Неудачник

***

Рен У, стиснув зубы, медленно перевернулся на бок, пытаясь подняться. Каждое движение отзывалось болью — нога словно горела изнутри, и каждый удар сердца выбрасывал новую порцию крови. Он пошарил рукой по полу и наткнулся на длинную деревянную швабру. Уперся в неё, поднялся, тяжело дыша, и, прихрамывая, потащил себя к лестнице. Темнота постепенно отступала, глаза привыкли. Он уже различал контуры — бетон, трубы, коробки, редкие лучи света, пробивавшиеся сквозь узкое окно. Добравшись до лестницы, он почти на четвереньках пополз вверх, подтягивая себя руками. С каждым шагом дыхание становилось рваным, губы пересохли, на языке ощущался вкус крови. Толкнув тяжелую дверь, он вывалился в другое помещение. Моргнул, морщась от света. Полки, коробки, запах металла и пыли. На вывеске над стойкой виднелись стёртые буквы — похоже, он вылез в какой-то хозяйственный магазин, уже давно закрытый. — Великолепно… — прохрипел он с иронией. Он опёрся на швабру и двинулся между стеллажами, собирая всё, что попадалось под руку: изоленту, тряпку, бутылку изопропилового спирта, старую газовую горелку и степлер для гвоздей — тяжелый, строительный, но подойдёт. Он рухнул на пол, прислонившись к стене. На секунду просто сидел, ловя воздух. Потом медленно, с глухим, звериным рычанием, потянулся к ноге. Развязал ткань, которой Волк успел перетянуть рану, и зашипел сквозь зубы — стоило только коснуться. Резкий всплеск боли ударил в голову, и он коротко стукнулся затылком о бетон за спиной, выдыхая сквозь стиснутые зубы. — Твою... мать... Он разорвал штанину, и рана предстала полностью: всё бедро вспорото, мясо разошлось, как вывернутая плоть после удара лезвием. Под кожей мелькнул белый блеск кости. — Красота, — прохрипел он, усмехнувшись, будто самому себе. Кровь текла медленно — артерия всё ещё цела. Это спасло ему жизнь. Он прижал тряпку к бедру, выдавил на неё изопропиловый спирт, и запах ударил в нос. Рука дрогнула — но не остановилась. Когда жидкость коснулась открытого мяса, тело выгнуло дугой, рот раскрылся, и из груди сорвался хриплый, рваный крик, приглушённый стиснутыми зубами. Он бился затылком о стену, чувствуя, как каждый удар возвращает его в реальность, мешает утонуть в боли. В висках звенело, дыхание сбивалось, но он всё равно прижимал тряпку, пока боль не стала тупой, глубокой, пульсирующей волной. Потом — самое трудное. Он сжал края раны пальцами, соединяя. Пот градом катился со лба, стекал по щекам, смешиваясь с кровью. Он стиснул зубы и схватил строительный степлер. Вдох. Щёлк. Металл вонзился в кожу. Щёлк. Ещё раз. Щёлк. Каждый звук будто проходил через грудь, через нервы. Голос сорвался в шипение, потом в глухой рык. — Давай... давай, блять... На последнем щелчке рука дрогнула — и он выдавил из себя приглушенный стон боли, глухо, почти беззвучно, лишь ртом, чтобы не разнести эхом пустое помещение. Мир плыл, потолок шевелился, но он заставил себя поднять руку. Горелка дрожала в пальцах. Он чиркнул раз, два — пламя вспыхнуло. Жар коснулся кожи, и от запаха палёного мяса Рен У передёрнуло, глаза заслезились. Аккуратно, насколько мог, прошёлся огнём вдоль краёв раны, запекая места, где всё ещё выступала кровь. Воздух звенел. Пальцы сжались до хруста. Каждый выдох — как последний. Закончив, он отключил горелку и просто рухнул обратно к стене. Голова уткнулась в бетон, плечи дрожали. Он обмотал ногу тряпкой, затем изолентой, туго, с натяжением — пока кожа не побледнела. Он сидел, чувствуя, как боль постепенно превращается в глухое жжение, а звенящий гул в ушах наконец стихает. Дыхание тяжёлое, лицо белое, губы искусаны. Он посмотрел на свои руки — дрожащие, в крови и пыли. Выдохнул. Провёл ладонью по лицу, размазывая пот и грязь.

***

Рен У вышел из магазина, тяжело дыша, весь мокрый от дождя. Движение давалось с трудом — нога, бедро, плечо — всё отзывалось огнём, а кровь, хоть и остановленная, всё ещё оставляла слабость в теле. Он шёл почти на автопилоте, сознание мутилось, мысли слипались, а каждая мелочь казалась огромной преградой. Он цеплялся за стены старых зданий, за выступы каменной кладки, за всё, что попадалось под руку, лишь бы удержать равновесие. Пальцы скользили по холодному камню — и почти потеряв хватку, он едва не рухнул вперёд, нога предательски подгибалась, но он застонал, сжал зубы и, удержавшись, медленно выпрямился. Он шёл переулками, стараясь не попасться на глаза случайным прохожим. Тьма и дождь скрывали его очертания, но сердце билось часто, предостерегающе. Он знал, что преследователи всё ещё ищут, а рядом всё ещё был район, где они гнали их, и где он мог попасться. В какой-то момент, проходя через парк, дождь усилился, струи воды смывали границы дорожек. Он не заметил грязь под ногами. Нога скользнула, бедро под предательским углом дало резкий сигнал боли — Рен У рухнул вниз на спину, издав длинный стон, почти хнычущий, но сдержанный, сквозь зубы. Руки тряслись, пальцы не держали даже собственного веса, ноги едва слушались. Он попытался приподняться, медленно переворачиваясь на локти. Правую ногу, ту, что с раной, почти нельзя было опирать — шов мог разойтись от любого давления. — Чёрт… — прошептал он, дыхание рвалось, каждое движение давалось с усилием, как будто тело перестало принадлежать ему. Он попытался сесть, потом — перекатиться на бок, опираясь на здоровую ногу. Снова тяжело дышал, сжав кулаки, сжимая зубы, чтобы не дать боли превратить его в беспомощную кучу мокрой одежды. Он поднялся. Как — сам не понял. Просто встал. Тело двигалось как чужое — будто им управляло что-то внутри, не разум, не воля, а какая-то слепая сила, которая не знала, что значит «остановиться». Он шел, пока мимо не пронёсся черный внедорожник. Резко, с визгом тормозов. Свет фар прорезал дождь и на миг ослепил. Рен У сразу понял. Кто. Он хромая, нырнул в ближайший переулок. Дышал рвано, с кашлем. В боку горело, в ноге тянуло железом и болью. Каждое движение отдавалось эхом в висках. Он забился в угол между мусорными баками и кирпичной стеной. Дождь бил по крыше, стекая по трубам. Он затаил дыхание. Слышно было, как щёлкнули дверцы машины. Потом — топот. Три. Может, четыре человека. Он выдохнул. Медленно. Без звука. Пальцы сжались. Дождь гулко барабанил по жестянке, топот становился ближе. Первый вбежал в переулок, оглянулся. Второй — следом. Рен У ждал. Когда третий ступил внутрь, он рванулся. Боль будто взорвалась в теле, но он не остановился. Схватил мужчину за шею, рывком прижал к себе, прикрываясь его телом. Тот дернулся, пытаясь вырваться, но слишком поздно. Двое впереди уже заметили движение — и открыли огонь. Хлопки глушителей гулко ударили в дождь. Пули вошли в тело того, кого держал Рен У, с глухими, влажными звуками. Мужчина обмяк, а Рен У, не теряя секунды, выхватил у него пистолет. Два коротких выстрела. Без прицела, почти инстинктом. Оба упали. Один дернулся, второй застыл. Тишина. Только дождь, как барабан, и слабое эхо выстрелов. Рен У отпустил тело, позволив ему осесть на мокрый асфальт. Отшатнулся к стене, схватился за неё ладонью. С усилием выдохнул, стиснув зубы, чтобы не застонать. Он взглянул вниз. На бок. На рубашку, которая когда-то была белой. Теперь на ней расползалось тёмное пятно. Тёплое. Липкое. Пуля задела его — в бок под ребрами. Он запрокинул голову, ударился затылком о стену. На секунду позволил себе просто дышать. Тяжело. Неровно. Как будто каждое дыхание могло быть последним. Затем — вдох, короткий, решительный. Он запихнул пистолет за пояс. Оттолкнулся от стены. И снова пошёл. Переулок тянулся мраком и дождём. В глазах мутилось, земля шаталась. Но он ухмылялся. Губы дрогнули, и он тихо, сипло, почти шёпотом, начал напевать себе под нос: “Моё время песок И ярко-синий океан Сделай воли прыжок И плыви просто по волнам Моё время песок И ярко-синий океан...” Голос срывался, уходил в кашель, но он продолжал.

***

Чонгук всё ещё сидел на диване, сжимая колени, глаза устало скользили по экрану телефона, который лежал рядом. Время почти два часа ночи, а Рен У всё ещё не появлялся. Недовольство уже начинало подкрадываться, смешиваясь с беспокойством. — Да где тебя носит, — пробормотал Чонгук, раздражённо тряхнув головой. Он медленно поднялся, потянулся и подошёл к окну, выглядывая на улицу. Сегодня была пятница — не удивительно, что город не спал. Огни неоновых вывесок отражались в мокром асфальте после недавнего дождя, на улицах слышались шаги людей, смех, музыка. Казалось, весь Сеул гулял и отдыхал, будто ночь была создана для беззаботного веселья, а не для ожидания кого-то, кто опаздывает. Чонгук покачал головой и решительно кивнул. — Ладно. Хочу выпить. Он накинул лёгкую куртку, сунул телефон в карман, лениво зашнуровал кеды. И, не особо заботясь о том, что волосы растрёпаны, а взгляд сонный, вышел из квартиры. Холодный воздух ночного города встретил его оглушающим шумом. Чонгук медленно пошёл по улице, засунув руки в карманы, и оглядывался вокруг. Небоскрёбы в дали подсвечивались неоновыми огнями, витрины баров отражались в мокром асфальте, компании людей смеялись у входов. Он просто шёл, не торопясь, позволяя ночному Сеулу обнимать его своим шумом. Магазин был небольшим, ярко освещённым и почти пустым — лишь один сонный кассир в форме и пожилая женщина, ковырявшаяся в ящике с фруктами. Чонгук толкнул стеклянную дверь, и над головой мелодично зазвенел колокольчик. Запах пластика, готовых полуфабрикатов и чего-то сладкого ударил в нос. Он прошёл мимо холодильников, где холодный воздух коснулся кожи сквозь ткань куртки, и остановился, разглядывая ряды со снеками. Его рука автоматически потянулась к пачке чипсов — большие, с острым вкусом. Затем — несколько шоколадных батончиков, он даже задумчиво перевернул один, вчитываясь в состав, хотя понимал, что это не имеет значения. — Что ещё… — пробормотал он себе под нос, скользя взглядом по полкам. Его шаги отозвались по плитке, и он свернул к холодильнику с напитками. Долгое время смотрел на ряды разноцветных бутылок. Взял банку энергетика, потом поставил обратно, выбрал пиво — тёмное, в стеклянной бутылке, и к нему бутылку соджу «для согрева». Он усмехнулся, будто оправдываясь перед самим собой. Корзина уже весила приятно тяжело: солёные орешки, сухари с чесноком, пара лапши быстрого приготовления, газировка и пара плиток молочного шоколада. Ещё он на ходу сорвал с полки жевательную резинку и коробку печенья с кремом. Подойдя к кассе, он выложил всё на ленту. Кассир, зевая, пробивал товар, каждое «пик» сканера разрезало тишину, будто счётчик чего-то большего, чем просто покупка. Чонгук сунул руки в карманы, проверяя наличные, и мельком заметил своё отражение в стеклянной витрине позади кассы: усталое лицо, чуть растрёпанные волосы, глаза, в которых смешались сон и пустота. — С вас двадцать семь тысяч вон, — произнёс кассир, протягивая чек. — Ага, — кивнул Чонгук, расплачиваясь картой. Он аккуратно сложил всё в пакет, с привычной педантичностью поправил бутылки, чтобы они не ударялись друг о друга, и, поблагодарив, направился к выходу. Колокольчик снова зазвенел над дверью. На улице воздух был прохладнее, чем он ожидал, и пакет хрустнул под пальцами, когда он перехватил его поудобнее. Асфальт после дождя блестел, фонари отражались в лужах. Он шагал спокойно, думая о том, как вернётся домой, откроет бутылку, включит что-нибудь фоном и позволит себе забыться на ночь. В его воображении это выглядело почти уютно. Женский вскрик разорвал ночную тишину, словно осколок стекла, упавший на пол в пустой комнате. Чонгук мгновенно напрягся. Его тело, привыкшее к больничной суматохе и экстренным ситуациям, среагировало быстрее разума. Он побежал. Словно толчком оторванный от земли, бросился в сторону звука, не оборачиваясь, не думая. Он повернул за угол… и замер. На мокром асфальте, в окружении зевак лежал мужчина. Его рубашка была разорвана, пиджак испачкан кровью, одна рука судорожно вцепилась в живот. Чонгук упал на колени, соскальзывая по мокрому бетону. — Эй! Вы слышите меня?! — голос сорвался с губ, чистый, громкий, врываясь в тишину. Он выдохнул, глядя на неподвижное тело. Мужчина едва шевельнулся. Лицо его было в крови и грязи, неразличимо, словно кто-то пытался стереть его черты. Хотя Чонгук даже не пытался рассмотреть его, гораздо важнее спасти ему жизнь. — Я… я не знаю, кто вы, но если умрёте здесь — мне потом всю жизнь сниться будет! Держитесь, ладно? Он уже двигался — в нужном темпе, сработанными движениями. Проверка дыхания. Поиск пульса. Поддержка шеи. Осмотр крови. Слишком много крови. — Ты такой громкий, — пробормотал мужчина. Голос — хриплый. Усталый. И с этой странной, почти насмешливой окраской. — Будь добр, заткнись, а? Чонгук отпрянул на долю секунды, ошарашенный тем, как спокойно этот человек отозвался, лежа весь в крови. Но не стал терять времени. Губы дрожали, он выдавил: — Простите, но если вы не замолкнете, вы... вы просто умрёте здесь! Руки вновь вернулись к его телу. Он стал ощупывать бок — рана. Надо остановить кровь. — Если бы это было так просто... — выдохнул мужчина, и его губы едва дрогнули в слабой, мучительной усмешке. Чонгук остановился. Сердце грохнуло в груди, словно барабан. Этот голос… Такой... тёплый и хриплый одновременно. Он прищурился, склонившись ниже. Кровь всё ещё стекала по шее, лицо в синяках и грязи. Но контур скул… угол рта… — …Рен У?.. — дыхание перехватило, как будто удар под рёбра. Он ахнул. Пальцы резко ожили. Движения ускорились. Он вдруг начал действовать иначе, иначе дышать, будто всё, что было до этого, — репетиция. — Господи, Рен У… — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт… Он впервые видел его таким. Разодранная дорогая рубашка — белая, почти прозрачная от дождя. Под ней — татуировки. Огромные, сложные, тёмные. Спина и плечи покрыты древними узорами, рыбой, превращающейся в дракона, львы, храм. Всё это выглядело так… неуместно красиво в этом контексте. — Потерпи. Я с тобой. Ты слышишь меня, да? Кровь не останавливалась. Чонгук прижимал ладонь к ране на боку, но тёплая, густая жидкость продолжала протекать сквозь пальцы. Она липла к коже, к рукаву. Словно пыталась ускользнуть из него, как сама жизнь. Сердце бешено колотилось в груди. Он сглотнул, пытаясь подавить панику. Он дёрнулся, оглядываясь по сторонам. Паника нарастала, а в голове билось только одно: остановить кровь. Ни аптечки, ни бинтов — ничего под рукой. Люди вокруг столпились, кто-то снимал на телефон, кто-то просто стоял, не решаясь подойти. — Шарф… дайте кто-нибудь шарф! — крикнул он, оборачиваясь к зевакам. На мгновение всё замерло — и вдруг из толпы нерешительно шагнула девушка. В глазах растерянность, страх, но она всё же протянула ему свой тонкий шарфик, лёгкий, из мягкой ткани. — Возьмите… — Спасибо, — выдохнул Чонгук, уже прижимая шарф к ране. Ткань моментально пропиталась кровью, но он обмотал её плотнее, туго, насколько хватало сил, прижимая ладонью к боку. Пальцы дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Чонгук выдохнул через нос, только теперь заметил, как нелепо выглядит повязка на ноге. Он протянул руку, хотел приподнять край порванной штанины, но в этот момент услышал глухой, надрывный выдох. — …Чонгук, — голос был почти неразличим, хрип, в котором сквозила усталость и упрямство. Чонгук тут же склонился ниже, касаясь его плеча. — Тихо. Не говори. Тебе сейчас нельзя, ты потеряешь силы. Просто лежи, я уже... я что-нибудь придумаю, — торопливо бормотал он, не глядя в глаза, стараясь не замечать, как дрожат собственные пальцы. Но Рен У, будто не слыша его, выдохнул: — Мне… нельзя в больницу. Чонгук застыл. Он моргнул, медленно поднимая взгляд. И впервые по-настоящему увидел его глаза — тяжёлые, уставшие, сдерживающие боль, будто за каждым вдохом стоит усилие не сорваться. — Что? — голос сорвался. — Рен У, ты... тебе нужна помощь! Срочная помощь! Тот слабо усмехнулся, уголком губ, как всегда, будто иронизируя над самим собой. — Ты уверен, что мне… помогут там? — хрипло произнёс он. Эта фраза будто отрезала всё. Воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Чонгук застыл, сжав зубы так, что скулы свело. Он хотел возразить — крикнуть, что чушь, что нельзя терять время, — но слова застряли где-то в горле. Чонгук опустил глаза, выдохнул. Несколько секунд стояла тяжёлая тишина. Он судорожно искал хоть какое-то решение — любое. Но вариантов не было. — Тогда… — голос едва вышел, тихо, почти беззвучно, — тогда ко мне. Он сказал это так, будто сам себе подписывал приговор. — У меня… недалеко. Ты сможешь дойти? Рен У моргнул, кивнул. Медленно, тяжело. Чонгук чуть не лишился дыхания, когда тот попытался подняться. Рен У опёрся на руку, но тело не слушалось — ноги подломились, и он пошатнулся. — Эй-эй, стой! — Чонгук тут же подхватил его, удерживая под плечи. Он чувствовал, насколько тот горячий, как бешено стучит сердце под его ладонью. Сил у Рен У почти не осталось, но он всё равно упорно пытался идти, будто стыдился слабости. — Я… смогу… — пробормотал он. — Молчать, — рявкнул Чонгук неожиданно резко, и сам удивился, как звенит голос. — Сейчас ты просто идёшь. Или хотя бы стараешься. Остальное я сделаю. Он подхватил его под руку, почти неся на себе. Прохожие шептались, кто-то тянулся с телефоном, кто-то звал скорую. — Я врач! Всё под контролем! Разойдитесь! — выкрикнул он. Толпа нехотя попятилась, кто-то пробурчал что-то в ответ, но все замерли, глядя, как он тянет на себе мужчину. Рен У шатался, дыхание было рваным, хриплым. Он сжимал пальцами плече Чонгука, будто только это удерживало его в реальности. Голова его всё чаще клонилась вниз, взгляд мутнел. — Эй… — Чонгук потряс его. — Не вздумай отключаться, слышишь? Почти пришли. Совсем рядом. Рен У моргнул, губы дрогнули в слабой усмешке. — Ты… слишком… громкий, — прошептал он, едва двигая губами. Они шагали по пустынной улице, оставляя за собой тёмный след дождевой воды и крови. Чонгук чувствовал, как под ним подгибаются ноги, как мокрая одежда липнет к телу, как холод пронизывает до костей — но внутри всё горело. Чонгук почти ввалился в подъезд, таща Рен У за плечо. Тяжёлое, обмякшее тело скользило, и он чувствовал, как ноги мужчины подгибаются, как он едва удерживает равновесие. Дождь всё ещё стучал по стеклу входной двери, гулкий, мерный — словно считал секунды, пока жизнь утекала сквозь пальцы. — Держись, пожалуйста… — выдохнул он, задыхаясь сам, когда наконец дотащил его до лифта. Он втащил Рен У внутрь, нажал на кнопку, и кабина поехала вверх. Свет в ней был тусклый, жёлтый, отливающий в серый. Рен У опёрся спиной о стену, глаза полузакрыты, дыхание неровное, будто рваное. На губах запеклась кровь. — Ещё немного… слышишь? Ещё чуть-чуть, — почти умолял Чонгук, сжимая его запястье. Рен У едва повернул голову. Губы дрогнули, будто он хотел сказать что-то, но сначала только выдохнул — длинно, тяжело. Потом всё-таки прошептал: — Прости… что опоздал. Чонгук замер, потом судорожно выдохнул, резко, с надрывом: — Сейчас точно не время, понял? Лифт дернулся, остановился. Он почти волоком вытянул Рен У из кабины и повёл к своей двери. Руки дрожали, пальцы не слушались — ключ не попадал в замок, звякал, скользил, падал. Сердце грохотало в груди. — Да чтоб тебя… — выдохнул он, чувствуя, как паника захлёстывает, будто волна. Позади — тихий, надорванный стон. Рен У тяжело дышал, опираясь ладонью о стену. На лице — боль и извинение, будто ему стыдно за то, что заставил Чонгука видеть это. Наконец щёлкнул замок. Дверь распахнулась. Чонгук рывком втянул его внутрь, едва успев захлопнуть дверь ногой, как вдруг Рен У пошатнулся, глаза закатились, и он, будто кукла с перерезанными нитями, рухнул вниз. — Рен У! — сорвалось с губ Чонгука. Он рухнул на колени рядом, ладони тут же скользнули к шее, к груди. Пульс! Есть. Слабый, но есть. Он дышит. Он жив. Чонгук сжал зубы, сдерживая дрожь, и тут же действовал. Он схватил Рен У под руки, втащил глубже в квартиру, оставляя за собой длинный, размазанный кровавый след по полу. — Потерпи… потерпи, чёрт тебя дери… — шептал он, как заклинание. На полу, посреди гостиной, он уложил его на спину, подложив под плечи подушку, чтобы дыхание было ровнее. Затем вскочил, подбежал к ванной. Вода зашипела в кране, руки обожгло горячим, потом холодным — он мыл их до боли, быстро, машинально, будто тело само знало, что делать. Стерильность. Концентрация. Не думать. Не паниковать. Он вернулся к Рен У уже с аптечкой, медицинскими ножницами, салфетками, антисептиками, перчатками. Всё — из его домашнего набора, собранного когда-то «на всякий случай». Рубашка разошлась под лезвием ножниц, и под ней показалось тело — тёплое, бледное, с пятнами крови и теми самыми татуировками, что он заметил раньше. Но теперь Чонгук не мог позволить себе даже взгляда лишнего. Он быстро оценил раны. Пуля. Бок, чуть ниже рёбер. Входное отверстие небольшое, но кровь сочилась упорно. Внутри застряла — глубоко. Нога Рен У была... чудовищно обработана. Чонгук смотрел на это — и чувствовал, как холодеют пальцы. Штанина распорота, кожа на бедре — скобки, металлические, строительные, тугие. Местами они уже расходились, в одном месте под ними сочилась кровь. Кожа вокруг покраснела и припухла. — Господи… — выдохнул Чонгук. Голос дрогнул. — Как ты вообще дошёл?.. Он заставил себя отвести взгляд от ноги. Сейчас — не она. Главное — бок. Он выдохнул, опустился ниже, обнажая рану. Пуля вошла чисто, но глубоко. Кровь выступала лениво, вязко. Рядом — синяк, тень ожога. Возможно, рикошет. — Так… спокойно… — шептал он себе, будто пытаясь убедить не руки, а мозг. — Ты делал это сотни раз. Это просто человек. Просто рана. Просто кровь. Но это не был «просто человек». Это был Рен У. Сердце грохотало. Он стер кровь, осмотрел края, подцепил пинцетом. Глубоко. Придётся лезть. Он втянул воздух и начал. Пуля сидела, как застрявший осколок судьбы. Чонгук работал быстро, почти без колебаний, но с каждым миллиметром чувствовал, как дыхание становится тяжелее. В голове звенело: только не глубже, не заденешь сосуд, не дай Бог… Металл звякнул о лоток. Он вытащил её. Маленькая, блестящая, с зазубринами. Пуля, из-за которой человек едва не умер. — Есть… — прошептал он и сразу же вернулся к делу. Обработка. Антисептик, шов, повязка. Движения — отточенные, как будто руки сами знали ритм. Но внутри всё дрожало. Каждый раз, когда он прикасался к коже, чувствовал под пальцами тепло, живое, настоящее. — Всё. Всё… — выдохнул он, чувствуя, как напряжение отступает хоть на шаг. — Бок закончен. Он перевёл взгляд на ногу. И снова внутри что-то сжалось. Чонгук аккуратно снял старую повязку, разворачивая слой за слоем — изолента, грязная тряпка, под которой выступала запёкшаяся кровь. И вот — сама рана. От колена до бедра, глубоко, до кости. Края смыкались благодаря скобам, но всё вокруг — воспалено, неровно. Местами — ожоговые следы. Он сразу понял — горелка. Запах железа и палёного мяса стоял в воздухе, густой, липкий. Чонгук на мгновение закрыл глаза. Он врач. Он должен. Но боже, как же тяжело было просто смотреть. Он начал аккуратно снимать скобки. Одна за другой. Металл звенел, кожа подрагивала. Каждое движение — будто вырывал заново. — Потерпи… потерпи, — шептал он, хотя Рен У был без сознания. Он проверил артерию. Цела. Обработал края, наложил антисептик. Пальцы дрожали, но он держался. И снова — игла, нитка, шов за швом, ровно, аккуратно. Монотонно, будто он в операционной. Только тут — на полу, в собственной квартире, с пульсирующим страхом под кожей. Наконец он откинулся назад, чувствуя, как ломит спину. Рана была чистая, зашитая, перевязанная. Он аккуратно вытянул ноги, провёл рукой по лицу. Пальцы в крови. Потом вытер ладонь о полотенце и посмотрел на мужчину, который всё ещё лежал, тихо, с едва заметным движением грудной клетки. Чонгук медленно снял с Рен У пиджак, затем разрезал ножницами рубашку, насквозь пропитанную кровью и грязью. Ткань прилипала к коже, и каждое движение отзывалось у мужчины тихим, сдавленным стоном. Когда одежда наконец упала на пол, Чонгук застыл. Он не ожидал этого. Не был готов. На теле Рен У не осталось живого места. Каждый дюйм кожи был отмечен — глубокими старыми рубцами, тонкими белыми линиями, ожогами, следами от ножей, пуль и чего-то, что Чонгуку даже страшно было представить. Где-то пересекались шрамы, где-то их перекрывали черные татуировки. Словно само тело Рен У — это его история, вытатуированная и вырезанная ножами одновременно. Чонгук сглотнул. Его пальцы дрожали, когда он осторожно стянул с Рен У остатки одежды, чувствуя, как холод пробегает по коже. Он врач, он видел многое. Но не видел такого. Он тихо втянул воздух и поднялся, уходя в ванную. Вернулся через минуту — с ведром тёплой воды и чистой тряпкой. Присел рядом, обмакнул ткань, выжал, провёл по груди Рен У, смывая кровь, пыль и пот. Каждое движение было медленным, осторожным, как будто любое неловкое прикосновение может снова причинить боль. Он промывал кожу, менял воду, снова промывал. Следы крови растекались по полу, оставляя под его коленями бурые разводы. В квартире стояла почти тишина. Только тиканье настенных часов, равномерное, мерное, как чужое сердце. И от двери — тянулся неровный, прерывистый след крови, тонкой змейкой вёл вглубь квартиры.

***

5 дня спустя

Зал собраний встретил их тем же холодом, с каким когда-то принимал великие решения — и столь же равнодушно. Тяжёлые стены, тёмное дерево, приглушённый блеск золота — всё казалось слишком плотным, будто воздух сам пропитался властью, разложением и ожиданием чьей-то крови. Во главе длинного стола сидел Квон Чхоль. Прямая спина, руки спокойно сложены на столешнице, взгляд медленный, размеренный. Его присутствие ощущалось почти физически — не требовалось ни голоса, ни жеста, чтобы зал погрузился в безмолвие. Даже дыхание казалось здесь лишним. Квон Ен, безупречно выпрямленный, сдержанный, с видом человека, который уже мысленно распределяет власть, даже если ещё не получил её. На его лице не дрогнуло ни одно выражение, хотя глаза внимательно отмечали каждое слово, сказанное в зале. Квон Хен Ук, сидел, лениво закинув ногу на ногу, вертя в руках серебристую зажигалку. Металл поблёскивал в тусклом свете, отражая алое сияние рубиновых глаз ворона на стуле Рен У. Хен Ук зевнул, прикрыв рот ладонью, и на мгновение его глаза, полные скуки и насмешки, скользнули по собравшимся. — Какое, простите, у нас сегодня заседание? — пробормотал он негромко, подкидывая зажигалку в воздух. — Делёжка трупа или чтение завещания? Никто не ответил. Лишь старейшины, советники и главы территорий — те, кто держал под собой куски клана, клубы, кварталы, склады и порты — молча переглядывались, подыскивая удобный момент, чтобы высказаться. Первым заговорил Ли Джон Хо — старший управляющий портами Пусана. Его голос был ровным, но в каждом слове чувствовался холодный расчёт: — Мы не можем оставить запад без надзора. После исчезновения Квон Рен У на его территории — хаос. Контрабандисты из Чеджу перешли на сторону других домов. Портовые маршруты под угрозой. Если не вмешаемся, клан потеряет влияние. — Верно, — подхватил Пак Сон Мин, сидящий чуть дальше. — Говорят, часть группировок уже присягнула другим семьям. Люди рвут власть между собой. Если не назначить нового управляющего, территория утонет в крови. — Хм. — Хен Ук выдохнул дым, не поднимая глаз. — Будто крови там и раньше не было. Квон Ен скосил на него взгляд, но промолчал. Следом слово взял Кан Чжин Вук из Кванджу, аккуратно сложив ладони: — Я предлагаю передать управление западом мне. На время, пока не восстановится порядок. У меня достаточно людей, чтобы удержать контроль и наладить торговлю. — Конечно, — усмехнулся Юн Со Джин из Инчхона, — а потом ты так “временно” останешься там навсегда. К тому же, как так вышло, что все так быстро все узнали? — Это вы о себе говорите? — с хищной улыбкой ответил Чжин Вук. — Ваши люди уже поставляют оружие через западный канал, хотя формально это территория Квон Рен У. Раздался ропот. Несколько советников задвигались на местах, кто-то кашлянул, кто-то тихо усмехнулся. Воздух наполнился гулким напряжением — как перед грозой. Квон Чхоль не шевелился. Он просто слушал. Тяжёлый взгляд медленно скользил по лицам собравшихся. Никто не смел говорить слишком громко. — Есть и другой вариант, — негромко подал голос один из старейшин, Чон Мён Ги, седовласый, с тонкими пальцами и мерцающими глазами. — Передать запад Квон Ену. Он знает структуру, умеет действовать в рамках закона рода. — Я не против, — ответил Ен спокойно, но глаза его вспыхнули на мгновение. — Я восстановлю порядок, приведу улицы к дисциплине. Но... — он на секунду взглянул на пустой стул напротив, — не хотелось бы, чтобы это выглядело как захват. — Это уже выглядит как захват. — протянул Хен Ук, играя пламенем зажигалки. — Его нет, — резко ответил один из советников, Пак Джи Хён, сидящий чуть поодаль, — и никто не знает, жив ли он вообще. Запад — без хозяина. Люди гибнут. Это недопустимо. — Недопустимо? — Хен Ук поднял глаза, и в уголках губ мелькнула улыбка. — Ты говоришь о недопустимом в семье, где трое из пяти сидящих за этим столом держали в подвалах живьём своих конкурентов. В зале на миг воцарилась гробовая тишина. Кто-то отвёл взгляд, кто-то нервно провёл рукой по галстуку. Только Квон Чхоль остался неподвижным. Он медленно поднялся. Его пальцы коснулись стола, словно проверяя, всё ли ещё под контролем. — Довольно, — сказал он тихо, но голос прозвучал так, что эхо разошлось по всему залу. Он обвёл всех взглядом, останавливаясь на каждом лице, как будто просвечивая их изнутри. — Каждый из вас сказал своё слово. Каждый из вас желает власти, потому что считает, что может удержать порядок лучше, чем тот, кто строил его с нуля. Он посмотрел на пустой стул Рен У. Свет свечей отразился в глазах ворона, и рубины вспыхнули алым, будто ответили на взгляд хозяина зала. — Но пока этот стул пустует, — продолжил Чхоль медленно, — решение остаётся за мной. Он выпрямился, спина его казалась стеной, тенью власти, старой, как сам род Квон. — До тех пор, пока не будет доказано, что Квон Рен У мёртв, запад остаётся под его именем. Любая попытка вмешательства будет считаться изменой. — Но, господин... — начал один из советников. — Тише. — Голос Чхоля стал ледяным. — Я сказал — до подтверждения. Звук зажигалки щёлкнул вновь. Хен Ук лениво усмехнулся, откинувшись в кресле. Ен молча сжал ладонь, скрывая раздражение.

***

Банкетный зал встретил их теплом — искусственным, золочёным и настороженным. Здесь свет падал иначе: свечи в хрустальных люстрах бросали на стены мягкие тени, а лёгкий гул — шёпот ткани, звон стекла, шаги — наполнял пространство не меньше, чем голоса. Прислуга, выстроенная в ровные ряды, стояла по стойке смирно; официантки в строгих чёрных платьях, вуалью лёгкой улыбки на губах, раскладывали фужеры и блюда. Всё должно было выглядеть как праздник — но праздник был устроен для торговли и обмена помыслов, не для радости. Хен Ук шнырял меж официанток, как рыбак между причалов. Он был в своём элементе: без лишней официальности, с лёгкой ленью в походке, словно не замечая взглядов, но ловко, почти игриво, отхватывая бутылку за бутылкой. Где-то на другом конце зала смешок, звон серебра, и — уже через мгновение — в его руках оказывался новый бокал. Он подносил его к губам, хмурился от вкуса дешёвой горькой настойки, и хмыкал удовлетворённо: алкоголь быстро разгонял скуку и делал разговоры проще. Он не прятал, что напивается. Наоборот — это было его физиономией: в полусонном, полубдительном состоянии рождаются шутки, а вино делает их едкими. Он шутил с официантками, помогал им сменить поднос, хватал бутылку из-под носа у одного из портье и, не теряя грации, наливая, протягивал бокал советнику, проходившему мимо. Никто не удивлялся — с Хен Уком всегда было так. Он был той самой «диким» нотой в гармонии клана, которую либо принимали, либо использовали. Трое советников, которых всё это время можно было заметить по взгляду, смутной улыбке и постоянному счёту возможностей в голове, стояли чуть в стороне от стола — не близко, но и не настолько далеко, чтобы их не слышали. Они были важнее массовки; их лица говорили о выдержанности и осторожности, а одежда — о структуре и примете власти. Первый — Кан Чжин Вук — вечно вылепленный, аккуратно причёсанный, с холодным блеском в глазах. Второй — Чон Мён Ги — старый волк совета. Его седина и тонкие пальцы придавали ему вид человека, который видел больше, чем говорит. Он часто улыбался едва заметно, прежде чем произнести самые разгадочные фразы, и в этих улыбках скрывалась хитрость. Третий — Пак Джи Хён — внешне ленивый, слегка сутулый, с глазами, в которых таилась настороженная сталь. Его репутация была за плечами: стратег, способный придать смерти форму политики. Они подошли к Хен Уку плавно. — Хен Ук, — начал Кан, голос его был тёплым, но в этой теплоте слышался расчёт, — что ты думаешь о том, чтобы... взять на себя временное управление на западе? Ты знаешь его улицы, ты знаешь людей. Хен Ук пожевал дужку фужера, посмотрел на них поверх полуопущенных век и фыркнул: — Мне плевать, — сказал он ровно. Чон Мён Ги мягко, почти по-отечески, продолжил в том же ключе: — Мы ведь все за одно, не правда ли? За порядок, за сохранение рода... Есть способы, которыми можно добиться большего. Для всех. Временное управление — мало ли что. Хен Ук в ответ только усмехнулся, ловя ловким жестом ещё один бокал. Тогда Пак Джи Хён, тот самый статный, опытный, тот, чей голос всегда звучал, как весы перед решительной чашей, шагнул вперёд и произнёс так, будто взвешивал каждое слово: — А если бы... Квон Рен У был жив? Хен Ук вздернул бровь. В комнате на секунду потянуло северным ветром — как будто вопрос сам по себе был холодным. — И что? — пробормотал он. Пак улыбнулся нешироко, и в его глазах мелькнуло что-то: — Ты бы обрадовался? Ведь всё же — родной сын. Разве не приятно, когда дом крепок? Когда род держит всё под одним началом? Или ты рад, что его нет? Слово «сын» прозвучало в зале иначе — мягко, почти дерзко, и Хен Ук скривил лицо, будто вкусил ложь. Он поморщился и фыркнул: — И что? — его рот вытянулся в презрительной усмешке. — Сын — слово, которое не значит ничего. Кан сделался чуть ближе, голос его стал ещё ласковее, но за этой ласковостью слышалась сталь: — Подумай логически. Мы все знаем, что без хозяина запад дрейфует. Мы можем поделить — и у тебя будет не временный контроль, а своя точка силы. Новый клуб, новые люди, новые доходы. Ты помог бы убедить Чхоля, что Рен У мёртв, или помочь найти его... «труп». И взамен — твой клуб, полностью. Не временно. Твой. Тишина осела, как пыль после взрыва. В воздухе повисло то, что не произносят вслух: предложение, окрашенное в удобный цвет выгоды и безразличия. Хен Ук замер, глядя на мужчину, и ухмыльнулся, подбирая слова как игральные карты. Он вглядывался в их лица, читая в них расчёт. Хен Ук посмотрел на пустой бокал в своей руке. Официант прошёл рядом, не задерживаясь. Хен Ук схватил бокал с подноса, поднял его и сделал тост. — Тогда — за новый клуб, — сказал он, и в его голосе не было ни оттенка сомнения. Он салютнул мужчинам, и это было согласие. — Отлично, — прошептал Кан. — Мы начнём подготовку. Всё должно быть аккуратно. Чхоль не должен думать, что решение навязано. Это должно выглядеть как факт. Официант, едва заметно склонив голову, прошёл вдоль длинного стола. Пальцы уверенно держали поднос, шаги — лёгкие, точные, не выдающие ни волнения, ни цели. Когда он миновал группу советников и исчез за распахнутыми дверями, его силуэт будто растворился в мягком шуме банкетного зала. Он вошёл в кухню, где воздух был плотным от пара и запаха жареного мяса. Люди сновали между плитами, крики поваров перекрывали гул кастрюль. Официант поставил поднос на боковой столик и прошёл мимо, как будто просто выполнял поручение. Ни один взгляд не задержался на нём. Он прошёл между столами, скользнул вглубь помещения, туда, где начинались узкие коридоры для персонала. За поворотом никого не было. Он развязал фартук, снял бабочку, аккуратно свернул и выбросил всё это в стоящую у стены корзину. Под униформой — обычная чёрная рубашка и брюки. Выйдя к чёрному ходу, он накинул на плечо пиджак, словно просто вышел подышать. У двери стояли двое охранников. Один повернулся спиной, другой нарочно заговорил с ним, притворяясь, что не замечает. Подкупленные — они сделали всё как договорено. Парень прошёл мимо, насвистывая короткую мелодию, даже не глянув в их сторону. Дверь за его спиной закрылась, и шум банкетного зала остался внутри, будто другого мира. Снаружи было тихо. Влажный воздух ночи пах листвой и бензином. У края дороги стояла старая машина — потёртая, с облупившейся краской, но двигатель работал ровно. Он сел на переднее сиденье, и в салоне его встретила женщина с короткими тёмными волосами и чупа-чупсом, торчащим изо рта. — Ну наконец-то, — протянула она, чуть прищурившись. — Что так долго? — Работа, — лениво усмехнулся парень, взъерошив волосы и откинувшись на спинку. Его идеальная укладка тут же превратилась в небрежный беспорядок. — Кажется, нашему боссу пора просыпаться. Женщина приподняла бровь, вытащила чупа-чупс и ткнула им в сторону парня. — Сун Ен, ты придурок. Прекращай говорить загадками. Прямо сказать — влом? Он усмехнулся уголком рта, глядя в окно. — Если бы я говорил прямо, тебе было бы скучно. Женщина закатила глаза, вернула чупа-чупс в рот и завела машину. Фары выхватили из темноты гравийную дорогу, и двигатель мягко загудел. Машина двинулась, оставляя позади особняк, в котором всё ещё звучали тосты и смех.

***

В аптеке было душно. Воздух пах лекарствами, спиртом и чем-то тяжёлым, оседающим в горле. Чонгук стоял между рядами, держа в одной руке корзинку, а другой шаря по полке, выуживая нужное. Перекись, бинты, антисептики, обезболивающее, антибиотики — всё, что только может пригодиться. Он проверял каждую упаковку дважды, будто от этого зависела чья-то жизнь. Хотя, собственно, так и было. Он нахмурился, глядя на ценник. Щёлкнул языком, бросил всё в корзину и потянулся за следующей пачкой марлевых салфеток. Деньги уже не имели значения. Всё, что он откладывал на аренду, на новую куртку, на хоть какие-то мелочи для себя — всё ушло в аптеку и ближайшие продуктовые лавки. Кассир привычно пробила покупки, не задавая вопросов. Чонгук едва заметно кивнул, сунул в карман чек и вышел под моросящий дождь. Сумка оттягивала руку, но он даже не замечал. Шёл быстро, почти бегом. В голове крутилось только одно — вернуться. Проверить. Убедиться, что дыхание ровное, что температура не поднялась, что бинты не промокли. Он остановился у дверей круглосуточного магазина, взял пару бутылок воды, пачку соли и сахар — из этого он делал раствор, когда капельница переставала справляться. Медикаменты закончились, но он не сдавался. Когда добрался до дома, он толкнул дверь, вошёл и сразу притих. Тихо. Только дыхание, прерывистое, слабое, но всё же — дыхание. Чонгук сбросил куртку, прошёл в комнату. Рен У лежал там, где он его оставил — на кровати, под простынёй, с повязками, которые уже потемнели от крови. Щёки впали, кожа стала почти серой. — Я вернулся, — прошептал Чонгук, будто боясь разбудить. Он поставил сумку на стол и начал разбирать всё по порядку. Новые бинты, растворы, стерильные перчатки. Всё это выложил аккуратно, чтобы не тратить лишние секунды, когда начнёт перевязку. Он поднёс руку к лбу мужчины — горячо. — Чёрт. — выдохнул тихо. Затем включил настольную лампу, собрал всё нужное и опустился рядом. Его движения были уверенные, отточенные, но за этой уверенностью чувствовалось изнеможение. Три дня без сна, без отдыха. Он ел на бегу, спал у изголовья, слушая дыхание. Иногда он ловил себя на том, что говорит вслух, просто чтобы не сойти с ума от тишины. — Знаешь, Рен У… если ты ещё раз полезешь под пули, я тебе сам потом переломаю ноги. — Сказал почти шёпотом, обрабатывая рану. — Хотя ладно… ты ж всё равно не послушаешь. Он прикусил губу, аккуратно накладывая свежие повязки. Каждое движение отзывалось усталостью, но останавливаться он не мог. Потом сел рядом, облокотился о край кровати и закрыл глаза, позволив себе пару секунд покоя. Только пару. — Проснись уже, а? — выдохнул он, глядя на неподвижное лицо. — Я больше не знаю, что ещё делать. Тишина. И только равномерное, чуть слышное дыхание. Чонгук провёл ладонью по лицу, глубоко вздохнул и снова взялся за бинты. Он не собирался сдаваться. Не после всего, через что уже прошёл. Телефон завибрировал так резко, что Чонгук едва не выронил систему с капельницей. Он подскочил, схватил его со стола — экран вспыхнул именем Тэхен. — Да… — выдохнул он, прикладывая трубку к уху и опускаясь на край кровати. Голос друга раздался сразу, торопливо, с явным беспокойством: — Чонгук, ты где?! Ты уже три часа должен быть на смене! Нам тут людей не хватает, а ты даже не отвечаешь! Чонгук прикрыл глаза, устало провёл ладонью по лицу. — Я… да, прости, — голос звучал хрипло, будто сквозь песок. — Сейчас приду. Просто… небольшие проблемы дома. — Проблемы? — в голосе Тэхена послышалось сомнение, но потом — вздох. — Ладно, только поторопись, а? — Да… конечно, — выдохнул он, глядя на неподвижного Рен У. — Сейчас буду. Он отключил звонок, опустил телефон на стол и задержался на секунду. Секунда тишины. Только ровное, тяжёлое дыхание с кровати. Чонгук провёл взглядом по мужчине — проверил, что капельница капает ровно, бинты не промокли, температура не поднялась. Подложил полотенце под руку, поправил одеяло, машинально проверил пульс. Сердце билось. Слабо, но стабильно. — Держись, — прошептал он почти беззвучно. — Я скоро вернусь, ладно? Не вздумай мне тут чудить. Он вскочил, начал метаться по комнате, собираясь. Белая футболка — на ходу, волосы небрежно пригладил рукой, аптечку с остатками лекарств сунул под кровать. Обулся, проверил взглядом дверь, обернулся ещё раз, будто не решаясь уйти. Рен У не шелохнулся. Чонгук сжал губы, вдохнул глубже и выскользнул наружу. На улице воздух ударил холодом, дождь снова начал накрапывать. Он шёл быстро, почти бежал, держась за лямку сумки, что врезалась в плечо. Тело будто стало чужим — движения резкие, механические. Усталость стояла в каждом шаге, в каждом вздохе. Мимо проносились машины, люди, голоса — всё будто в тумане. Он ловил себя на том, что не различает, где идёт, просто доверяя привычному пути. На перекрёстке его пошатнуло. Мир вдруг поплыл, звук стал приглушённым, как под водой. Сердце сбилось с ритма, ладони вспотели. Он остановился посреди дороги, на секунду потеряв равновесие. Вдох. Выдох. Он встряхнул головой, зажмурился, стараясь вернуть резкость в зрение. — Не сейчас… — прошептал тихо, выпрямляясь. Стиснув зубы, он снова побежал. Чонгук влетел в здание, едва не сшибая плечом автоматическую дверь. В нос ударил запах антисептика, холодный воздух кондиционеров и приглушённый гул больничного коридора. Он пробежал мимо стойки регистрации, не обращая внимания на удивлённые взгляды коллег. — Чон! — кто-то окликнул его. Он махнул рукой, не останавливаясь. В раздевалке быстро сорвал с себя куртку, переобулся, накинул белый халат — криво застегнул пуговицы, даже не глядя в зеркало. Волосы, чуть влажные от бега, прилипли к лбу. Он провёл рукой по лицу, вдохнул и выдохнул — привычный ритуал перед сменой. Дальше — пост. Он выскочил в коридор, и тут же на него налетел Тэхен. Тот выглядел, как обычно, ярко и слишком бодро для утренней смены. Но в глазах — тревога. — Чонгук! — он нахмурился, быстро оглядев друга с головы до ног. — Ты вообще спал? Ты на себя не похож! Щёки впали, глаза… чёрт, ты как зомби. Что происходит? Чонгук чуть улыбнулся, поправляя бейджик. — Всё в порядке, Тэхен. Просто… немного устал. — «Немного»? — передразнил Тэхен, подбоченившись. — Да ты выглядишь так, будто дрался с грузовиком. Возьми отпуск, серьёзно. Хосок тебя прикроет, я договорюсь. — Не надо, — отмахнулся Чонгук, проходя мимо. — Мне лучше работать. Тэхен посмотрел ему вслед, потом закатил глаза и буркнул под нос: — Конечно, лучше. Пока не рухнешь прямо на пациента. С тех пор весь день он буквально не отходил от Чонгука. Стоило появиться сложному случаю — Тэхен уже тут, ловко перехватывая историю болезни из рук друга: — Не-не, ты иди бинтуй бабушке руку, я сам тут всё сделаю. — Но… — Без «но». Иди. Он шустро кружил по отделению, как наседка вокруг утёнка, при этом ухитряясь шутить, улыбаться пациентам и всё время коситься на Чонгука. Чонгук работал на автомате — двигался быстро, уверенно, но без искры. Под глазами залегли тени, движения стали точными, почти машинальными. Только иногда он задерживался у окна, будто вырываясь из этого ритма, и взгляд его становился далёким. — Эй, — Тэхен щёлкнул пальцами перед его лицом. — Не спи на ходу. Обед. — У меня обход через… — Обед! — рявкнул Тэхен, хватая его за локоть. — Пошли. Чонгук не стал спорить. В столовой было шумно — запах жареного риса, гул голосов, звон посуды. Тэхен уверенно пододвинул поднос, взял две тарелки и начал накладывать еду — щедро, будто кормит целую семью. — Ешь мясо. Много белка, тебе надо. И овощи тоже. Он ткнул ложкой в сторону салата. — И не смей говорить, что не голоден. Я всё оплатил, так что обязан съесть. Чонгук невольно усмехнулся, глядя, как тот бурчит, словно старшая сестра. — Ты как мама, честное слово. — А ты как ребёнок, — огрызнулся Тэхен, ставя перед ним стакан воды. — Без присмотра — сразу в упадок. Чонгук тихо засмеялся, покачав головой, и впервые за последние дни позволил себе расслабиться хоть на пару минут. Он взял ложку, посмотрел на еду, вдохнул запах и вдруг понял, как сильно проголодался. Тэхен сидел напротив, наблюдая за ним с притворным равнодушием, но уголки его губ подрагивали — облегчение было слишком заметным. Чонгук ел так, будто в последний раз держал ложку в руках неделю назад. Каждый кусок казался спасением. Горячий рис, чуть пересоленный суп — всё шло без разбора. Он едва успевал жевать, лишь время от времени поднимая глаза на Тэхена, который с удовлетворением наблюдал, как друг наконец-то ест по-человечески. — Вот так, — довольно хмыкнул Тэхен, откинувшись на спинку стула. — Я бы ещё фото сделал — редкий кадр. Чонгук и еда. Тот только буркнул в ответ, не поднимая головы. Щёки надуты, ложка мелькает, глаза прикрыты от удовольствия. Он был голоден до отчаяния, и желудок благодарно отзывался на каждый кусок. Но вдруг Тэхен замолк. Его взгляд соскользнул куда-то за плечо Чонгука, нахмурился, будто заметил что-то неуместное. — Эй, — пробормотал он, не отводя взгляда. — Это кто там?.. Чонгук, всё ещё жуя, обернулся. И замер. У входа в столовую стояла Чон Эхван — в безупречно выглаженном халате, с привычной улыбкой, но рядом с ней… Двое мужчин. В строгих костюмах, слишком дорогих для простых посетителей, и слишком неуместных для больницы. Они шли чуть позади, и всё в них — осанка, взгляд, походка — кричало о принадлежности к совсем другому миру. К миру, откуда пришёл Рен У. Эхван с улыбкой что-то им говорила, делая приглашающий жест рукой — и вместе они свернули в один из боковых коридоров, ведущих к административной части. — Это что за типы? — нахмурился Тэхен, тихо, вполголоса. Чонгук сглотнул. Грудь сжалась. В висках ударила кровь. — Чонгук? — Тэхен подался вперёд. Но тот уже вскочил. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Стул отлетел назад, и не успев даже проглотить последний кусок, Чонгук рванул через зал — между столами, мимо удивлённых коллег, в сторону того коридора, куда скрылась Эхван. — Эй! — шикнул Тэхен, вскочив следом. — Да подожди ты! Он догнал друга у выхода из столовой, но тот уже осторожно выглядывал из-за угла. Коридор уходил дальше, поворачивал — и оттуда доносились приглушённые голоса. Они затаились. — …средь бела дня, — раздражённо говорила Эхван. — Вы хоть понимаете, где вы? Здесь пациенты, персонал! — Дело срочное, — раздался грубый мужской голос. Хриплый, с тягучим, угрожающим тоном. — Боссу нужен этот грёбаный Рен У. На блюдце. И живым, или хотя бы с доказательством, что он подох. Сердце Чонгука упало. Он сжал кулаки, не замечая, как дрожат пальцы. Эхван раздражённо вздохнула: — Повторяю, в нашей больнице его нет. Если бы был, вы бы уже знали. У нас всё под контролем. — Этот ублюдок, — проворчал второй мужчина. — Его нет ни в одной больнице Сеула. Ни в подпольных клиниках, ни в моргах. Какого дьявола, где он? Может, и правда сдох где-нибудь? Эхван фыркнула, сухо, безразлично: — Тогда вам повезло. Но если нет — ищите сами. Моя работа заканчивается на этих стенах. — Хм, — протянул один из них. — Ладно. Сами так сами. Послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Чонгук едва успел ухватить Тэхена за рукав и потянул его в сторону. Они нырнули в соседний проход и, затаив дыхание, прижались к стене. Шаги прошли мимо. Пахло одеколоном, сигарами и металлом. Только когда голоса стихли, Тэхен осторожно выдохнул: — Ты можешь мне объяснить, что это было? Чонгук не ответил. Губы побелели, пальцы сжались в кулаки. Он смотрел в ту сторону, куда ушли мужчины, и внутри всё холодело. Эти люди были опасны. И если они искали Рен У — значит, времени у него оставалось совсем немного. — Пойдём, — глухо сказал он, не глядя на Тэхена. — Куда? Чонгук вылетел из-за угла, почти врезавшись в тележку с инструментами, и понёсся по коридору, перепрыгивая через провода, стоявшие на полу. Белые стены мелькали перед глазами, как полосы света. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но он не останавливался. Позади слышались шаги — поспешные, тяжёлые. — Эй, ты можешь хоть раз объяснить, куда мы бежим?! — задыхаясь, крикнул Тэхен. — Что вообще с этим твоим Рен У? Это же он, да?! Тот самый?! Который приходил к тебе тогда?! Чонгук не ответил. Только ускорился. Повернул за угол, проскользнул мимо регистратуры, едва не сбив медсестру с подносом, и снова нырнул в боковой коридор. Тэхен ворчал, но не отставал: — Я вообще-то доктор, а не марафонец! Чонгук, ты слышишь меня?! — Потом! — бросил тот коротко, даже не оборачиваясь. Они пронеслись мимо молодой медсестры, что шла навстречу, и та, услышав имя, замерла. «Рен У?» — повторила про себя, нахмурившись. Повернула голову вслед убегающим врачам, медленно достала телефон из кармана. Секунду колебалась, потом всё же нажала на вызов. — Алло? — ответил мужской голос. — Это я. Кажется, я знаю кое-что…

***