики, один из голосов замолк. Молодой человек, незаметный среди десятков лиц, уже отступал, оставляя за собой гул, похожий на пожар. Он легко пробрался сквозь людскую массу, будто всё это было не бунтом, а просто спектаклем, в котором он произнёс свою роль. Сун Ён убрал телефон в карман, хмыкнул и, насвистывая, зашагал прочь от площади, едва ли не вприпрыжку. Лёгкий, расслабленный, словно прогуливался после киносеанса. На экране его смартфона мигало новое сообщение. Он бегло глянул и усмехнулся: — Осталось ещё шестеро.

***

Толпа не знала пощады; новость, как яд, растекалась по улицам и кабинетам. Сцены сменяли друг друга, как кадры в плохом сновидении: свет со вспышек, голоса репортёров, скандал, за ним ещё один скандал — и так до бесконечности. Третий — чиновник из финансового комитета — исчез с экранов одним нажатием. Весь его блеск и важность оказались пустыми словами: на глазах у аудитории его счета опустели, активы растворились, как дым. Банковские выписки, которые раньше служили ему бронёй, стали обвинениями. Люди, которые когда-то скользили при встрече мимо его офиса, теперь толпились у входа, требуя вернуть деньги. Машины подогнали эвакуаторы; сотрудники в панике тащили коробки с бумагами, но бумаги уже не спасали. Он бежал к машине, глаза огромные, губы белые — и вокруг него только щелчки камер и холодные, безэмоциональные заголовки, что рушат любую попытку встать на ноги. Четвёртый — член правительственного пула — столкнулся с тем, что раньше считал мелочью: пресса и улицы срослись в одно. Журналисты, которые до этого хлопали его по плечу, теперь швыряли вопросы как камни. Толпа подползла ближе, и один глупый бросок — яйцо, разбивающееся о лобовое стекло его внедорожника — стал сигналом. За ним полетели помидоры, крики и выкрики; кто-то из толпы таскал плакат с именами его знакомых по «делу». Охрана пыталась оттолкнуть людей, они пытались закрыться в машине, но двери не давали им убежища — машины, по идее защищавшие от реальности, заполнялись свистом и плевками. Камеры засняли, как он метался между ударом и позором, и наутро его фамилия уже была мемом в соцсетях. Пятый — один из тех, кто считал себя «над законом» — оказался на другой стороне таблоидов: полиция пришла раньше, чем он успел собраться. Внезапная операция, которую он не ожидал, привела к тому, что его скрутили прямо на выходе из офиса. Крики «за что?» потонули в официальных протоколах: руки за спиной, наручники, тугой взгляд надёжных людей, которые больше не отвечали на его звонки. Его кабинет опустел к вечеру: компьютеры изъяли, ящики вскрыты, на столах остались только разбросанные документы. Голос в эфире вещал о «многочисленных свидетельствах», а толпа под зданием требовала новых арестов. Он, привыкший командовать, теперь стоял у стены пресс-центра и молча принимал приговор общественного мнения. Шестой — депутат-старожил с «неприкосновенным» статусом — впервые за долгие годы увидел, что закон и народ могут быть кроваво-близки. Ночью, идя по пустынной улице, он не успел понять, откуда взялись лица в тени. Недовольные граждане, уставшие от безнаказанности, в один миг растерзали тишину: пинки, удары, крики — и он на асфальте, с лицом, искажённым от боли и от осознания, что власть закончилась. Соседи с балконов снимали происходящее на телефоны, затем выкладывали в сеть — никто не пришёл на помощь, потому что страх и ненависть объединились сильнее. На следующее утро заголовки были безжалостны: «народная месть» — и никто не мог точно сказать, где проходила грань между справедливостью и жестокостью. Везде, как по волшебству, возникали одинаковые сцены: группы людей, рвущиеся к автомобилям, лузы и подставы, офисы, перелистываемые в поисках улик, репортажи в прямом эфире, где ведущие со стеклянными глазами зачитывали имена и суммы. Люди бежали — кто-то от камер, кто-то к машинам, окружённым недовольными. Офисы закрывались, охрана рылась в папках в поисках компромата — но компромат уже был в руках публики: старые фото, переписки, документы.

***

Судья Нам метался по особняку, как зверь в клетке: звонки, сообщения, лайки и репортажи — всё швырялось ему в лицо. Каждая новая публикация была как удар током, оставляя его без дыхания. Он топтался по холлу, хватая телефон, командуя охраной, но одна мысль преследовала его особенно... — Где Джиён?! — почти крикнул он. — Господин Нам… она ушла с молодым человеком… — сообщил охранник, лицо сплошная маска страха. — Каким? Каким?!

***

Чонгук стоял у стойки неотложки, подпирая локтем стол и глядя в экран маленького телевизора, что висел в углу комнаты. На экране вспыхивали кадры обысков, всполохи вспышек, суета журналистов. Сухой голос диктора вещал: — Сегодня утром были задержаны несколько высокопоставленных чиновников, в том числе главный судья Верховного суда. По данным прокуратуры, в деле фигурируют имена прокуроров и политиков… Чонгук тихо присвистнул, качнув головой. — М-да… — пробормотал он, покачав плечом. — Вот кому точно не завидую. Он потянулся за кружкой кофе, но не успел сделать глоток — на плечи внезапно легли две руки. Плотно. Одновременно. Он моргнул, замер, будто под прицелом. — …ээ? Слева, опершись подбородком на его плечо, стоял Тэхен — хитрая ухмылка, глаза сверкают, губы сложены в невинную дудочку. Справа — Хосок, с тем самым тоном, от которого у всех сотрудников отделения начинало подёргиваться веко. — Семейный совет, — торжественно произнёс Хосок, слегка сжав его плечо. — Обязательный, — добавил Тэхен, кивая. — Присутствие обязательно. Чонгук медленно опустил кружку, уже зная, что спорить бесполезно. — Нет, ребят, я работаю. У меня смена, — попытался он, не поднимая взгляда. — Работа подождёт. Твоя душевная стабильность — нет, — без тени сомнений отозвался Хосок. — Ага, — поддакнул Тэхен, обхватывая его под руку. — Сегодня на повестке дня — Чонгук, скрывающий свои проблемы. — Я не скрываю! — обречённо выдохнул тот, но сопротивление уже было бесполезно. Оба друга синхронно взяли его под локти и, напевая под нос какую-то издевательскую мелодию, потащили по коридору. И прежде чем он успел понять, как оказался втянут в этот спектакль, дверь кабинета психолога уже распахнулась. Намджун, сидящий за столом с чашкой чая. — Пациент готов. — гордо сообщил Хосок, втягивая Чонгука внутрь. Чонгук простонал, зажмурившись, будто идёт на казнь: — Я вас ненавижу. — А мы тебя любим, — дружно ответили двое в унисон и, как ни в чём не бывало, закрыли за ним дверь.

***

В кабинете, за "семейным" собранием, повисла тишина. Только капли кофе из забытой турки размеренно падали на плитку — «кап-кап-кап», словно отсчитывая время. Хосок первым выдохнул: — Неделя, Чонгук… Ты серьёзно? Неделя прошла! — его голос дрожал от того, что он не знал, смеяться или хвататься за голову. Тэхен присвистнул, уставившись в стол, потом поднял глаза и качнул головой: — Вот мы, значит, искали «пациентов», а ты… ты уже нашел их, вернул, вляпался во что-то еще более жуткое... боже... Намджун снял очки, протёр переносицу и посмотрел прямо на Чонгука. — Ты понимаешь, что сказал? Тебя уже вызывало начальство. Они тебя предупредили. И всё равно ты продолжаешь копать. Чонгук молча кивнул. Плечи чуть согнулись, но голос был твёрдым: — Я не могу иначе. Повисла пауза. Все разом повернулись к нему, и в этих взглядах не было упрёка. Только растерянность и тихая злость на весь мир. — И кто она? — спросил Намджун. Чонгук сжал губы, потом выдохнул: — Чон Эхван. Терапевт. У неё связи, деньги, и через мужа — фармацевтика и политики. На ней завязано всё. Хосок фыркнул и встал, меряя шагами кабинет: — Так! Всё! Хватит ныть! Сидеть и ждать, пока этого кретина похоронят? — он ткнул пальцем в Чонгука, но взгляд был скорее заботливым, чем злым. — Ни хрена! Тэхен оживился, сразу вскинул руку: — Я могу следить за ней в смену! Запомню, кто к ней ходит. Я быстро запоминаю лица. — Ага, — подхватил Хосок, — я подключусь, проверю её пациентов. — В кабинет её лазить пробовал? — коротко бросил Намджун. — Был там, — тихо ответил Чонгук. — Ничего не нашел. Намджун кивнул, задумчиво глядя на стол. — Значит, работаем с пациентами. И наблюдаем. Главное — не лезть прямо, не подставляться. — А я отвлеку начальство, — спокойно сказал Юнги, до этого молчавший. Он сидел в углу, скрестив руки и полуприкрыв глаза, будто всё это касалось его меньше всего. Но голос прозвучал уверенно, без тени сомнений. — Пусть попробуют на меня надавить. Только попробуют — и о нас узнает весь Сеул. Все повернулись к нему. В его тоне было столько спокойной уверенности, что на миг всем стало легче. — Юнги… — протянул Хосок, качая головой, — ты, как всегда, говоришь так, будто собираешься в магазин за хлебом. — А что? — Юнги лениво открыл глаза. — Это не так уж и сложно. Чонгук смотрел на друзей и чувствовал, как что-то в груди отпускает. Тяжесть не ушла, но сменилась теплом. Они не ругали его, не обвиняли. Они уже обсуждали, кто что сделает, словно это было чем-то обыденным. Намджун откинулся в кресле и тоже позволил себе усмешку: — Ну что ж. Семейный совет состоялся. Теперь у этой докторши проблемы. Коридоры больницы снова наполнились привычной суетой. Каждый разошёлся по своим местам, будто ничего и не было. Юнги и Хосок двинулись в сторону хирургии. Хосок, шагая рядом, оглянулся через плечо, заговорщицки подмигнул Чонгуку. Юнги, как всегда, без слов — только короткий кивок, и его спина тут же растворилась в толпе персонала. Намджун отправился в конференц-зал, где собирались врачи на утренние совещания. Он был спокоен, собран, и его ровная улыбка, с которой он шел в сторону старших коллег, выдавалась скорее маской, чем искренностью. Впрочем, именно эта маска сейчас была его оружием. А Чонгук вместе с Тэхеном свернули к неотложке. Тэхен, обычно расслабленный и слегка ленивый на вид, на этот раз словно расправился: плечи прямые, шаг уверенный, подбородок чуть выше обычного. Будто собирался не дежурить, а на ринг выходить. Чонгук улыбнулся краешком губ. Он чувствовал за спиной поддержку друзей. Но едва они переступили порог отделения, как двери распахнулись, и вкатили каталку. Два фельдшера толкали её вперёд, быстро выкладывая суть: — Мужчина, тридцать с лишним. Ножевое ранение в бок. Потеря крови — значительная, давление падает. Драка, похоже. Чонгук мгновенно собрался, перехватывая каталку. — В операционную! Держите голову, следите за пульсом! Пациента переложили. Мужчина был крепким, широкоплечим, волосы взъерошены, лицо в ссадинах. Казалось, будто он только что вырвался из драки. Несмотря на рану, взгляд оставался цепким и трезвым. Даже сейчас, когда его тащили с кровотечением, он ухитрялся ухмыльнуться. — Доктор, аккуратнее там, а то шрам кривой сделаешь, — хрипло пробормотал он, не сводя глаз с Чонгука. — Вам бы думать не о шраме, а о том, что вы кровью истекаете, — буркнул Чонгук, проверяя рану. Он быстро сориентировался: повреждения неглубокие, но неприятные. Несколько аккуратных движений — и инструменты уже в руках. — Ну-ну… — усмехнулся мужчина, скривившись, когда игла вошла в кожу. Чонгук скосил на него взгляд, но промолчал. Фельдшер рядом хмыкнул: — Повезло тебе, мужик. Этот врач лучший в отделении. — Ага, — мужчина скривился в усмешке. — Повезло мне. Смешное слово. Чонгук не отвлёкся ни на секунду: движения быстрые, чёткие, каждое — как по схеме. Он зашивал рану, накладывал повязку, а пациент, несмотря на потерю крови, всё находил силы язвить. — Держитесь ровнее, — тихо бросил Чонгук. — Да куда уж ровнее, — отозвался мужчина, усмехнувшись, — ты меня уже к кровати прибил. На секунду, когда свет лампы скользнул по его лицу, Чонгуку почудилось знакомое: угловатые черты, тёмные глаза с тем же прищуром, что у одного человека, которого он теперь всё чаще вспоминал. Но мысль тут же утонула в работе — некогда было гадать, на кого похож пациент. — Всё, — Чонгук отстранился, снимая перчатки. — Кровотечение остановлено, швы держат. Отдыхайте. — Ты ещё приказывать мне будешь? — мужчина усмехнулся, но уже прикрыл глаза, будто и правда позволил себе отдых. — Ладно, доктор. Считай, я тебя послушал. Тэхен заглянул в палату, кивнул Чонгуку и махнул: — Там ещё один вызов. Пошли! Чонгук последний раз глянул на пациента. Тот лежал спокойно, но уголок губ всё ещё был изогнут в той самой насмешливой ухмылке. И в груди у Чонгука что-то кольнуло — странное, неприятное чувство, будто этот человек видел его насквозь. Отделение скорой помощи гудело, как улей. Каталки, крики, звон аппаратов, запах антисептика и крови — привычный хаос, в котором Чонгук двигался почти на автомате. Он менял перчатки, проверял дыхание, останавливал кровь, записывал данные. Тэхен, как тень, всегда рядом — то подаст инструменты, то придержит пациента, то, отдышавшись после очередного вызова, усмехнётся: — Ещё пару часов — и можно открывать спортзал. Бегаем, как на тренировке. — Спортзал? — Чонгук улыбнулся краем губ. — Я тебе новые кроссовки выпишу по страховке. Они обменялись короткими взглядами — привычное товарищество. Но через несколько минут, когда поток больных слегка ослаб, Чонгук машинально оглядел зал… и вдруг нахмурился. — А где… тот с ножевым? Тэхен поднял бровь: — Какой? Тот которого ты зашивал? — Да. — Чонгук выпрямился, сканируя глазами каждую койку. Пусто. Он шагнул к ближайшей медсестре: — Простите, пациент с колото-резаной в бок? Его перевели в палату? Девушка удивлённо покачала головой: — Я не видела перевода. Никто не сообщал. Чонгук обошёл соседние боксы, заглянул за ширмы, даже проверил ближайший коридор. Ни следа. — Не может быть… — пробормотал он, возвращаясь к стойке. Тэхен догнал его, сложив руки на груди. — Ты уверен, что его не увезли наверх? — Уверен, — жёстко отрезал Чонгук. — Я сам должен был подписать перевод. Его глаза метались по залу, но всё было напрасно. Пациент исчез, словно растворился. Он ещё раз переспросил у дежурных — все пожимали плечами. Никто не заметил, никто не слышал. Он провёл ладонью по лицу, выдохнул и заставил себя вернуться к работе. — Ладно… ушёл, значит ушёл. Не до того. И снова бросился к каталке, где уже ждали новые пациенты.

***